yettergjart: (Default)
…а вот вспоминать (и домысливать воспоминаемое, как без этого), напротив всего, очень хочется. (Типично старческое занятие). Понятно же, что раз жизнь ушла и не вернётся, есть по крайней мере один надёжный способ вернуть её назад и вообще с нею не расставаться - вспоминать её, заново и заново проживать уже раз, начерно и наспех и вслепую, прожитые события ли, состояния – увеличивая, наращивая тем самым их смысловой потенциал (прошлое – это, так сказать, аккумулятор, который всё время заряжаешь, заряжаешь…), используя ту часть их потенциала – смыслового, эмоционального, символического, да просто витального – которая в силу чего бы то ни было осталась недовостребованной, недозамеченной (или, по крайней мере, так теперь кажется). Создавая тем самым себе неисчерпаемые источники самой себя и утешаясь иллюзией, что, раз источники неисчерпаемы, - никогда не кончишься.
yettergjart: (Default)
Хочется в прошлое уже потому, только и единственно потому, что там, как я теперь уже уверенно знаю, было много будущего: лично моего будущего. Запасы которого теперь стремительно истощаются.
yettergjart: (Default)
Периоды жизни помнятся человеком по тому, что создавало в них наибольшее напряжение; это сердцевинное, всеобразующее напряжение собирает вокруг себя и удерживает и смысловые содержания, и чувственные впечатления, сообщая им порядок и иерархию. Так путешествие минувшим сентябрём в Гамбург и Копенгаген, со множеством, казалось бы, собственных и суверенных и смыслов, и чувственных событий, крепко – не выдернуть – держится на памяти о пришедшейся на него работе над текстами: о Николае Данелии, о книгах Юрьева, Айзенберга и Шубинского – читавшихся сквозь пространства Северной Германии и Дании, с их помощью, в их модусе, - пропитано этой памятью, определено ею. А позднеоктябрьский Барнаул того же года оказался распалён изнутри пряными, до душноты жгучими красками «Средней Азии в Средние века» Павла Зальцмана и напряжением писавшегося параллельно текста о нём. И да, чувственным обликом книги, её ощупью в пальцах, россыпью мелко-карандашных пометок на полях.

Конечно, всё это никак не сказалось на результирующих текстах, зато прочно сказалось на мне, на моей внутренней форме. Формообразующее напряжение создавал именно текстовый комментарий к пространствам – и он будет приходить на память теперь всегда при воспоминании о Копенгагене и Гамбурге, само воспоминание будет требовать памяти об этих книгах и текстах, чтобы состояться. Сами тексты забудутся, уже забылись, но усилие работы над ними – никогда.
yettergjart: (Default)
Как много, как обескураживающе много в прошлом. Даже не в том смысле, что «всё прошло», - понятно, что далеко ещё не всё, но как, как много там всего чисто количественно – и как властна эта количественность. Прошлое перегружено, перенасыщено. Прошлое избыточно. Оно так и норовит высосать из настоящего, не говоря о будущем, все соки, поставить их в зависимость от себя, объявить их вторичными, бледными слепками, несамостоятельными копиями с прекрасного (всё более прекрасного с каждым днём) себя. Оно истощает их уже самой своей насыщенностью и избытком.
yettergjart: (Default)
И думаю я о том, что милее всего мне события в модусе их ожидания, постепенного внутреннего нарастания (формирования, выращивания ими человека в будущее соответствие им) или воспоминания о них, - лучше всего, конечно, воспоминания, потому что в этом их качестве мы от них, наконец-то, окончательно и надёжно свободны.

«Здесь-и-сейчас» - самый неудобный модус существования событий, принуждённый, принуждающий, претерпеваемый, - но, по счастью, проходящий стремительно.
yettergjart: (Default)
Слово «Комсомольская» (имя станции метро; независимо от семантики) собрано из цветных, скользко-прозрачных камушков, - скорее стёклышек, совсем небольших и как бы нанизанных на нитку или, вернее, проволоку: синее – красное – жёлтое – красное – свеже-зелёное – жёлтое – красное – синее, - и тонко позвякивает – далёким, гулким звоном. Позвякивают колокольцы.

Гирлянда далёких огней, всегда немного чужая – или просто чужая, без оговорок. Похоже ещё на хвостовые огни удаляющегося поезда – по общей интонации существования. Вокзал же – имя разлуки. Имя рубежа, имя концов-и-начал.

Празднично окрашенное слово (что-то есть в нём и от новогодней ёлки) – но в нём, просторном, холодно и отчуждённо. – Это – праздник чужой, далёкий и, в общем, ненужный.

Интересно, что (интенсивно-синий), почти тем же словом названный Комсомольский проспект – во-первых, окрашен более цельно – почти сплошной синий, густой, кобальтовый – с отдельными красными, жёлтыми, свеже-зелёными мелкими искорками, во-вторых, ближе (просто географически тоже – это важно) и теплее.

Разные ареалы города, с которыми связан радикально разный опыт.

Место и имя пропитывают друг друга смыслами – до нерасторжимости, до неразличимости.

Город внутренне переливается цветом и светом, потаёнными формами.

Слово «Бауманская» - деревянное, прямое, твёрдое: струганная доска, причём в состоянии удара ею по твёрдой плоской поверхности. Холодное. Продуваемое сквозняками.

Слово «Басманная» - одно из самых соблазнительных на вкус и ощупь московских слов, обволакивающее, заволакивающее. Чуть-чуть даже гипнотизирующее. Спелое, сдобное жёлтое тесто, округлое, сладкое – не булка, а, скорее, калач или толстый бублик. Липнет к языку и губам (подайте мне голубиную горечь Гоголевского бульвара! – тоже округлую…). Медленное, вязкое, тёплое. О него, в нём можно греться – но недолго и завязнуть.

Как давно я не ходила по Москве просто так, низачем.

Драгоценна любая возможность быть с нею, всепомнящей, всепонимающей, наедине, много чего с нею вспомнить и обсудить всей полнотой молчания.

Это даже не форма рефлексии – это форма интенсивности жизни. (Рефлексии, конечно, тоже, - но ведь она и сама – одно из средств достижения интенсивности жизни. И из сильнейших.)

Москва возвращает московскому человеку его самого. Она говорит ему всей собой, что ничто не пропало: что было нами и с нами, то стало ею, то будет ею всегда.
yettergjart: (Default)
Это не совсем правда, что жизнь стареющего человека всё меньше состоит из настоящего и всё больше – из прошлого. Она из них, конечно, состоит, но как-то так, что её настоящее – разбухает. Оно всё больше и больше, всё подробнее и подробнее пропитывается прошлым, как бы комментируется им, - получает, так сказать, гиперкомментированность, обретает избыток контекста и подтекста. Но это всё - настоящее: живое, большое, перенасыщенное самим собой. Оно утрачивает сиюминутность и становится всем. Оно всё - сейчас.

Зато от будущего – от химеры будущего, от его морока и (само)обмана, от будущего как зоны неопределённости и тревог, от будущего как предмета усилий (толща которого, которых – этих непредставимых, неотменимых усилий так давила в юности) – мы всё более свободны.

(И кто бы сомневался в том, что у слова «настоящее» - зелёный цвет, - пасмурно-зелёный, холодно-зелёный, древесно-зелёный, совсем как у челюскинского воздуха зелёной-зелёной, глубокой середины семидесятых?)
yettergjart: (Default)
…и заново вылепить себя из горького, жёсткого, неподатливого света 1984 года, из его синего холода, пасмурного ветра, из его честного сырого неуюта, из его неприглядности, из разлитого во всём привкуса неудачи (как угольный дым в вокзальном воздухе – и разлука, и обещание дороги и дали), выплести себя, царапая пальцы, заново из разрывов, из суровых нитей его серого шершавого воздуха. Выдыхнуть себя в этот воздух – иначе. Заново совсем.

Западный вестибюль метро Багратионовская. 1984.jpg
Западный вестибюль метро Багратионовская. 1984.


и ещё куда? )
yettergjart: (Default)
На самом-то деле, конечно, нравственность и ответственность (выполнение обещаний и т.д.) сохраняют всю полноту значений даже в случае, если никакого будущего, предположительно говоря, не будет (даже если всё оборвётся прямо сейчас). Их отношение к будущему иллюзорно – как иллюзорно и само будущее; оно – фикция, навязчивая идея человека и человечества, происходящая от его (их) несамодостаточности – или от преувеличения таковой. Нравственность и ответственность имеют отношение к качеству здесь-и-сейчас, к качеству проживания момента – уж хотя бы потому, что кроме него ничего не существует (всё остальное – в воображении, которым, разумеется, нельзя пренебрегать, потому что оно – и уж не только ли оно? - этот момент структурирует, придаёт ему форму). «Будущее» и «прошлое» - его модусы. Они – самообманы настоящего, - сделаны целиком из его материала и на его потребу.

Но форму, форму настоящего надо держать. В каждый новый момент – заново.
yettergjart: (Default)
Истинно вам говорю: рассматривание фотографий в интернете (в моём случае – старых фотографий Москвы, но это опционально) – (не [только] [милая сердцу моему] прокрастинация, но и) форма рефлексии, способ её, и из самых действенных, самых богатых возможностями. Понятно, что параллельно этому прорабатываешь на скрытых от осознания уровнях текущую работу, но кроме того, неминуемо же вместе со всем этим прокручиваешь внутри себя связанные с обозреваемыми пространствами собственные биографические сюжеты. И продумываешь их.

Остановленное ушедшее, невозвратимое время, вечная, мушковая-в-янтаре сиюминутность невозвратимого. Что было огнём – стало янтарём. Что обжигало, прожигало, выжигало – можно взять в руки, держать сколь угодно долго.

Вспоминалось мне о несчастной любви (собственной, бившейся о некоторые пространства, много чего наопределявшей в жизни), думалось о её устройстве: суть её несчастности, думалось, - прежде всего прочего, чисто энергетическая, динамическая: невозможность движения, к которому была огромная внутренняя готовность, в котором была огромная внутренняя потребность. Что было готово стать распахнутым во все стороны объёмом - стало даже не плоскостью, не линией, не точкой: ничем вообще. Остановленное внутреннее движение, не получившее возможности стать внешним. Внутренний разбег, принуждённый оборваться – и врастать потом внутрь всю жизнь, раздирая своего носителя, как патологически изогнутый ноготь, обрастая по краям диким душевным мясом, смысловою и эмоциональною дикорослью.

То же, что видится нам (мне) тоской по некоторому (весьма в общих чертах знаемому) человеку – всего лишь, или прежде всего, тоска по собственной необретённой (заранее намечтанной) форме, по (вполне воображаемым) модусам собственного существования, по собственным возможностям быть собой. А совершенно, по большому счёту, неведомый другой – только стимул и повод.

Тоска по несостоявшейся себе, в конечном счёте, - о которой, как обо всём несостоявшемся, можно воображать теперь что угодно, вкладывать любые чаемые смыслы. Несбывшееся податливо, оно не сопротивляется.

Ну да, именно поэтому оно – область нашей свободы.

Самое главное – не теряйте несбывшегося.

Понятно, что всё это имеет теперь, присно и во веки веков, значение чисто теоретическое, но тем не менее.
yettergjart: (Default)
Ещё одна драгоценная картинка из прошлого, из преджизния - довольно ещё дальнего, но уже вполне осязаемого, узнаваемого, - пусть будет и здесь, тут легче искать, чем на ФБ и даже чем в собственном компьютере, в котором иной раз и не помнишь, что куда засунула и под каким именем.

Метро «Университет», май 1959 года:

1959.05.jpg

Почему-то эта фотография, на которой мой изначальный мир совсем молодой, куда моложе нынешней меня, - вызывает огромную, взволнованную нежность.

Понятно, что дело тут не в «красоте» - кадра ли, пространства ли, всё равно, - дело в нерастраченной полноте будущего у этих мест, которые я знаю уже под завязку забитыми прошлым, памятью, усталостью, потерями, вообще много чем. Счастьем, конечно, тоже, - моим, единственным, его тут очень много. На этом снимке оно ещё всё впереди: тихая полнота возможного. Это как видеть фотографию давно и хорошо знакомого человека совсем молодым или маленьким, каким мы его не застали.

И кто только не выходил навстречу мне из этих дверей станции, - иные из них на момент съёмки ещё и не родились, и кому только, чему только навстречу не выходила из них и я сама. А тут это пространство лежит передо мной неисписанным листом - и на нём проступают, уже отчётливо видны, хотя ни одна из них даже ещё не придумана, - все строчки, которые будут позже.

Я бы спустилась туда, в эту фотографию, в май 1959-го. И внимательным невидимкой увидела бы всех коренных, неотъемлемых, незабвенных, у кого ещё и в мыслях нет моего существования – да и не надо.
yettergjart: (Default)
А вот ведь удивительно: самого детства своего, как такового, я, если пристально и честно всмотреться, – не люблю, много там было такого, о чём только радоваться, что оно наконец кончилось и больше его не надо (и радуюсь!), - а вот память о нём почему-то да. Память как состояние – и вспоминание как процесс терпеливой, осторожной кисточкой, археологической расчистки всех этих искапываемых черепков, удивления тому, что – ишь, какой узор-то был!

Что очередной, нелишний раз доказывает то, что реальность и память – совсем разные, разноустроенные вещи. Скорее всего, они даже не очень знакомы друг с другом – и приходится их время от времени знакомить, снова и снова.
yettergjart: (toll)
Некогда случилось мне думать - и даже писать здесь - о том, что, тоскуя по человеку, невольно или даже намеренно начинаешь, ens scribens, воспроизводить особенности его почерка в собственном - и тем самым восстанавливать его, утраченного, в себе, переживать его собой как целостным инструментом переживания и в каком-то смысле - телесно отождествляясь - становиться им. - Но верно и обратное. Случайно узнав в своём почерке - корабле весьма дальнего плавания, много чего подхватившем на борт за годы странствий - автоматически уже воспроизводящиеся, вращенные в себя движения некогда столь важных для тебя рук - заново запускаешь в себе воспоминание-тоску, тоску-воспоминание (потому что эти два компонента единого чувства, по моему разумению, не существуют друг без друга).
yettergjart: (грустно отражается)
Теперь-то я совершенно точно знаю: прошлое нужно для того, чтобы тосковать по нему. Чтобы всё время совершать работу этой тоски – когда фоновую, как бы неявную, когда основную, но всё время. «Мы из всего делаем себе прошлое», как сказала я сама себе в 18 лет, именно для этой тоски – как важнейшего человекообразующего, смыслосозидающего, мироуточняющего, в конце концов, ресурса.

И нет, вовсе не для «освобождения» от него, фигушки. Освобождение – это всё-таки опустошение. А человек полн, когда связан, захвачен тяготениями. Только тоскуя по прошлому (для чего, разумеется, важна его принципиальная недостижимость), мы не только проясняем, это-то само собой, - но вообще создаём самих себя.
yettergjart: (зрит)
Поставлю-ка я и здесь памятник уходящему состоянию, а то затеряется ведь всё в этом вашем фейсбуке.

У дома нашего меняются глаза, которыми он смотрел на мир шесть с половиной десятилетий: на лестничных площадках меняют рамы окон, деревянные, изначальные, почти (или совсем) слившиеся с собственным (нашим, моим) взглядом через эти окна на мир. Меняют на что-то чужое и пластиковое, наверняка полное достоинств и преимуществ, но это означает совсем другое телесное чувство мира. Совсем.

SAM_4038.JPG

Хочется оставить его хотя бы на фотографии, это старое усталое дерево, которое было живым в начале пятидесятых, впитавшее память, ещё предшествующую моей, большую, тёмную память. Я несколько (на самом деле, в большой мере) псих на тему овеществлённой памяти, но что ж поделаешь.

Read more... )
yettergjart: (грустно отражается)
Кажется мне, желание вернуться в прошлое (и с ним заодно ко всяческим корням и питающим источникам) – совершенно сродни желанию вернуться в утробу матери и даже - один из его обликов. Свернуться там зародышем, свить развившееся. Из пробуждённости – заснуть. Да и рассосаться.

В состоянии настигнутости этим желанием не устаю себе напоминать, как некогда сказала на фейсбуке Анна Север, [personal profile] strogaya_anna: к корням не надо «возвращаться» (где вы видывали дерево, врастающее в собственные корни?), от корней надо расти.
yettergjart: (az üvegen)
1984_афиша.jpg

1984. Афиша московских кинотеатров.

Я так всё это помню, что даже странно и не верится, что этого больше нет. Помню на запах и ощупь, вкупе с шероховатостью бумаги, с её влажной и складчатой свеженаклеенностью, с рельефом шрифта. С углом гаражей Красных домов, на котором у нас тоже такое висело. Я до сих пор вижу там эту афишу фантомным зрением, чувствую её фантомным чувством.

У прошлого - два особенно странных, мучительно-странных свойства: то, что оно действительно было, и то, что его больше нет. Не укладывается в голове ни то, ни другое.

Впрочем, жизнь и вообще-то не очень в ней укладывается, а когда укладывается - то это явное упрощение.

Жизнь укладывается только в одном-единственном, громадном, как крик, чувстве. Имени у него нет, потому что все имена меньше его.

De profundis clamavi ad Te, Domine.
yettergjart: (sunny reading)
Разгребала книжные пласты, ищучи книгу, о которой даже не помнила, есть она у меня или нет. (Помнила только внешний вид и отыскала вместо того её сестру по серии. Начало 90-х, забытая и очень памятная лавка «Интербук» у Исторички, в подземелье. Искомого издания, похоже, таки нет, хотя я пока не везде посмотрела, есть ещё три интересных шкафа.) Хлеще того, я её даже читала, но не помню, своя она была или чужая, ибо перечитано было и того и другого на незабвенном рубеже восьмидесятых-девяностых в нерационализируемом и дико-во-все-стороны-торчащем избытке. (Мораль о том, что культура, а, следственно, и возможность полноценного культурного участия – это форма и система связей [а заодно и чувство масштаба явлений, эдакий внутренний глазомер, хищный глазомер простого столяра], я себе уже не раз читывала, так что повторяться не будем. Да, чем дольше живу, тем больше источников смысла и интенсивности открываю в том куске жизни, переживавшемся как очень смутный, полный внутренних темнот [говорю же, прошлое – созревает]). Но отдаю себе отчёт и в том, что комками начитанное тогда - никакое не образование и не образованность, нет, конечно, - это всего лишь спроецированный на книги тяжёлый и слепой витальный избыток, тёмный эрос – того порядка эрос, что отвечает за отношения со всем мирозданием [но – со всем человеческим мусором, понятно: с жаждой самоутверждения, например, включая вполне мелкие амбиции типа желания производить впечатление и выглядеть гораздо интереснее, а ещё лучше того – значительнее, чем NN, QQ или ZZ; изживанием недостаточностей и уязвлёностей, и т.п.]. Это – такая боль, пережитая в книгах, в форме их чтения: библиоалгИя, алгобиблИя).

Ну, попутно ещё разные книжки, конечно, нашлись, но это даже не самое сильное.

Самое же потрясающее, что в старых книжных полках живы прежние запахи (не говоря о физической оболочке книг, фактуре и сообразной времени потёртости их переплётов, виде их страниц, форме их шрифтов). И вот они-то возвращают растерянному человеку всю, в мельчайших подробностях, включая забытые, - совокупность ушедшей жизни. Она вся оказывается СЕЙЧАС, между ней и тобой не обнаруживается никакой дистанции – прежняя беззащитность перед ней, и страннее всего – то, что время вообще существует.

Побывала я сегодня ещё и в Ленинке (это которая нынче РГБ), несгораемом ящике чего-только-не, - и получила (как ни удивительно) совершенно противоположный опыт: опыт приведения всего собственного существа в большой стройный порядок, спокойный, суровый, несуетный, просторный, - опыт вневременного. В Ленинке это было всегда. Библиотека – гигантское устройство по гармонизации человека ну пусть не с мировой культурой, но хотя бы с проекцией этой мировой культуры в культуру, родную и, так сказать, «соязычную» для этого человека; библиотека, особенно большая – это телесно переживаемый опыт универсальности. Она, прости Господи, космична. А библиотека домашняя, слепок с твоей хаотичной, будь она неладна, персональности и личной истории, окунает тебя с головой, как котёнка, в твои собственные темноты и провалы, надежды и иллюзии, в их режущие осколки.
Следы кошачьих в мировой культуре )
yettergjart: (грустно отражается)
*в смысле, матриц переживания жизни.

По прошествии времени, по мере врастания когда-то прожитого в общий массив душевного материала, срастания его с ним – статус архетипичных приобретают (и это задним числом с изумлением обнаруживаешь, застаёшь себя за этим) – и возвращаются затем, и формируют, как матрицы, новопереживаемое - даже совершенно случайные в своём исходном виде события. События такого рода способны застигнуть нас когда угодно – не обязательно, то есть, в гораздых на образование первоформ ранних возрастах, - и заметиться / осознаться в качестве таковых – формирующих, направляющих – тоже способны когда угодно, хоть бы и годы спустя.

Действие их таково: всплывая в памяти (как правило, самопроизвольно), они организуют вокруг себя душевный материал, задают внутренние изгибы душевным процессам, некоторые ноты внутреннего звучания – работая, разумеется, как начало не смысловое, но предсмысловое, сообщающее смыслу условия возникновения.
yettergjart: (Default)
А вот что сказала бы я себе девятнадцати-двадцатилетней (очень задыхалась тогда; хотя, оборачиваясь назад, вижу, насколько богатой смысловыми ресурсами была – оказалась – тогдашняя жизнь. Но кто мог это знать тогда.), случись у меня с ней возможность связи по прямому трансвременному проводу: смотри, этому предстоит стать твоим прошлым – твоей единственной и неисчерпаемой молодостью, твоим смысловым и экзистенциальным ресурсом. Смотри, смотри, смотри во все глаза, насасывайся бытия, запоминай: ничто не случайно, то есть – ничто не слепо, ничто не мимо.

А я смотрела – себе под ноги, внутрь себя, во все глазищи – в прошлое, в воображаемое, в несбывшееся, в невозможное, в книги о другим и далёком. Это тоже надо было, да. И всё-таки.

Сейчас как тучнейшая почва воспринимается то, что тогда казалось скудными и жёсткими временами; что мнилось жестоким воздержанием от бытия – теперь чувствуется его избытком.

Собственно, так же стоило бы относиться и к происходящему сейчас – нет, оно не кажется воздержанием от бытия, отнюдь, - во многих отношениях скорее уж избытком, - просто следует помнить, что (е.б.ж.) оно станет таким же ресурсом в будущем: поэтому надо смотреть во все глаза, насасываться, запоминать – и знать, что ничто не мимо и не слепо.
yettergjart: (грустно отражается)
Весь город твоего многолетнего обитания начиная с какого-то момента, как только скапливается достаточно критическая масса прожитого и нажитого здесь внутреннего опыта, превращается в сплошную машину времени: едва ли не из любого места в нём постоянно отправляешься в ту или иную точку своего, связанного с этим местом, прошлого. Никогда не живёшь «просто так», без дополнительных смысловых подтекстов – всё существование становится сплошным воспоминанием, бесконечным навязчивым проигрыванием одних и тех же пластинок, которые, впрочем, за годы накопления вполне друг с другом сыгрываются и образуют отнюдь не какофонию, но напротив того – слаженное, объёмное, стереофоническое звучание. Заслушаешься. Всё равно: перенасыщение прошлым.

Вот и застаёшь себя за пониманием того, что новизна как ценность – во-первых, конечно, важна, а во-вторых, что ещё более интересно, - она – ценность вторичная, производная, зависимая, инструментальная. Она не целевая ценность, сама по себе она вполне пустопорожня. Но она освобождает нас от прошлого, склонного разрастаться и костенеть по мере разрастания. Новизна – средство (какое ни есть – другого не вижу) от избыточности прошлого, от извести в крови. Она нужна просто уже затем, чтобы выбивать нас из сложившихся, вязких, засасывающих состояний и тем самым способствовать жизни – движению в противовес смерти – остановке.
yettergjart: (грустно отражается)
Здесь нигде – даже в две тыщи лет назад построенном Колизее или в развалинах громадного Траянова рынка (собственно, в таких-то местах – особенно) – не отпускает чувство, так сказать, «омнипрезентности», всенастоящести – того, что нет никакого «прошлого», а есть просто множество настоящих, из которых то одно, то другое выходит на поверхность попеременно, но присутствуют – здесь и сейчас – все. Здесь XVIII век по рождестве Христове и архаическая античность – явления не просто совершенно одного порядка, но в некотором существенном смысле одновременные и, не смешиваясь, прорастают друг в друга. Здесь всё – дом: человек живёт во всех временах, даже не переходя особенно из комнаты в комнату: он в каждой комнате застаёт все. Рим – не машина времени, о нет (представление о машинности – механичности – правильности – регулярности и т.п. очень ему чуждо): он – организм времён.

Конечно, не за прошлым приезжает сюда человек, а за обилием настоящего.
yettergjart: (az üvegen)
Настоящее воспоминание я понимаю только в формате оплакивания. Если оплакиваем – значит, оно действительно было настоящее.
yettergjart: (грустно отражается)
Как мне нравится, когда ничего не происходит, когда никакие события не разрывают ткани бытия (не это ли, кстати, одно из веских оснований предпочесть в качестве области обитания ночь – дню? – чистое ведь бытие, без всяких событий).

За почти-полвека существования, да ещё по милости сильной (иной раз чересчур, до вязкости) эмоциональной и прочей памяти в человеке накапливается столько прошлого – и всё ведь живое, актуальное, претендующее на актуальное присутствие, на то, чтобы чувствоваться здесь-и-сейчас, - что вообще непонятно, как возможно в этом гиперзаселённом воспоминаниями пространстве быть самой собой, не повторяя и не цитируя уже состоявшегося. Если бы не благодатная, освобождающая сила забвения, расчищающая внутреннее пространство, - что бы мы делали?

Набивание себя событиями, как это ни удивительно, не столько расширяет настоящее, сколько увеличивает объём прошлого в нас: потом все эти события благополучно станут прошлым и будут, наряду с прочими событиями и состояниями, распирать нас изнутри, атаковать нашу память, требовать внимания к ним и эмоционального вовлечения в них. – Рискну сказать, что настоящее – это - нет, не наиболее остро переживаемые события (которые – всего лишь наше будущее прошлое). Нет, настоящее – вневременно, бессобытийно и представляет собой соприкосновение со всем бытием в целом.
yettergjart: (зрит)
…а дело в том, что в молодости всё пропитывается ею: любая мелочь впитывает в себя громадные объёмы непрожитого ещё, чаемого времени, невыдышанного воздуха. Поэтому, что из молодости ни вспомни – любую ерунду (автобусные билеты; бутерброды с майонезом; цвет чернил…) – всегда вспоминаешь, на самом деле, её, только её одну: опьяняющую непрожитость жизни и полноту перспектив, в которой выдуманное неотделимо от реального и ещё, может быть, даже пореальней его, потому что сильнее действует. Всё, даже то, что тогда было трудным, даже – едва выносимым, - упорно, вопреки всем очевидностям и любой критичности, вспоминается как прекрасное и осмысленное.
yettergjart: (грустно отражается)
Подумаешь вдруг: всё обилие прежней жизни случилось с нами затем, чтобы мы могли видеть это во сне – включая сны наяву, - непроизвольные и, казалось бы, Бог весть чем мотивированные образы, проносящиеся подвижным фоном мимо всякого нашего восприятия, - сращивая это в личные, обладающие персональной, только нам адресованной объёмностью символы, в несловесные слова единственного внутреннего языка. Для наращивания внутреннего слоя, для стереоскопичности каждого проживаемого мгновения.
yettergjart: (зрит)
А ведь можно быть счастливым, даже будучи несчастным, не правда ли?

Просто потому, что счастье – это полно и остро пережитая жизнь, независимо от того, насколько она соответствует нашим текущим ожиданиям и требованиям.

Обычно такое счастье опознаётся задним числом, когда это состояние уже минует (минувшие состояния вообще замечательно поддаются обозрению), и текшие тогда ожидания и требования сменятся иными, не менее текущими.

Поэтому-то и приходится открывать в своей маленькой, но на изумление вместительной биографии всё новые и новые залежи счастья – как пласты торфа, которым гореть и гореть – хватит на много жизней вперёд.
yettergjart: (зрит)
«Молодость», независимо от своих реальных содержаний – это такая точка интенсивности внутри, само воспоминание о которой (актуализация которой) приводит в движение готовые слежаться смысловые пласты.

Поэтому пусть себе вспоминается, пусть себе тоскуется – сколько бы ни было в этом преувеличений и даже искажений. Здесь дело не в «истинности» вспоминаемого. Только в динамике.
yettergjart: (az üvegen)
Краткость – лучше сказать, исчезающая мимолётность! - жизни отчасти компенсируется (как это часто случается с компенсациями, эта тоже тяготеет к избыточности) способностью жизни накапливаться внутри и присутствовать там – в каждый из проживаемых моментов! - всей-целиком, всей-одновременно. Этот прозрачный (во все стороны видно; видно многое сразу) внутренний ком постоянно растёт, не теряя старых связей и прорастая новыми. Я бы даже не назвала эту внутреннюю стереоскопию – «памятью»: память – вещь всё-таки более умозрительная, а это прошедшее всё – живётся, проживается. Чувствуешь себя звукозаписывающим устройством, на котором звучат все записанные мелодии сразу. Притом каждую различаешь – и звучание каждой сказывается на звучании всех остальных. (Иной раз подумаешь, что человек умирает, чтобы бежать куда-нибудь уже от этого распирающего, подавляющего избытка.)
yettergjart: (грустно отражается)
Созревая, обитаемые пространства достигают очень высокой степени жгучести. Они как бы разогреваются нашим постоянным внутренним участием в них.

И когда долго-долго живёшь на одном месте, оно, аккумулируя понемногу твой опыт, твою память, твоё время – наконец ими перенасыщается; накопленное достигает невыносимой, жгучей концентрации, и уже шагу нельзя ступить без того, чтобы не провалиться во все слои своей жизни сразу, не подвергнуться их одновременному и многократному воздействию. Уже никакая жизнь-просто-так оказывается решительно невозможной. Любой незначительный акт типа включения света или вынесения мусора превращается в живое – без кожи, нервами наружу – воспоминание. Эта, прости Господи, гиперсемантичность каждой крупинки существования – избыточная (столько, казалось бы, не надо) полнота жизни и страшная несвобода от себя и своего – одновременно.

April 2019

S M T W T F S
 1 2 3 45 6
7 8 9 10 11 12 13
14 15 16 17 18 19 20
21222324252627
282930    

Syndicate

RSS Atom

Most Popular Tags

Style Credit

Expand Cut Tags

No cut tags
Page generated Apr. 21st, 2019 02:25 am
Powered by Dreamwidth Studios