yettergjart: (Default)
С одной из множества сторон, если бы я могла как следует писать – писать что-нибудь сильное, глубокое, значительное, медленное – я, может быть, и не читала бы столько. Написала бы себе сама всё нужное, что хочется иметь перед внутренними глазами.

Нельзя исключать, что многочтение, заглатывание в себя вместе с читаемым громадных массивов жизни – с которой ты, понятно, будучи намного меньше её, не справляешься, не можешь справиться - (и младший, ещё более суетный родственник его, ещё менее, что-ли, честный, потому что выдаёт себя за создание чего-то, никаким созданием не будучи, а будучи чистой саморастратой, – многописание) – следствие некоторой, может быть, самому своему носителю неясной сущностной нехватки – и попытки её, заведомо негодными средствами, восполнить. Попытки начитать себе что-то, чего ты просто по непоправимому недостатку дара не можешь написать. Глотаешь вместе с этой (чужой) жизнью ещё и громадные объёмы пустоты – это похоже на сахарную вату – вроде гигантские комья, а сколько там того сухого вещества? В основном пустоту и глотаешь, ловишь её ртом, как рыба воздух, да не надышаться – не имея вокруг себя благословенной, единственной, глубокой воды.
yettergjart: (Default)
«Быть хорошим человеком» - способ защиты от мира (отчасти и от самого себя). – Если-де я буду «хорошим человеком», - наивно полагает стремящийся к хорошести, - меня не обидят, не уязвят, ничего мне не нарушат = я меньше буду вызывать у других агрессию. Что наивно, поскольку источники агрессии и иных неудобных нам чувств и действий не в меньшей степени, чем в нас, а то и в большей – в самих субъектах чувств и действий (не говоря уж о том, что и хорошесть, и праведность, и кротость способны просто люто раздражать – например). Но как (внутренняя) защитная техника, как техника самоуспокоения это в целом неплохо работает. – Не говоря уж о том, что защищаешься ведь и от себя: чтобы не быть / не чувствовать себя виноватым / «плохим» и иметь в силу этого переносимый, а то даже и приятный внутренний климат. – И ещё неизвестно, какая защита насущнее – внешняя или внутренняя, - по всей вероятности, обе. (Так и живёшь, защищаясь на два фронта. В конечном счёте на один, конечно, потому что представления о нас так называемых других тоже даны нам, в конечном счёте, только в нашем собственном представлении, а «другие» – персонажи нашего внутреннего театра.)
yettergjart: (Default)
Ровно через полгода стукнет мне 54 непостижимых года. Мягкая, ласковая, вкрадчивая окраска этих цифр (сладко-бледновато-морковный, глуховато-ясновечерне-голубой) – совсем не о том, когнитивный диссонанс – обескураживает совершенно.

Какой интересный опыт столько жить.

Жить у меня плохо получается (не получается почти ничего совсем, что получается – то валится из рук; разве иногда само собой получается подгонять слова друг к другу – но, во-первых, оно само, во-вторых, этого слишком мало для чего-то дельного, в-третьих, как говорил по своему поводу один из важнейших поэтов нашего поколения Денис Новиков, это компенсация за полную жизненную непригодность. Едва узнав эту цитату, не устаю её про себя повторять – и почти утешаюсь), - плохо получается - и очень нравится. Оказывается, это возможно одновременно, легко, без всяких противоречий. Плохо, тяжко, темно, неуклюже и неточно всё – ну или почти всё – что идёт от «меня» и «моего» - и жгуче-прекрасна, незаслуженно и недостигаемо прекрасна жизнь в целом и на множестве своих участков. – Скорее всего, это подростковая мысль-она-же-и-чувство, порождаемая внутренней незрелостью и угловатостью. Ну так и вырасти тоже не удалось. Постареть удалось (и мы работаем над этим), а вырасти - нет.

(А вот скажи, – дёргаю я сама себя за рукав, - выросший человек – это какой? – И первое-первое, что приходит на внутренний язык, - это себе и отвечу, сама удивляясь: великодушный. Великодушный к себе-и-к-другим, неразделимо (а это значит: оставляющий между событием и реакцией на него большие свободные пространства, - душа велика, в ней места много; умеющий каждое видеть не со стороны даже, а с нескольких по крайней мере сторон; каждому событию – и себе в них – дающий свободу); а ещё? - сильный в смысле умения владеть, управлять и пользоваться собственной внутренней силой, сколько бы её ни было, даже если мало <умеющий относиться к себе с, так сказать, известной долей конструктивной утилитарности – как к инструменту существования>; уравновешенный - не в смысле отсутствия внутренней динамики, а чтобы ничего не перевешивало и не перекашивало, тем более, не раздирало бы на части, даже если – высший пилотаж! – динамика очень велика. Тонко и чутко уравновешенный с миром. И далее начинаются совсем банальности, но без них никак, они соль земли: ответственный – выполняющий обещанное себе-и-другим; умеющий оценить свои силы; такой, которого слушаются, не валясь у него из рук, предметы, включая его собственное тело. – Понятно, что это не всё; но если этого нет, можно быть уверенным, что вырасти – овладеть неизреченной грамматикой человеческого существования – не удалось.)
yettergjart: (Default)
Не могу не вытащить из комментов – к прояснению некоторых стойких иллюзий.

Навязчивый соблазн «цельности», того, чтобы всё в жизни на эту вполне мифическую цельность работало (соблазн, отравляющий изнутри, между прочим, своей настойчивостью всё, что не она, что не видится ею) - в том, что - как надиктовывает она доверчивому сознанию, - если-де цельность, то все её части будут друг друга подпитывать (смыслом ли, витальной ли силой) и, следственно, все части благодаря одной только принадлежности к целому, его благодатной силой возрастут, ни одна из частей не пропадёт и не затеряется. Не вотще сгинет, значит. Может быть, и не вполне сгинет. Младшая сестрица бессмертия.

Предположение, ни на чём, разумеется, не основанное – кроме готовности сознания обманываться и потребности его утешаться.
yettergjart: (Default)
Когда делаешь мало – чувствуешь, понятно, стыд и вину (перед миром, перед собой, перед существованием, перед всем вообще) за то, что делаешь мало. Если вдруг делаешь (суетно-, избыточно-, нелепо- и непомерно-)много – чувствуешь то же самое, поскольку это, во-первых, немедленно отождествляется с суетностью, а ещё более во-первых, сокрушаешься, что всё это не складывается ни в какую цельность и, следственно, не означает ничего, кроме пустой саморастраты.

Где-то здесь должна быть мораль и я даже примерно догадываюсь, какая.
yettergjart: (Default)
Беспорядок (нефункциональный, например, избыток громоздящихся друг на друге книг и бумаг на рабочем столе, - разумеется, подчиняющийся некоторому порядку, но витиеватому, неразумному и питаемому многими случайностями) так упорно воспроизводится не только от лени, а может быть, даже и не в первую очередь от неё, - он, во-первых, создаёт эффект пещеры или толстой шкуры, которая окутывает сидящего в нём, создаёт ему микроклимат внутри неё, изолирует от мира, во-вторых – что, наверное, даже самое главное – создаёт устойчивое чувство (устойчивую иллюзию) интенсивности жизни, густоты и вязкости её обволакивающего вещества, даже не будучи её следствием.
yettergjart: (Default)
Многоработание, помимо прочих своих уязвимых точек (которыми, по моему чувству, оно просто всё, со всех сторон изъязвлено), плохо ещё и тем, что, закончив очередную работу, не чувствуешь ни радости, ни лёгкости, ни свободы – тех драгоценных состояний, для которых, скажу по секрету, всякая работа по-настоящему только и делается, которые наращивают человеку внутреннее пространство (да заодно и внутреннее время). Просто, выпрягшись из очередной работы, впрягаешься в следующую и не можешь поднять головы от бесконечных стыда и вины за всё, чего не успеваешь. Единственное, что в этом хорошо – это разве то, что ни стыда, ни вины, ни надрыва, ни бессилия ты уже не драматизируешь, а настолько принимаешь как норму, что вот-вот уже совсем перестанешь замечать. Что опять-таки плохо, потому что они, во-первых, мотивируют, а во-вторых, по самому своему замыслу существуют как сигналы неблагополучия, которое, по идее, надо устранять. – Многоработание (наращивая множество тонких неочевидных техник, например: умение быстро включаться в текст, умение – письменно – импровизировать, умение ухватывать и развивать мысль в самый момент её зарождения, а то, может быть, ещё и прежде этого момента – когда она только едва наметилась) убивает чувствительность – к фактуре бытия вообще, особенно в тех его областях, что простираются за пределами работы. Стёсывает нежный чувствительный слой.
yettergjart: очень внутренняя сущность (выглядывает)
Кажется, основные силы мои в жизни ушли на то, чтобы «отстраиваться» от мира, находить, выкапывать, выгрызать в нём ниши, убежища, укрывища от него же, - а не врабатываться в него и не срабатываться с ним, - хотя и это приходилось, конечно, делать, но скорее совсем уж по необходимости. В основном же только и думала (да – деятельно думала!), как бы улизнуть, увильнуть, ускользнуть.

Мудрено ли поэтому, что ничего важного для мира, значимого и полезного для мира, удобного для него, в конце концов, из меня так и не вышло? Что вообще ничего толкового с этим миром у меня не получается?

Кто отказывается от взаимодействия, у того оно и не получается, что ж тут удивительного.

И надо ли уточнять, что невротическое работание, создающее убедительное, но совершенно ложное впечатление чрезвычайного моего трудолюбия, - не что иное, как один из доминирующих – собственно, и доминирующий – способ увильнуть от мира, укрыться от него?

Очевидно же, что я работаю не на результат (хотя да, откупаюсь результатами от мира, по крайней мере, стараюсь: на, мир, забери свои результаты и отстань), а на процесс, а главный результат и главная цель – укрыться от мира, - и к качеству собственно плодофф трудофф они не имеют ни малейшего отношения.

«Спрятаться за спины всех остальных», как философ Яков у Павла Гельмана, «и там думать».

Ради процесса думать, разумеется, Ради единоспасающего и единозащищающего, единоинтенсифицирующего процесса.
yettergjart: (Default)
А вообще-то мне кажется, что из всех разновидностей зрения и внимания лучше всего развито у меня зрение боковое, восприимчивость не к основному сюжету происходящего, а к его подтекстам (причём, боюсь, не столько к собственным его подтекстам, сколько тем, которые я в него сама же и вкладываю – для его персонального расширения, так сказать), к необязательному, неочевидному, побочному, служебному и мимолётному, разбухающему иной раз до самостоятельной тематической линии или даже до целого их пучка; не к настоящему, а к прошедшему, несбывшемуся, невозможному. Так из всей истории – из всех историй, сюжетов и ситуаций, связанных с тем, что осенью 2016-го вышла у меня первая в России книжечка – от гордости, казалось бы, лопнуть, - но нет, - запомнилось мне более всего, острее всего не то, что люди (нежданно к ней благосклонные) о ней говорили и писали, даже не две её презентации – скорее неуютные, потому что надо было говорить публично, а в этом всегда есть что-то ненастоящее, - а то, как сентябрьским вечером 2016-го несла я со склада на Краснобогатырской пачку её авторских экземпляров к метро «Преображенская площадь» - и чувствовала, как жизнь, валявшаяся когда-то на этих улицах в своих разбитых, растерянных осколках – собирается в изумлении, чуть ли не вопреки самой себе – в цельность, а книжечка – просто инструмент этого собирания, совершенно неважный сам по себе и уж конечно, независимый от того, прочитает её кто-нибудь или нет. От всей этой истории остался только тот сентябрьский воздух и свет.

Что-то мне кажется, что от жизни в целом остаётся примерно то же самое.
yettergjart: (Default)
Отсутствие умения отдыхать (отпускать себя на внешнюю и внутреннюю свободу, распоряжаться этой свободой, жить в этой свободе – умение всего этого мнится мне сейчас высочайшим искусством, куда сложнее и тоньше – потому что интуитивнее, неизреченнее – искусств, работающих с любым внешним материалом), - умения снимать или хотя бы снижать внутреннее и внешнее разрушительное напряжение – это же (нет, не добродетель трудолюбия, эта добродетель о другом) – помимо и прежде невладения, нежелания овладевать соответствующими техниками души – вещь чисто этическая (именно в смысле Большой Этики – принципов отношения человека и мира как целого*): отсутствие доверия и доверчивости. Неумение (нежелание учиться) доверять себе и миру: свобода – это доверие. А надрывное работание – одно из множества неутешительных лиц обречённого на поражение стремления всё контролировать. Работа – это контроль (над собой, над обрабатываемым материалом). – Мне, многие годы, с отрочества, прожившей с надрывным (и скорее разрушительным, чем восстраивающим) культом работы (и близнеца её – самопреодоления) внутри, теперь усталость принудительно открывает глаза на то, что в этих (контролирующих) усилиях слишком много от насилия. Что усилие и насилие вообще глубокие родственники.

Тут можно прочитать себе очередную, страх как эффективную мораль о пользе знания меры. – Не знаю я меры, нет у меня дара умеренности (благословенного, сберегающего), связанного с ним тонкого чутья.

*Большая Этика – совокупность принципов (и практика) отношений человека с миром как с целым. Малая Этика - совокупность принципов (и практика) отношений людей между собой и с самими собой. Из ненаписанного, как водится.
yettergjart: (Default)
Я пишу, чтобы стереть своё имя.
Ж.Б.


Текст – наилучшее средство совсем не для «самовыражения» (спору нет, он и для этого годится, он для всего годится, – куда повернёшь, туда и вышло), но – в моём счастливом случае – для преодоления себя. Для оставления себя позади.
yettergjart: (Default)
записывая видеообращение* к студентам Creative Writing School, тексты которых он волею судеб рецензирует (собственно, шпаргалка сказанного):

*это у них там такой жанр, в котором преподаватель объясняет себя аудитории - кто он таков и что он тут делает.

Дорогие студенты,

зовут меня Ольга Балла-Гертман, я заведую отделом критики и библиографии в литературном журнале «Знамя».

Я, волею судеб, ваш мастер-наставник, но на самом деле я точно такой же ученик, как и вы, просто в другой позиции (если я от вас чем и отличаюсь, то разве только объёмами работы с текстами – и то ведь не факт). Я учусь вместе с вами, благодаря вам ничуть не меньше, чем вы сами. А учусь я вместе с вами чувству и пониманию текста, - как особенного, живого организма, - а воспитывать и культивировать в себе это чувство можно, как я думаю, бесконечно. То есть, на самом деле, у меня происходит формирующий диалог с вашими текстами. И я буду очень рада, если он в чём-то поможет и вам.

(Тут приходится решать ещё одну задачу: как проживать свой опыт читателя текстов таким образом, чтобы он мог быть полезен ещё и другим?)

Рецензии на ваши тексты я пишу, по существу, так же, как и рецензии на книги (именно это составляет предмет моих основных занятий), - но, пожалуй, даже более въедливо, поскольку здесь приходится рассматривать текст на микроуровне – на уровне составляющих его мелких волокон, задумываться над тем, как он устроен. Кроме того, мне приходится смотреть на каждый текст двойным взглядом. Во-первых, взглядом просто-читателя – ведь всякий текст адресован читателю, призван им овладеть, и мне приходится испытывать его воздействие на себе (ставить на себе опыт, так сказать), проверять, в какой мере это ему удаётся. И тут – во-вторых – включать взгляд человека, искушённого в делании и анализе текстов, и задаваться вопросом: если удаётся – то благодаря чему? если удаётся не вполне – чего ему, по моему разумению, для этого не хватает? (То есть – я тут читатель, возведённый в степень. Критик, собственно, - именно такой читатель и есть.)

Я очень надеюсь, что в нашем с вами диалоге мы будем друг другу интересны и что этот диалог будет для всех нас плодотворным.
yettergjart: (Default)
Теперь, когда дни мои клонятся к закату, глупо завидовать людям, получившим хорошее образование (теперь-то оно мне зачем? для самолюбия разве только), и всё-таки не завидовать им не получается. Слишком чувствуется – ага, и задним умом чувствуется особенно хорошо, - что смысл хорошего образования выходит далеко за пределы функциональности и инструментальности и имеет отношение к человеческому качеству в целом. «Образование – это то, что остаётся после того, как ты всё уже забыл.» (Кажется, Мамардашвили, но я не уверена.) (Персональный миф, конечно, но что властнее мифов, хоть бы и персональных? – никакому здравому смыслу с ними в этом не сравниться, у него для этого харизма не та. – Впрочем, всё, чему я завидую, имеет в очарованных очах моих прямое отношение именно к этому: к человеческому качеству, - раз-де у меня того-то и того-то нет, раз я на то-то и то-то не способна – значит, моё человеческое качество постыдно низко, - я-де плохой человек. А отсюда уже недалеко до мысли, она же и чувство, что такому человеку, как я, и жить особенно не стоит. Очень нравится, страшно и страстно нравится, до зависимости нравится, но не заслужила же, не отработала, не расплатилась. – Гордыня всё, гордыня: «я», мол, могу быть только хорошим человеком, а если нехороша и хорошей быть не получается, то на черта такая я нужна?) Словом, люди, хорошее образование получившие (особенно – сложное, особенно – многостороннее, особенно несколько таких), кажутся мне тонко выточенными, чутко и сложно настроенными музыкальными инструментами – скажем, скрипками, я же кажусь себе тупо и грубо бьющим барабаном. Понятно, что и барабаны нужны, но грустно и обидно быть именно этим. Кажусь себе медведем, грубо хватающим мир косными лапами, – а он выскальзывает и бьётся. И ему больно, кстати.

Тем обиднее всё это, что, кроме меня самой, тут никто и ничто не виновато, - притом дело даже не только в недостатке личных усилий, в неверности выборов – хотя в очень большой степени в них – но в известной мере и в качестве восприимчивости, в характере, так сказать, субстрата. Многие виды образования на моё восприятие попросту не ложились, а то и прямо им отторгались. Так выходило и вышло с музыкальным образованием, например, которое, вотще мне некогда прививаемое, с такой силой и безусловностью отторгалось всем душевным и телесным организмом, что от него умудрилось не остаться ничего, кроме памяти об этом отторжении, о связанной с ним тоске – да разве ещё умения внутренне защищаться, выстраивать параллельно ему собственную, не связанную с ним, целиком автономную внутреннюю жизнь. Впрочем, это последствие музыка в моём случае вполне и неотличимо – без малейшей специфики! - разделяет со школой, пионерскими лагерями и больницами. В общем-то, и теперь от невыносимостей разного порядка (в том числе и от маловыносимого чувства собственного грубого ничтожества) спасает именно это: умение экранироваться, не пускать в себя. Нацеплять себе плотные шоры на внутренние глаза. Не Бог весть какая добродетель.

Да ещё спасает грубая, сырая, размашистая, бессмысленно-крупная витальность. Которая так самодостаточна, что ей всё равно.
yettergjart: (Default)
…«расти»-то на 54-м печальном году мне хочется не от гордыни даже (в молодости во многом хотелось именно из-за неё), но просто уже потому, что я слишком ни с чем не справляюсь – и хочется, хотя, может быть, уже и безнадёжно (пластичность-то утрачена, восприимчивость совершенно не та, что тридцать-тридцать пять благословенных лет назад) подрасти, чтобы хоть сколько-нибудь справляться. Чтобы просто чувствовать себя увереннее.
yettergjart: (Default)
так жить, разумеется, нельзя. Это выжигает внутренние корни. Это просто такой способ задавливания разных внутренних и внешних неразрешимостей, чтобы не продохнуть (и тогда за каждый глоток вольного, сладкого воздуха становишься до унизительной дрожи благодарной сама себе, как собака, - и озираешься виновато в этой благодарности). Это заодно и компенсация – избыточная, как все качественно проживаемые компенсации – того, что во всю долгую юность, долгую молодость, долгую раннюю зрелость не было сделано ничего, кроме никому не нужных исписанных карманных блокнотов – и это жестоко уязвляло. Теперь эта чёртова работа, под которой и фундамента-то никакого нет (нехватка настоящего образования, попросту отсутствие его – непоправимо, в силу этого слишком многое невозможно, включая простое понимание того, что делают и говорят другие), работа, которая в общем-то ни уму ни сердцу по смыслу и качеству своих многообильных результатов, очень похожа на самоубийственное, противовольное обжорство долго голодавшего, тщится доказать – даже не мне, а тогдашней мне: мне восьмидесятых, девяностых, начала двухтысячных, которой давно уже нет, вместо неё совсем уже другой человек, - что я «чего-то стою». Да какая разница, чего ты стоишь, дорогая, это давно уже никому не интересно, а тебе самой в первую очередь. Не говоря уже о том, что не стоишь ты ничего, - но это не беда.

В конце концов, это тоже такой период жизни. Который тоже пройдёт.
yettergjart: (Default)
Есть и такой невроз: чем больше работаешь (закрывая, например, каждый день по дэдлайну, сказал бы кто в медленной молодости, обсмеяла бы беспощадно), тем более, тем навязчивее наработанное чудится тебе недостаточным, - чисто даже количественно, о качестве уж и не говорю.

А всё потому, что преследуемые при таким многоработании цели тщатся быть достигнутыми явно негодными средствами.
yettergjart: (Default)
Ловлю себя на том, что мне уже трудно читать книгу и не писать при этом о ней – удерживать себя от комментирования и толкования: рука сама тянется писать и мнится, будто так книга видится острее. (И да, конечно, это тоже относится к способам добывания интенсивности жизни, - но в таком случае в этом есть уже и что-то наркотическое. Не менее, чем – невротически нагнетаемая – интенсивность, жизни нужны выдохи и пустоты, большие неструктурированные пространства.) Видится-то видится, но видится предвзято – в свете собственной концепции, которую письмо и культивирует. Удерживаться на самом деле надо бы, - не только из-за перепроизводства слов и буковок вплоть до засорения ими ментального пространства – из-за этого тоже, конечно, - по идее, каждое высказывание должно бы быть на вес золота, редким, концентрированным, взвешенным, - но просто уже из-за того, что не стоило бы забалтывать книгу собой, бежать со своим драгоценным пониманием впереди паровоза. Книге стоило бы доверять, давать ей свободу, впускать её в себя как она есть – пусть делает там, внутри, с тобой, что хочет.
yettergjart: (Default)
Вот когда чувствуешь себя виноватой, а жизнь – разлаженной, разломанной и режущей тебя краями обломков, когда от существования больно, когда чувствуешь в себе нужный градус тревоги и горечи - значит, всё нормально и правильно, всё весомое, настоящее, а ты всё видишь точно (насколько такое вообще возможно), и признание всего этого – несомненное свидетельство честности. Когда вдруг нет – значит, ты наверняка чего-то не замечаешь. Когда ничего такого не чувствуешь – это следствие либо ложного положения дел, либо самообмана, либо слепоты.
yettergjart: (Default)
Мне так привычно состояние вины и неудачности, они, неустранимые, так давно и надёжно приспособлены под эмоциональную экономику и текущее смыслопроизводство, так неотделимы от концепции личности в целом и от самого, фонового и базового, чувства её, что из них не то что не хочется или не получается выходить, а я просто не знаю, как жить без них: это же значило бы строить себя по совсем другому генеральному плану, с другими точками сборки, менять всю душевную ойкономию, - но для этого просто нет навыков.

По счастью, так вопрос и не стоит.

Поэтому приходится (само собой получается) воспроизводить вину и неудачу на любом доступном материале: главное, чтобы они были.
yettergjart: (Default)
Очень давно, непредставимо давно (реально не помню, с каких пор) не было дня, в который бы я не работала вообще. Не то чтобы я работаю при этом много или тем более хорошо (думаю, и то и другое – нет), - работаю я, скорее, невротически-навязчиво, в форме несвободы, не оставляющей мне полноценных зазоров между делом и делом, которые наполнялись бы светом и воздухом, давали бы широту видения. Многоработание (даже, наверное, если правильно поставлено; тем более, если поставлено неправильно: нерегулярно, без точного распределения усилий) делает человека узким и неинтересным самому себе, превращает его в инструмент для изготовления - того, что он там изготавливает. Текстов-однодневок (одноминуток даже), например. Всё это соскребает с души плодородный слой с его корешками, жучками и червячками, с опавшими листьями, гумусом и влагой, – накапливающийся, как известно, в молчании, созерцании и бездействии, – и не даёт ему нарасти, заново и заново сдирая его до каменистой, жёсткой, бесплодной основы.
yettergjart: (toll)
Из своей жизни мне хочется спасать (от забвения – единоспасающими буковками) именно общечеловеческое, вышелушивать его из личной, единственной, случайной шелухи. (И любое самопрояснение чего-то стоит тогда, когда его результатом становятся формулы, открытые наполнению разным опытом.) А остальное, в общем-то, - пропади пропадом. Или оставайся пятнами на изнанке век – невыговоренным, – что по существу то же самое.

Я вообще-то даже не только понимаю, но и чувствую (это сильнее, конечно), что единственное, случайное, исчезающее, - на самом-то деле (драго)ценнее всего – именно в несводимости его ни к каким формулам, что формулы мертвы, что общечеловеческое вообще существует исключительно в форме единственного, прихотливого, капризного (значительное – в форме незначительного!), точечного, штучного (противящегося обобщениям! – и только тогда живого). Но ничего не могу с собой поделать.
yettergjart: (Default)
У старости есть ещё такой начальный, переходный этап, обманчиво-тёплый (даже обманчиво-жаркий), обманчиво-(и страшно убедительно-) солнечный, как сентябрьское лето. Человека с молодым безумством раздирают желания, переполненные веществом жизни: до бреда, до морока хочется в разные города и страны (воображение навязывает их картинки воображению, да не зрительные только, а объёмные, чувственные: с запахами, вкусами, с тяжестью жары, с остротой холода, с плотностью ветра, чуть ли не с мускульной усталостью от хождения по дальним дорогам); страстно хочется много сделать и о прорве всего написать (получив список ждущих рецензии книг от журнала, допустим, «Воздух», он немедленно и жадно хочет написать прямо вот про всё, ну ладно, так и быть, про добрую половину этого списка). Ему хочется – даже когда он ленится работать дни и ночи напролёт – просто ради удовольствия от процесса (о, он гедонист в своей аскезе и более того – именно в ней-то неистовее прочего и гедонист), читать дни и ночи напролёт, прочитать весь магазин «Фаланстер», добавив сюда ещё и магазин «Циолковский» и непременно питерский «Порядок слов» (как минимум), потому что и одного города (огромного в его воображении, как мир: поехать, скажем, на «Сходненскую» или в Ховрино - всё равно что отправиться на Камчатку, дух захватывает) ему мало, он с юности мечтает о двуполюсной жизни в двух городах и до сих пор ещё не развязался с этой мечтою; ему страстно интересно, как устроена жизнь у таинственных, непостижимых других, и он долгими ночными часами, отодвигая работу под самое утро, тупит в фейсбуке, до продирания глаз вчитываясь в чужие жизни, сокрушаясь, насколько безнадёжно каждая из них превосходит его единственную, маленькую, нескладную жизнь – превосходит в уме, в яркости, в подлинности, в гармонии, в полноте, - и ему люто хочется разламывать свои границы и расти, расти, расти, расти…

Пожирать мир. Сращивать его с собой. Становиться миром. Становиться больше мира.

И вместе с этим, одновременно с этим он со спокойной беспощадностью понимает, что ресурсов на всё это у него уже нет.

Read more... )
yettergjart: (sunny reading)
…но ведь накупание книг – форма диалога с миром, тем и ценно, ещё прежде собственно книг и их содержания, которое ещё неизвестно, освоишь ли, по нраву ли придётся; ценно как жест. – Всё, конечно, форма этого диалога, но есть такие занятия, которые – особенно. Такие точки интенсивности, в которых человек и мир особенно восприимчивы друг к другу. Когда между ними открываются каналы для связывающего их своей циркуляцией воедино вещества жизни.

Запасающийся книгами на неизвестно-какое-будущее запасается собственными возможностями, собственными представлениями о них; расширяет их поле хотя бы в воображении. Совершенно то же самое, не сомневаюсь, происходит во время типового шопинга, когда человек запасается, допустим, новой одеждой, хотя у него и старой предостаточно: он расширяет таким образом диапазон вариантов самого себя, хотя бы только чаемых, - сколько одежд, столько и вариантов, столько и модусов существования, его обертонов, интонаций. Накупающий же книги – независимо от того, знает ли он, куда их вообще поставит – делает то же с внутренними вариантами себя: каждая читаемая книга делает всё-таки человека немного другим. Он создаёт себе стойкую иллюзию неисчерпаемости – чем-то очень родственной бессмертию. Эта неисчерпаемость, конечно, не бессмертие, но ветер бессмертия задувает в неё сильно и осязаемо, как ветер с моря – на улицы приморского города.
yettergjart: (Default)
Собирала для одного проекта дайджесты собственных рецензий на разные книжки. Без особенного изумления, но всё-таки отчасти и с ним, обнаружила во всех этих текстах настойчивые до навязчивости темы (понятно же, что человек, особенно если он слепою игрою случая – я, пишет о книжках прежде прочего, если не исключительно, затем, чтобы проговорить особенно волнующие его вопросы), - которые, конечно же, при некотором желании и минимальном старании выстроились бы даже в цельную тематическую линию (тематическую полосу). Среди них точно есть вот какие:

= проблематизация и пересечение жанровых границ в частности и разного рода границ вообще, особенно границ между «жизнью» и «литературой»; «предлитературное» состояние слова (письма - дневники - черновики и т.п.) переход его в состояние собственно «литературное»;

= возникновение новых культурных форм (в котором видится мне, едва ли не прежде всего прочего, ещё и возможность освобождения из-под власти старых)

= вообще – взаимоотношение человека и культурных форм, претендующих на то, чтобы его формировать и определять – и (неминуемый) уход человека из-под их контроля, однако так, что след всегда остаётся и определяет сами пути этого ухода;

= ещё более вообще – (а) заглядывание человека за чем бы то ни было положенные ему пределы; (б) зазоры, пробелы, неполное укладывание в как бы то ни было понятые рамки, само движение ускользания;

= многоязычие бытия и взаимная (не)переводимость его языков;

= взаимоотношения с другим и иноустроенным; связи и границы между «чужим» и «своим»;

= универсальность / всечеловечность и её сложные отношения с укоренённостью;

= взаимоотношения быта и бытия, предметного / вещного и смыслового, сиюминутного, крупноисторического и всевременного / вечного;

= взаимоотношения человека с пространством (литературы с пространством) как частный, но волнующе-особенный случай взаимоотношений слова и внесловесного, человеческого и внечеловеческого;

= собирание разнородного в цельность [в ответ этой теме, знаю, просто эротической дрожью дрожу, будучи готова изыскивать её в любой разнородности, и чем она разнороднее – тем жаднее и азартнее] (преодоление разорванности; следственно, опять-таки, вообще – преодоление чего бы то ни было заданного, ловящего в ловушку, чтобы не поймало);

= прояснение того, что по определению не может быть прояснено до конца; само усилие этого прояснения и его, никогда не достаточные вполне, результаты;

= а также чудо, тайна, вечность, всевременье и вневременье, невозможность, невмещаемость бытия в сознание и принятие его в этом качестве (отпускание его на свободу), уязвимость, хрупкость и безнадёжность и взаимоотношения человека со всем этим.

Не имея ни дара, ни дисциплины сказать обо всём этом собственной прямой и развёрнутой речью, я говорю об этом словами-паразитами, словами-моллюсками, присосавшимися к большим днищам чужих самоплавающих текстов.

Все эти книги мне, конечно, страшно, неоценимо помогают. Но какую же огромную и безнадёжную беспомощность, какое отсутствие самостояния знаменует моя присосанность к ним.
yettergjart: (toll)
(Мнится, будто) писать – чуть ли не всё равно уже что, лишь бы справляться постоянным говорением с его постоянной же невозможностью – значит поддерживать в себе человеческий статус, себя в человеческом статусе. Тут именно важна непрерывность: перестанешь, нарушится связность – и всё, можешь этого статуса уже не обрести (как знать – может, и никогда!).

Писание – постоянное, никогда не достаточное, доказывание себе собственной (не реальности даже, а) возможности.

И это, конечно, сильнее лени и постоянно из неё, всевластной, выталкивает, потому что для полноценной лени необходима бестревожность.

yettergjart: (Default)
Сайт "Creative Writing School" (http://litschool.pro/) назадавал мне вопросов, а чтобы это всё не пропало, сохраню я сказанное и здесь, в этой маленькой подвижной вечности.

https://www.facebook.com/litschool1/posts/1935775056433252

CWS: Как Вы считаете, какие качества и навыки должен развивать в себе писатель?

Я думаю, прежде всего он должен уметь преодолевать (неизбежный и неустранимый) разрыв между словесной и несловесной областями восприятия. Умение ловить словом тончайшие мыслительные и эмоциональные движения, точно их формулировать, - словом, развивать внутреннюю чуткость, восприимчивость к собственной внутренней феноменологии, - поскольку внешняя реальность доступна нам только в этом виде. А уж потом – чуткость внешнюю, ко всему видимому и слышимому. А кроме того, интерес и восприимчивость к тому, что написано до него и что пишут современники; независимость от чужих мнений, готовность быть неуслышанным, непонятым и непрочитанным (и не оставить притом своего дела), а ещё – почти недостижимое, но тем более ценное единство уверенности в себе и самокритичности. Есть ещё совершенно таинственная, но столь же совершенно необходимая вещь (непонятно, как это устроено, но, несомненно, именно это лежит в основе всякого действия вообще, а в основе художественных практик – в особенности) — чувство целого: будущего текста как целого, которому только ещё предстоит возникнуть, но оно уже заранее определяет характер и взаимосоотношение своих будущих частей, распределение напряжений и тяготений.

CWS: Как начинающему автору понять, что писательство для него – это призвание?

Я вообще очень скептически отношусь к слову и понятию «призвание», но думаю, что если ты, делая какое-то дело, вполне чувствуешь себя самим собой (причём, может быть, даже в лучшем из возможных вариантов), чувствуешь наибольшую полноту, глубину, интенсивность и подлинность жизни, - то оно твоё.

CWS: Какие книги на Вас повлияли?

Скорее, как и Дмитрий Данилов*, я бы говорила не столько о книгах, сколько об авторах. В том порядке, в каком вспоминается: Лидия Гинзбург, Михаил Эпштейн, Осип Мандельштам, Мераб Мамардашвили, Сергей Аверинцев, Ольга Седакова, Григорий Померанц, Василий Розанов, Марсель Пруст, Хорхе Луис Борхес; из собратьев по поколению – Кирилл Кобрин и Дмитрий Бавильский [profile] paslen. Из отдельно взятых текстов и их совокупностей повлияли: в 12 лет, резко расширив представление о литературе – «Святой колодец» и «Трава забвенья» Катаева, в 15 лет - опубликованные письма академика А.А. Ухтомского к разным корреспондентам и в 18 – «Руководство» Эпиктета.

CWS: В чём принципиальное отличие современной литературы от классики?

Я думаю, «классика» — это то, чему в культуре придан соответствующий статус – статус образца и что вследствие этого становится частью общего культурного кода. «Современное» от «классического» отличается прежде всего тем, что соответствующий статус ни одному из современных текстов ещё не придан и не может быть придан, пока не пройдёт некоторое время – пока не сменится хотя бы одно-два поколения: для надёжного придания статуса классики чему бы то ни было между читателем и текстом, в этот статус возводимым, необходима дистанция.

CWS: Каким Вы видите русскоязычный литературный мир через 20 лет?

Ещё более разнообразным и сложным, чем теперь.

*Д.Д. поминается тут потому, что на этом же сайте он ответил на вопрос о влияниях таким же образом.

yettergjart: (копает)
В том, что днём - и даже ранним вечером, и даже не очень ранним, но вполне ещё свежим вечером (скажем, в половине 11-го) - не думается (а сплошь мается, мыкается, отвлекается, тянется время...), а думаться ясно, бодро, жёстко, собранно начинает только ночью, в третьем-четвёртом часу, уже в предчувствии неминуемого утра, - есть какая-то издевательская, но тем не менее очень стойкая закономерность. Можно засадить себя за работу светлым днём, можно даже терпеливо и прилежно за нею весь этот день сидеть (и весь день благополучно на это ухлопать), но думаться - а вместе с этим и чувствоваться - начнёт только ночью. Притом даже (почти) независимо от степени усталости.

Самое правильное в этой ситуации - не хотеть от себя невозможного и смириться.

Так и хочется пуститься в обобщения и сказать, что так же точно острее, точнее, яснее - когда кожей чувствуешь, что время истекло - живётся и в старости, в вечернюю и ночную пору жизни, - но, разумеется, не скажу.
yettergjart: (Default)
Ну-ка ещё раз проговорим.

Едва ли не сколько себя помню – по крайней мере, в сознательных, рефлектирующих возрастах уж точно – хотелось мне огромной, крупной жизни – чисто даже количественно; страшно завидовалось тем, в кого большие объёмы жизни вмещаются (завидуется и теперь, только освобождающе-безнадёжно), - хотелось сравняться с ними, а ещё того жарче хотелось их превзойти, - и вот мне большие объёмы жизни, только вмещай: а не лезет. Мои собственные объёмы (крайне скромные) не позволяют с этим справиться, не вмещают. Вдохнуть – и выдохнуть – возможно не больше, чем это позволяет объём твоих лёгких. – Я упёрлась в свои пределы; новохлынувший избыток заставил меня заново познакомиться со своей ограниченностью, заново её осмыслить. – Пора бы её уже и принять. – Бесконечное превосхождение своих пределов в большинстве случаев – красивый миф, сиречь самообман (ну, или стоит допустить, что для разных людей оно возможно в разной степени). Человеку – среднему, к каким я всецело отношусь (во многих отношениях будучи даже ниже среднего), нужны, необходимы надёжные, защищающие, дающие опору границы. Есть смысл в том, чтобы уважать их и хоть сколько-то их понимать. Они – условие жизни.
yettergjart: (Default)
Работа – это просто мой способ прикосновения к чуду бытия. Грубый, конечно, «коснопальцевый» - как бывает косноязычность, так бывает и косность телесного языка, бывает и косность языка жизни в целом - и вот это она, - в грубых брезентовых перчатках, скорее осторожничая, скорее дрожа над предметом – не сломать бы, - чем чувствуя его. Но этот способ, кажется, единственный. Иначе вообще никак не умею.
yettergjart: (Default)
Никогда в жизни – никогда-никогда вообще за все 52 труднообозримых года, включая школу и студенчество – мне не приходилось жить так быстро и, главное, так долго, так постоянно, так без перерывов и всё время быстро. Это настолько чужая скорость, что я с изумлением обнаруживаю себя за штурвалом сверхзвукового самолёта, не умея как следует держать в руках даже ослиные поводья, - я всё больше пешочком, даже не бегом.

В медленности всё хорошо видно. Скорость – совершенно независимо от её функциональности, практичности, оправданности, социальной или какой бы то ни было ещё – форма слепоты.

Скорость сжигает жизнь. Медленность позволяет ей спокойно набухнуть влагой времени и возрасти. Медленность вообще позволяет ей быть самой собой. А скорость её отрицает, зачёркивает, всё время заставляя её самое себя превосходить. В скорости слишком много от небытия – к которому она сломя голову и летит.

Медленность – это такое время, в которое ненароком попала – решающе изменив его структуру – капелька вечности.

Живи быстро, библиофаг. Умереть молодым у тебя всё равно уже не получится.
yettergjart: (Default)
А вот ведь удивительно: самого детства своего, как такового, я, если пристально и честно всмотреться, – не люблю, много там было такого, о чём только радоваться, что оно наконец кончилось и больше его не надо (и радуюсь!), - а вот память о нём почему-то да. Память как состояние – и вспоминание как процесс терпеливой, осторожной кисточкой, археологической расчистки всех этих искапываемых черепков, удивления тому, что – ишь, какой узор-то был!

Что очередной, нелишний раз доказывает то, что реальность и память – совсем разные, разноустроенные вещи. Скорее всего, они даже не очень знакомы друг с другом – и приходится их время от времени знакомить, снова и снова.
yettergjart: (копает)
Когда человек делает много дел, (обладающих по меньшей мере двумя признаками непоправимой уязвимости -- ) мелких по самому своему существу (структурно «неукрупняемых», так сказать; не удерживающих крупности) и не связанных между собою ничем, кроме разве что личности исполнителя и её случайных, слепых в своей случайности особенностей и обстоятельств, - вот тогда-то не выращивает он себя и не собирает, как ни старайся, а напротив того, дробит и рассеивает, теряет и цельность, и связность, и (хоть потенциальную) крупность, и то драгоценное, невозвратимое, единственное время, которое нам дано здесь провести. Раскатывается на множество ртутных брызг, выскальзывает сам у себя из рук – и исчезает.

Только медленность и крупность нас спасёт – если что-то вообще. Только медленность и крупность.
yettergjart: (копает)
Всё-таки больше всего на свете мне нравится сидеть и работать, - даже больше, чем ходить пешком по улицам городов – и, о ужас, кажется, даже больше, чем сидеть и просто читать (что-нибудь необязательное), хотя более расширяющего и освобождающего занятия, казалось бы, и не придумаешь. Пусть даже отвлекаясь, рассеиваясь, постоянно смотря вокруг себя по внешним и внутренним сторонам, - лишь бы было от чего отвлекаться: лишь бы сидеть и работать. – Дело в том, что работа – даже та, что не удаётся и даже, о совсем ужас, та, что не очень и нравится, - даёт чувство (или иллюзию – какая разница) моей хоть небольшой ценности, по крайней мере – надежду на возможность этой ценности и оправданности, пусть призрачную, всё равно.

Даже фобия: страх отойти от работы – утратишь ценность, а с нею как будто и защищённость, оправдааность самого факта собственного непрошенного и неоплаченного существования. Любым ветром сдует. Скорее в панцирь. Да поглубже.

Проще, прямее: чувствуется, будто я имею ценность только тогда, когда работаю (степень подённости этой работы опять же не имеет значения) и только в той мере, в какой работаю.

А без чувства собственной ценности как-то и жить незачем, - хотя это уже явное извращение чувства жизни. Но тем не менее.
yettergjart: (копает)
Кто "неожиданно для себя" (как говорит постоянно и по разным поводам мною внутренне цитируемый Дмитрий Бавильский) в ночи обрёл очередной дэдлайн в начале февраля, тот конечно, старый псих даже не удивляется, потому что такое - давно уже не экстатика, а хорошо обжитая повседневность.

И, обретши дэдлайн, в уютных и надёжных его объятиях подумала я о том, что, в сущности, ничего ведь другого не делаю, как только тщусь восполнить, уравновесить избытком количества (занятостей и следующих из них текстов; работы вообще; существования вообще) непоправимую уже нехватку качества всего этого.

Но ведь это же всё равно лучше, чем оставить её невосполненной.
yettergjart: (Default)
Чем мучительнее и безнадёжнее осознаёшь себя неудачником, тем острее хочется быть (хотя бы) «хорошим человеком» - чтобы хоть что-то оправдало тебя – о, не перед миром (которому, по всей вероятности, всё равно), но хотя бы в собственных глазах.

Работа, чем бы ни была, - тут не помогает: она слишком поверхностна. Человеческое, работе предшествующее, - субстанциальнее.
yettergjart: (пойманный свет)
Читая итальянские записки Димы Бавильского, постоянно ловлю я себя на мысли о том, что хотела бы я уметь так работать с городами, пространствами, вообще объектами – как предметами восприятия (ну, потому уже просто, что это качественное такое существование. Переведённое из состояния сырья и заготовки в состояние некоторого изделия, проработанное смыслом как организующим и проясняющим началом), что мне стыдно за то, что я так не умею, а, напротив того, проматываю всё своё восприятие впустую. – А потом думаю: если бы всерьёз хотела, то, скорее всего, научилась бы уже. Видимо, настоящей потребности в такой детальной артикуляции существования у меня всё-таки нет (а зависть к тем, у кого так получается, – всё-таки немного другое: ну да, я вообще завидую носителям разных сложноорганизующих их личности умений, но это же не значит, что все эти умения мне нужны для лично моего существования). В конце концов, в культуре кто-то должен быть и носителем дикого, хаотического восприятия – образуя один из её (многочисленных) полюсов, позволяющих ей существовать как динамическое целое.
yettergjart: (Default)
…хочется как-то так ездить по миру [в самом слове «мир» - острый, будоражащий сквозняк], чтобы быть достойной этих перемещений, хоть сколько-нибудь – если не вровень с (бесконечно меня превосходящим) созерцаемым, то хоть сопоставимой с ним. Не просто так празднопялящейся шататься по пространствам, но в свете некоторой важной всесобирающей цели, не дающей фрагментам опыта потерять друг друга, но устанавливающей связи между ними – проращивающей их связями.
yettergjart: очень внутренняя сущность (выглядывает)
Имевши разговор с одной куда больше моего разумеющей в литературе собеседницею, задумалась я над услышанной в этом разговоре совершенно здравой мыслью (а речь была об одном поэте, который мне, дикарю, нравится, а собеседница моя к нему куда строже, и о том, стоит ли писать о нём критические статьи), согласно которой критик – в отличие от всеядных и всевнимательных исследователя и преподавателя – «пурист», избирателен и жёстко должен отделять зёрна от плевел, не занимаясь последними.

В свете этого подумала я, горько сокрушающаяся уже который год об отсутствии у себя филологического образования, надёжного филологического фундамента, - о том, что (а) мне категорически чужда позиция пуриста; (б) я по самому своему внутреннему устройству не критик (почему и отбрыкиваюсь категорически от попыток меня этим словом обзывать), у меня нет в голове жёстких установок (что, вероятно, - родственно аморфности, если не она сама, - но обратная её сторона – всё-таки пластичность и открытость, поэтому я себя не вовсе вычёркиваю из рядов хоть на что-то пригодного человечества). Я что-то совсем другое: вниматель, пониматель, вопрошатель, наблюдатель (о, как родственно мне название «знаменской» соответствующей рубрики), выщупыватель и выслушиватель корней и ветвей разных явлений. В этом смысле устройство моего ума гораздо ближе к исследовательскому (у меня очень силён соблазн всепринятия), и, если бы мне достало добросовестности и дисциплины получить в начале жизни качественное систематическое образование, я бы, вероятно, при всём своём неакадемизме чем-то таким и была. Поскольку не случилось – пришлось выдавить себе персональную культурную нишу, которая вынуждена как-то совмещаться с общепринятыми.
yettergjart: очень внутренняя сущность (выглядывает)
Удивительным образом, моё нелюбимое мною имя, переживаемое применительно к себе исключительно как чужое и отчуждающее, скользкое и задающее дистанцию, злое и холодное, - будучи обращено к другому человеку другим, чувствуется мне добрым, кротко-уютным, каким-то единственным и беззащитным. Да, тоже с блестящей поверхностью, но совсем иначе. Если применительно ко мне, кто бы ни обращался (то есть, дело точно не в обращающемся и не в наших с ним отношениях) это кусок льда, а то ещё и брошенный в физиономию (и хлеще ещё бывает – как удар хлыстом, вымоченным в солевом растворе), то применительно к иной соименнице – это бережная горсть воды, которую страшно пролить резким движением.

Вполне возможно, что это – одна из форм зависти к другим на основании одного только простого обстоятельства, что они другие, и я ими никогда не буду.
yettergjart: (Default)
Мнится, дело пойдёт – по крайней мере, имеет очень большой шанс пойти тогда, когда возникает чувственное согласие с предметами, которые с ним связаны, когда есть чувственная симпатия к ним. Предметы, мнится, сами за собою во многом потащат те душевные и умственные процессы, которые нужны для выполнения соответствующего дела, сами направят их в нужные русла, - и правда в этом отчасти есть, потому что предметы настраивают человека – как целое, как умственно-чувственное единство – на то, к чему они имеют отношение.
yettergjart: (копает)
И подумала я о том, что по-настоящему могу жить только в режиме самосжигания. О, это не отменяет и, увы, не упраздняет ни лени, ни медленности, ни необязательности, ни того самого, что называется красиво клацающим латинским словом прокрастинация. Просто стоит мне поддаться всем этим собственным природным свойствам, как я немедленно получаю зашкаливающую тревогу и мучительное падение самооценки. Самосжигание, надрыв, гиперэксплуатация самой себя и сладостное истребление собственного ресурса, при всей их как будто бы тоже мучительности, оказываются при этом просто счастливо спасительными: они избавляют и от тревоги, и от почти безнадёжно низкой самооценки, пока длятся. Парадоксальным образом, эта максимальная, казалось бы, несвобода даёт надёжную иллюзию свободы, в которой можно дышать.
yettergjart: (Default)
...иногда (да на каждом шагу), проборматывая человеческие ситуации, говоришь "мы" вместо "я" не потому, что мнишь соответствующую черту общечеловеческой - да и не потому, что не интересуешься собственною персоною (как ею, родимой, не интересоваться), - но просто чтобы не оставаться одной.
yettergjart: (Default)
Пока я сидела безвылазно тринадцать с лишним, а считая от первой публикации – все двадцать лет в «Знание-Силе» (самый долгий мой рабочий опыт, вообще – самый долгий опыт социального постоянства, превзошедший даже бесконечный опыт обучения в советской средней школе), - пусть даже работая при этом на все мыслимые стороны и продолжая это делать по сию минуту, я наращивала себе опыт интенсивности, постоянства некоторых несущих внутренних структур. Теперь настала (очередная – но давно не бывавшая) пора опыта экстенсивного, с резким расширением границ, с изменением структуры навыков. Мудрено ли, что я чувствую себя такой беспомощной.

В сущности, это совершенно нормально.
yettergjart: (Default)
Почему-то пуще прочего, сильнее и прежде всех отдельных и конкретных умений (почти ни одним из которых, впрочем, толком не обладаю) ценю я талант быть (способный – я совершенно уверена - достигать и степеней гениальности), дар быть самим собой – одна из самых таинственных вещей на свете, странный и неулавливаемый формулировками дар силы и гармоничности существования, разлитый по всему существу человека; цветение бытия в человеке – предшествующие всем смыслам. Это бесконечно важнее, сильнее, самодостаточнее и, повторяю, таинственнее «даже» умения писать буковки на бумаге. Подумаешь, буковки на бумаге.

Может быть, я потому именно всё это так ценю – и отдельные умения в их многообразии, и талант быть, и даже «буковки на бумаге» - что ничего из этого у меня нет. (Включая и тот дар, который про буковки на бумаге, в этой области я, нечего обманываться, тоже не сотворила ничего существенного – и понятно, что уж не сотворю; но это даже, честно сказать, неинтересно, - настолько ясно уже, что это не главное.) Понятно же, что человека волнует и влечёт то, чего он лишён. И, может быть, как раз стоило быть этого лишённой, чтобы как следует, восхищённой полнотой зрения всё это увидеть.
yettergjart: (Default)
Сама мысль о принципиальной, хотя бы теоретической возможности роста, само знание об этой возможности помогают вытерпеть факт собственного (по совести говоря и по большому счёту измеряя – непреодолимого) ничтожества. Она, конечно, этого ничтожества не отменяет, но, по крайней мере, благодаря ей с ним становится возможно жить и дышать.
yettergjart: (Default)
Я из тех, кому больно от самих себя, но сама и виновата.

Виновата, естественно, недостатком усилий. Только им одним.
yettergjart: (Default)
Ну да, ещё одна молодость. Неожиданно, признаться. – Начало нового дела – всегда молодость (беспомощность и необходимость обрастания навыками, а пока не обрастёшь – ты без них как без кожи, и кости мягкие – стоишь нетвёрдо. На самых первых порах – просто младенчество). – К великому счастью, молодость не первая, уже есть запасы твёрдости, наработанные на других материалах, - и твёрдости, и осторожности, и умения защищаться (в том числе – от собственной глупости, наивности и возможных поражений), и сильно меньше одного из самых сумасшедших и опасных компонентов молодости - эйфории, но она и из самых необходимых её компонентов, без эйфории какая же молодость.

Чем больше молодостей у человека, особенно – по полной программе прожитых, тем, наверно, он экзистенциально крупнее, а? (Ах, как я люблю экзистенциальную крупность, мало что так люблю, как её.) Человек измеряется количеством начал, а?

(Причём то, что всякое начало хорошо бы доводить до спелой сердцевины и зрелого конца, а то безответственно как-то, при этом вопрос очень отдельный. – Да, разумеется, но сейчас дело не в этом.)

И ещё я всегда страшно ценила людей, до замирания в трепете перед ними, отваживающихся резко и крупно менять свою жизнь, особенно в так называемых поздних возрастах, когда уже вроде бы всё затвердело. Вот чуть ли не за один только этот жест ценила всегда, практически независимо от результатов этих перемен, которые, понятно, могут быть очень всякого качества. Мне этот жест казался (да и кажется) даже этически значимым: как особенно радикальный акт ответственности за свою жизнь. (Тема ответственности – одна из тех, перед которой, вокруг которой я, довольно бесплодно, но и довольно навязчиво, топчусь всю жизнь.) (Перед кем ответственности? – Перед чем-то вроде Мирового Всего, не знаю. Адресат этой отвественности настолько не был никогда важен, что никогда всерьёз и не прояснялся.)

И вот и я туда же. (Это, конечно, не самая крупная по масштабу из перемен; пуще всего я ценила с довольно раннего сознательного возраста – почему-то - людей, переселяющихся в чужую культуру. Думаю и даже надеюсь, что меня минует чаша сия, но нынче мы, к счастию, не об этом.)

А я-то уже совсем было собралась врастать в старость.

Я, конечно, всё равно в неё буду врастать, никуда не денусь, - но параллельно с ещё одной молодостью.

Старость молодости не отменяет – но и сама не отменяется ею, вот ведь что.

Дикий шиповник и белый, белее любого )
yettergjart: (Default)
Вспомнилось вдруг – в ответ случайно найденной фотографии из детства; пусть будет и здесь, - ФБ – неудобное хранилище нашего всего, а ЖЖ conservat omnia.

1977_Эстакада у метро Парк культуры.jpg

1977. Эстакада у метро «Парк культуры».

Ритм семидесятых, воздух их. Серьёзность детства. Вот отличительная черта детства как состояния, одна из, но из самых главных: оно было очень серьёзным. Ничто так не противоположно детству (вряд ли только моему), как «лёгкое отношение ко всему». Этому лёгкому отношению человек учится-учится всю жизнь, да никак толком и не научится, да, может быть, и не надо, недаром в руки не даётся.

Ещё: детство синестетично насквозь. (И взрослость, на самом деле, тоже, просто она умеет от этого отстраняться, а в детстве это совсем завораживает.) Слова «Парк культуры» - нет, слово «парккультуры», одно, одним выдохом - было жарким и душным, как разогретый асфальт, пыльным и синеватым, и притом округлым, компактным, вполне убираемым в карман. (Слова были разного размера, были и громадные, застилавшие полнеба.)
yettergjart: (Default)
Пожалуй, если есть чувство, определяющее во мне – теперь, на 53-м году – всё остальное, то это – чувство хрупкости (а потому, неразделимо - и драгоценности) всего живого. Впрочем, и неживого тоже, потому что и оно – живое.

April 2019

S M T W T F S
 1 2 3 45 6
7 8 9 10 11 12 13
14 15 16 17 18 19 20
21222324252627
282930    

Syndicate

RSS Atom

Most Popular Tags

Page Summary

Style Credit

Expand Cut Tags

No cut tags
Page generated Apr. 21st, 2019 02:28 am
Powered by Dreamwidth Studios