Дикоросль

(всё по работе, но кто ж её, родимую, от жизни отделяет. Давно уже не.)

(1) Юлия Ященко. Русские опыты воспитания гениев. - М.: ДеЛибри, 2019;

(2) За стеной: литературный журнал. - № 1. - 2019.

Вообще же я думаю (в порядке персонального суеверия), что чем событие / явление крупнее, тем гуще и чернее тень, которую оно отбрасывает. Сицилия - такое мощное чувственное событие для среднемосковского человека, что, право, никакого (утраченного в Милане) чемодана не жалко - тем ещё более, что на самом деле его жалко. И вообще было бы странно, если бы за такое событие, перерастающее рамки московского обыденного воображения, с нас не взяли бы (Мировое Равновесие с нас не взяло бы) в той или иной крупной валюте, не обязательно денежной, и адекватнее всего как раз - не в денежной, а в чём-нибудь в той или иной степени невосполнимом. Это как-то даже естественно. А чтобы прочувствовали.

Зато на сетчатке моей золотой пятак, и не один, и точно хватит на всю длину потёмок.

(1) Золтан Бёсёрмени. Сиротство / Перевод с венгерского Ю. Гусева. - М.: Водолей, 2019;

(2) Александр Генис. Княгиня Гришка: Особенности национального застолья. - М.: АСТ: Редакция Елены Шубиной, 2019;

(3) Rigas laiks: Русское издание. - Осень 2019.

Всю жизнь, с ранних лет отчаянно завидовавши людям ярким и лёгким, гибким и пластичным, сочным и точным, чутко и внимательно на многое реагирующим, многое в себя вмещающим и удерживающим это внутри себя в цельности (это всё не разные качества подряд, а один их комплекс, внутри которого они все связаны друг с другом, обусловливают друг друга), всю жизнь думая и чувствуя – они, мол, настоящие и правильные, а я нет, они люди, а я не вполне, - приложила я какое-то, кажется, избыточное количество усилий к тому, чтобы такого человека из себя сделать. – Тогда как на самом-то деле, прежде всех примеров, бросающих мне, мнится, упрёк самим своим существованием, самим качеством этого щедрого, смелого, крупного существования, пропитанного солнцем и воздухом, - вот, прежде и помимо всех этих примеров хочется мне стянуться в точку созерцания – в человека-без-свойств, освобождённого от биографии и её обременяющих обстоятельств (где биография – там и вина, там и неудача) – и оттуда тихо, тихо внимать миру в его данности. Сохраняя между ним, прекрасным, и собою – большую-большую дистанцию.

Обожаю благословенную рутину, автоматизмами своими забирающую основную часть труда на себя, избавляющую нас от избытка энергетических и иных затрат и сохраняющую нам внутреннюю свободу. (Вопрос, «для чего» нужна внутренняя свобода, бессмыслен: ни «для чего», - внутренняя свобода ценна сама по себе. Она цель, а не инструмент, она даже прежде всех целей – которые все, все, в конечном счёте, инструментальны. Она человеку нужна для того, чтобы быть самим собой, без этого не будет и всего остального).

Ненавижу, ненавижу многократно идеализируемый «творческий труд», облепленный романтическими мифами о нём, - он снова и снова, никогда не достаточно ему, ставит человека под вопрос, он постоянно обдирает с человека защитные оболочки, и без того хрупкие, выставляя его голым красным мясом наружу. Этот самый «творческий» человек, мня в гордыне своей соперничать или хоть соработничать с Творцом, ничего другого не делает, как только уничтожает себя, а в качестве побочных эффектов загромождает и без того загромождённый мир своими продуктами.

Кто бы знал, как ненавижу я социальную самореализацию, какой это труд и стыд напрасный, с основным акцентом на слова «стыд» и «напрасный». Всё, что напоказ, в той или иной мере позорно, что показывает нам уже и само слово.

А может, лучшая победа над временем и тяготеньем – сами знаете что.

Владимир Глазов. Симфония еврейского древа Брестчины. - Брест: ОАО "Брестская типография", 2019.

После стоически-долгого перерыва робко, с замиранием сердца заглянула в "Фаланстер". В первые же минуты без сожаления оставила там дикую сумму. Немедленно бежала прочь дико довольная в ужасе.

(1) Дмитрий Замятин. Го оснег: Книга стихов. - М.: Книжное обозрение (АРГО-РИСК), 2019. - Книжный проект журнала "Воздух". - Вып. 87;

(2) Александр Иличевский. Воображение мира: эссе. - СПб.: Издательство Ивана Лимбаха, 2019;

(3) Лев Оборин. Часть ландшафта. - М.: Издательство АСТ, 2019. - (Эксклюзивное мнение);

(4) Дана Курская. Дача показаний. - М.: Новое время, 2018;

(5) Михаил Эпштейн. Постмодернизм в России. - СПб.: Азбука, Азбука-Аттикус, 2019. - (Новый культурный код);

(6) Михаил Гронас. Краткая история внимания. - М.: Новое издательство, 2019;

(7) Сергей Гандлевский. В сторону Новой Зеландии: путевые очерки. - М.: Издательство АСТ: CORPUS, 2019;

(8) Евгений Герф. Река быть. - М.: Виртуальная галерея, 2019. - (Культурный слой).

(так ли уж важно, по какому поводу. А хоть бы и без.)

Только то и любишь по-настоящему, чему есть телесный трепет в ответ, - если и контролируемый сознанием, то минимально (да и вообще – чем менее контролируемый, тем лучше; сознание частично, сколько бы ни разрасталось, сколько бы ни очаровывалось своими возможностями), во что вовлекаешься целиком, со всеми подробностями твоего смертно-несовершенного существа – и оно ликует и сокрушается, сокрушается и ликует навстречу любимому предмету (и это может быть что угодно, вплоть до предметов очень отвлечённых, хоть математика, вплоть до предметов, никакой любви недостойных, вплоть до, не знаю, каких-нибудь убогих пятиэтажек на окраине). Что ценишь без телесного трепета и противуразумного влечения, сколько бы им ни восхищаться, – то не о любви. О чём угодно, но не о ней.

Грызя и попирая плодородье,
жизнь милая идёт домой с гулянок.
Б.А.

Личность нужна для того, чтобы её преодолеть, выйти за её пределы, оставить за собой (перестать быть? – может быть). Правда, чтобы её преодолеть, нужно её прежде того вырастить, вскультивировать, иначе качественного преодоления не получится - или никакого вообще (не вскарабкавшись по лестнице – её не отбросишь). Один этап (становления-исчезновения – как целостного, связного процесса) человека тут необходим не менее другого, и остановка на первом этапе, безусловно важном, но только первом, бесконечно разрастание его (пусть даже с достижением несомненных тонкостей. сложностей, совершенств на этом пути) – несомненный показатель незрелости.

Зрелое – созревши – падает. И смешивается с землёй.

будучи спрошен в честь Хэллоуина о самых страшных книгах своей жизни? - ну примерно вот что:

https://prochtenie.org/texts/29985

Страшно от книг мне бывало только в детстве, притом в дошкольном (ну, мне тогда вообще от многого бывало страшно), позже, кажется, нет, — во всяком случае, не вспоминается. (Впрочем — сейчас вспомнила: где-то уже в школьные годы, в первой их, по-моему, половине, я заглянула в читавшийся кем-то из моих взрослых журнал «Иностранная литература» с романом Кэндзабуро Оэ «Объяли меня воды до души моей». Это был очень страшный текст, в конце которого герои погибали [я, собственно, помню теперь почти только это, — с тех пор не перечитывала, — да еще то, что дело происходило в закрытом помещении типа подземного бункера и что среди героев был слабоумный мальчик, — вот это было почему-то очень страшно], а особенно — его последняя фраза: «И за ним приходит та, что приходит за всеми людьми». Понятно было, о чем это, но особенно жутко было почему-то именно от того, что Она не названа прямо.)

В дошкольном же детстве жгуче-страшными были две книги, о, нет, даже три — только одна из них не совсем книга, а папка с репродукциями: жуткие на мой тогдашний взгляд большие репродукции Чюрлёниса — я не сомневалась, что «это про смерть». Одна из картин действительно называлась «Симфония похорон», но, по моему тогдашнему чувству, смерть там изображало все вообще (жуткий «Покой», темная гора с плачущими глазами, — разве это не Она? А страшная птица над младенцем, который тянется к одуванчику на вершине холма? — Это, конечно же, была Та, что залетела сюда из одной из самых жутких песен детства — «Темная ночь»: «Вот и сейчас / надо мною она / кру-жи-тся...»). Книги же вот какие: во-первых, «Маленький принц» Экзюпери — я была уверена, что Маленький принц в конце умер, его убила змея (сказавшая «Я разрешаю все загадки», и от этой фразы кровь стыла в жилах, — опять-таки, может быть, потому, что ничего не было названо прямо, — и понимание этого вытеснило все остальные чувства от книги). Самой же страшной была книга о ленинградской блокаде, которую я увидела на письменном столе у отчима в апреле 1972 года (мне шел седьмой год, читала я уже бойко). Это было так чудовищно, невыносимо страшно, как, наверное, ничто другое тогда. Мне впечатался в память ее внешний облик — он, собственно, меня тогда и привлек: книга была непохожа на обычные советские книги, потому что издана была эмигрантским издательством. У нее была голубая бумажная обложка, автора я запомнила как «К. Карстен», название — как «Блокада Ленинграда» (хотя тут не уверена), «издательство имени А. П. Чехова» (американское?), 1954 год. Я только заглянула туда — и страшно обожглась: там было что-то не вмещаемое сознанием, о людоедстве от голода, о трупах на улицах. Читать этого я не смогла; страшно хотелось, чтобы я этого не видела. Я долгое время боялась стола, на котором она лежала, проходила мимо него с внутренним замиранием, — пространство как бы сохраняло в себе ожог этого ужаса.

Вообще, человек к старости становится страшно богат – всё подряд начинает ценить, вплоть до воспоминаний о весеннем воздухе какого-нибудь 1971 года (это, значит, до школы ещё) (вот как оборачивается перед внутренним взором истинною истиной многократно обсмеянная ещё в детстве благобанальность из советской песни «мои года – моё богатство». Чёрт возьми, а ведь да, да, банальности – особенно самые банальные – они что-то знают. Все же карманы золотом набиты – куда ни глянь), и глупо-сентиментально-благодарен всему подряд (что, конечно, нельзя назвать реалистичным. Молодость видела правду – к которой всеми силами рвалась – совсем в другом, но у глупой молодости свои самообманы). Вот как защитные механизмы-то работают, стремясь создать стареющему человеку не только переносимый, но прямо-таки благоприятный внутренний климат. Перечеркнёшь это всё – жить же не захочется. – Понятно, что однажды надо будет это сделать: когда надо будет, чтобы уже не хотелось, чтобы не держало, чтобы легче было уходить. Пока рука не поднимается.



(Вот нашла картинку весны 1971 года, - примерно такое что-то и вспоминается, - только изнутри другой точки пространства. - 1971 год, Москва, пути Курского направления железной дороги.)

С. Гедройц [Самуил Лурье]. Полное собрание рецензий. - СПб.: Симпозиум, 2019.

Когда-то, исторически совсем ещё недавно, мечтала я о том, какое у меня может быть будущее. – Теперь – когда думать о будущем всё страшнее и альтернативы там – одна хуже другой, - мечтается мне о том, какое у меня могло быть прошлое (если бы не моя глупость, неумелость, слепота, да если бы вот ещё те или иные обстоятельства обернулись по-другому…). – Но мечтать всё равно приходится: человеку нужны альтернативы. Человек – это то, что не сводится к самому себе здесь-и-сейчас. Он в наименьшей степени то, что он здесь-и-сейчас. По-настоящему же он – вся совокупность неосуществлённого, со всей бесконечностью его измерений.

Неосуществлённое – во всей своей совокупности – затем именно и нужно: для бесконечности.

Отлынивая от работы (как-то слишком многое делаю я в этом формате – в том числе другую работу. А также третью, четвёртую, пятую… растеривая, растрачивая драгоценное вещество бытия), нашла дивную мысль в ФБ поэта Андрея Чемоданова: «Я недочеловек, и ничто недочеловеческое мне не чуждо». О, как это про меня.

Как понятно, близко и солидарно, как органично, родственно, тождественно мне всяческое неудачничество, всяческая неумелость, нелепость, тупиковость. Как мне со всем таким, в сущности, легко. Как мучительно, каким отрицающим меня чувствуется мне, так и не сдавшей экзамен жизни и уж не имеющей надежды его сдать, - всё, что кажется (может быть, ошибочно. Что мы знаем о других? – да ничего мы о них не знаем) гармоничным, сильным, ясным, жизнеспособным, счастливо-лёгким, счастливо- и крупно-точным. Как мне со всем этим невыносимо. С этим всем не знаешь не только, что делать. Не знаешь, как с этим, на фоне этого быть самой собой.

Впрочем, это как-то не очень знаешь вообще.

О, воздержанье от небытия
усильем –
жизнь

скоропись ольги балла. (О книгах: Письма Риты: Письма Маргариты Пуришинской к Леониду Аронзону / Сост.: О. Виноградова, И. Тарханова, Ф. Якубсон. — М.: Барбарис, 2019; Михаил Михеев. А.К. Гладков о поэтах, современниках и — немного о себе… (Из дневников и записных книжек). — М.: Издательский Дом ЯСК, 2019; Анастасия Цветаева. Невозвратные дали: дневники путешествий / Сост., предисл., коммент. Ст. Айдиняна; коммент. Г. Васильева, Д. Лосева, Г. Никитиной. — М.: Издательство АСТ, 2018. — (Письма и дневники) // Знамя. - № 10. - 2019. = http://znamlit.ru/publication.php?id=7421

Легко понимаю, за что можно не любить своё имя (я своё и не люблю, хотя, понятно, привыкла, обжилась и смирилась, но это другое): оно слишком конкретизирует человека, улавливает его одним уже звуковым сачком – но говоря о шлейфе ассоциаций, с каждым годом всё более тяжком, который за этой комбинацией звуков, накапливаясь, тянется. Пригнетает к земле. Припечатывает. Прибивает гвоздями. (Меня – жёлтометаллическими, латунными. Кого как.)

Ускользнуть бы. Ускользнуть бы.

«Я» - это такая подвижная, вёрткая точка наблюдения, которая ускальзывает из-под любых обстоятельств.

(Разглядывая карту - вот эту:

Москву чувствую я слепленной из первоматерий существования, из сырого его первовещества, жгучего от перенасыщенности первоэлементами. Простое перемещение в её пространствах и даже ещё более простое чтение московских и окрестных топонимов на карте (что ни имя – то не разворачиваемая до конца, никогда не поддающаяся полному разворачиванию формула множества состояний) – это практическая, осязательная метафизика.

Ни одного из моих предков в том 1907 году, когда делалась эта карта, ещё и в мыслях не было в Москве. По существу, у меня нет здесь корней (правда, мама родилась на Тверской, тогдашней улице Горького, во время войны, но это – всё, зато, сколько бы ни ходила я по Тверской, я всякий раз обращаю внимание на «наше окно», и оно – хотя уж давно не наше - неизменно и моментально делает для меня улицу – домом: пространством самоочевидности): одна токмо персональная биография. Однако это почему-то совершенно не мешает чувству сильнейшего укоренения моего здесь, превосходящего мою персону, пожалуй, и многократно, телесного родства и единства с этим пространством. Не потому, что оно мне так уж нравится, - когда нравится, когда и вовсе нет, - просто его из меня не вынуть, и всё, что говорится – говорится его языком, всё, что проживается, - проживается в его формах.

…и, в щелях внутри несокрушимой (мнится) скалы Обязательного, в глубокой его тени, в промежутках, паузах, западаниях деятельностных клавиш заниматься тем, что единственно важно, важнее чего уж и некуда: рассматриванием листа на дереве, пыли на подоконнике. Вслушиванием в тишину. Вчувствованием в (единственно неуничтожимую) ткань мира.

Разучилась (или - упорно не получается, что, не знаю, одно ли и то же) писать коротко, - разумею тексты за пределами дневниковых заметок. Это, как совсем не парадоксально, признак (большой) усталости. Слово человека, полного сил (по крайней мере, если этот совсем небольшой человек - я), мускулисто, держит себя, не даёт себе расползаться, сразу бьёт в нужную точку. Слово с ослабевшими мускулами расползается по странице, отказывается вписываться в заданный объём (потому что для этого вписывания нужно усилие, а сил оно в своём исполнителе не находит).

(Колонка в "ЛиTERRAтуре", за которой предполагаю закрепить название "Дикое чтение", поскольку идеология её вот такая:

Бывает чтение культурно отрефлектированное, правильно выстроенное, а то даже и академически дисциплинированное, следующее системе, выдерживающее последовательность, культивирующее логику, воспитывающее взгляд. Ну, словом, одомашненное, приручённое и дрессированное, – несомненно приводящее к плодотворным и общезначимым результатам, иначе зачем это всё. А бывает – дикое, разнузданное и своевольное, скачущее как ему вздумается. Ему-то мы под сенью этой рубрики и предадимся – единственно из любви к дикости и своевольности. Ну и, конечно, в тайной надежде на результаты. Плодотворные и общезначимые.)

Венеция: Толкование сновидений, или Изобретение одного города (О книге: Венеция в русской поэзии: Опыт антологии. 1888-1972 / Сост. Александр Соболев, Роман Тименчик. – М.: Новое литературное обозрение, 2019) // ЛиTERRAтура. - № 145. - Октябрь 2019 г. = http://literratura.org/issue_criticism/3462-olga-balla-gertman-veneciya-tolkovanie-snovideniy-ili-izobretenie-odnogo-goroda.html

Раздирает непрожитая жизнь, вот ведь что. – Слишком многое не прожито, что, наверное (да скорее всего), прожитым быть могло бы, обернись иначе обстоятельства и, главное, главное, приложи я больше усилий (идеология усилий, мифология их никуда не девается, - всё выдают они себя за универсальное средство, утешая, уговаривая забыть о том, что есть же и силы, нас превосходящие. Гордыня всё.). Оттого и нахватываешь непомерно много обязательств (с которыми не справляешься и вечно живёшь с неутихающим беспокойством, с прогорклым чувством вины, и так тебе и надо) – чтобы хоть так прожить недопрожитое: если не содержательно, так хоть количественно. Задавить недопрожитое количеством вожделенных (на самом деле – насилующих мир и самое себя) усилий.

Старость – или, скажем, предстарье, веду наблюдения сейчас в основном за ним, в самой, классической, сложившейся старости ещё не бывши - очень родственна подростковому возрасту ещё и эмоциональной динамикой: тем, например, что внутренний протест, да и сильный – от имени того ядра человеческого существа, которое мнит себя абсолютным – вызывают социальные условности, ритуалы, «игры», с которыми не хочется отождествляться. Хорошо помнится, как в отрочестве бросались в глаза «условности» и как они раздражали – как «ненастоящее» и «неправда». Вот теперь очень похожим образом чувствуется, какое оно «ненастоящее» и какая они «неправда», как-де они разыгрываются на поверхности, не задевая вожделенной, единственно потребной «глубины». (Разумеется, аспект подлинности в них тоже есть. да ещё какой, просто есть жизненные этапы / состояния, когда внутреннему глазу хочется от этих аспектов отворачиваться, не замечать их, - он с них соскальзывает.) – Всё это объясняется, думаю, довольно просто: и подросток, и «предстарок», оба – бунтари (один – чаще всего явный, второй, наобжигавшийся и других наобжигавший, по большей части всё-таки тайный), смотрят на всю совокупность социальных условностей в значительной степени извне. Первый ещё целиком не вошёл в неё, не сделал её частью себя (которую он же мог бы и защищать – как и делают взрослые. Да иные так виртуозно делают, что готовы искренне усматривать во всех этих условностях инструменты любимой с отрочества «глубины», пути к ней, - а если вдуматься, то они не так уж и неправы). Второй уже выходит – и его тянет на эту свободу, она у него возрастная, стадиальная задача, как в молодости – социализация и «обретение себя» с помощью элементов социального конструктора. Теперь мы этот социальный конструктор, сооружённую из него конструкцию разбираем – и с интересом рассматриваем детальки.

Осталось подумать, что самым гармоничным и правильным было бы (стремясь к - не менее «глубины» любимой - всечеловечности) совмещать в себе оптики всех возрастов, не вытесняя одну другой, а взаимонакладывая их друг на друга, комбинируя их друг с другом, видя ими любой предмет с максимального количества сторон, достигая таким образом стереоскопии. – Понятно, что гармония недостижима – по крайней мере, для меня, начисто лишённой её дара – и тем сильнее ею уязвлённой и взволнованной (волнует-то всегда то, что не дано, а ещё сильней – то, что невозможно), но ведь можно же к ней стремиться. – И раз она всё равно никогда не будет достигнута, это вполне способно выполнять роль персональной, портативной (a misura d’uomo, a misura di se) бесконечности.

Обозрев волею некоторых задач понаписанное мною за два недавних года, пришла к сильному чувству, что столько писать просто неприлично, - и это не кокетство, а реально неприлично, потому что, во-первых, идёт в ощутимый ущерб качеству и текста и мысли, во-вторых, это просто самоутверждение, которое постыдно. (Не говоря о том, что это просто сжигает жизнь, и пепел от неё развеивается ветром, не остаётся ничего. Если бы речь шла о чём-то крупном, всё это ещё стоило бы усилий, а так – злая суета, это не даёт даже денег – то есть жизненного ресурса, ради которых тоже стоило бы стараться. Жизненный ресурс только сжигается – ни ради чего. – Я, то есть, понимаю, какие силы меня гонят всё это делать, но это тёмные силы.) Что-то надо со всем этим делать, менять жизненную стратегию. Сию минуту у меня нет идей, как именно; но это, разумеется, не значит, что и не может быть. Жить надо медленно и крупно. (А ещё, желательно, точно и чисто, но это совсем уже недостижимый идеал, но к этому стоит стремиться.)

Ах, ах, какие у меня книжечки, сама себе завидую:

(1) Вероника Нуркова. Психология фотографии. Культурно-исторический анализ: монография. - М.: Юрайт, 2019. - (Актуальные монографии);

(2) Вера Мильчина. Хроники постсоветской гуманитарной науки: Банные, Лотмановские, Гаспаровские и другие чтения. - М.: Новое литературное обозрение, 2019. - (Научное приложение. Вып. CXCI);

(3) Семён Ласкин. Одиночество контактного человека. Дневники 1953-1998 годов / Составитель, автор пояснительного текста и примечаний А. Ласкин. - М.: Новое литературное обозрение, 2019.