yettergjart: (Default)
…и подумаешь: нельзя (не то что даже не нужно, а прямо-таки нельзя) много и часто ездить – потому что от частоты повторения само это действие рутинизируется, перестаёт быть событием, чувствительность к нему (к самому событию дороги, не говоря уж о событиях Другого и Чужого) притупляется – значит, перестаёт выполнять и важнейшую свою функцию: перетрясать внутренний мир, проводить его радикальную ревизию, обострять восприятие, - и, наконец, начинаешь от всего этого – от агрессии Другого и Чужого – защищаться.

За эти ведь впечатления – от Другого и Чужого – платишь собой (которую неминуемо растериваешь по дорогам – и потом поди ещё собери), собственным временем, цельностью, глубиной восприятия (чужое ведь неминуемо воспринимаешь поверхностно, не зная ходов к его глубине). Стоят они того? – Несомненно стоят; но ведь и валюта, в которой берут, - драгоценна.

И её можно истратить на другое: на наращивание, исследование, проживание глубины.

Удивительно, что при этом совсем не надоедает – а, напротив, тщательно насыщается смыслами – повседневность; повторяясь, она и не думает истощаться, а растёт.

Можно бесконечно ходить, например, от станции Переделкино до дома Пастернака, - сколько ни ходи, всякий раз усмотришь (продумаешь, прочувствуешь) новые оттенки существования: не только своего – существования вообще. О других знаковых дорогах и не говорю.

Просто, видимо, в отношениях со своим и с чужим работают разные типы смыслообразования и смыслособирания.
yettergjart: (Default)
Из всех видов любви понятнее, «внутреннее» всего мне (не любовь-восхищение, а) любовь-жалость, любовь-уязвлённость, любовь-чувство хрупкости (которая – хрупкость – настолько не отделима от драгоценности, что практически тождественна ей). Восхищение (сколько бы ни пламенело) неизменно холодно, оно настолько задаёт дистанцию – не помышляющую о сокращении – что оно чужое и адресоваться может только чужому, в сердцевине его – равнодушие и непринадлежность, нетающий лёд. Это и с людьми так, но отношения с ними, к ним – лишь частный случай отношений к миру и с миром. Так оставляют (в самом конечном счёте, – на поверхности-то, конечно, много всего происходит) равнодушным своего созерцателя сияюще-прекрасные, сочно-гармоничные, торжествующие в своей гармонии улицы европейских городов (царицы-Барселоны, брутального красавца-Гамбурга, да хоть и Праги), так сжимается в глубокой тревоге родства и заботы сердце, а вслед за ним и всё существо в ответ замурзанным, усталым, нелепым городам по эту сторону границы, отделяющей нас от бела света, с их пятиэтажками, потёртостями и облупленностями, мусорными баками. Не потому, что они хороши и уж подавно не потому, что красивы, это вообще не о красоте. Это – как-то о том, что такое, скудное любовью (а с нею – и самим бытием), особенно в ней нуждается.

Так и мнится в связи с этим, что в неудаче больше правды, чем в торжестве и победе (да хоть гармонии – над хаосом), победа и торжество – всегда исключение, единичны, точечны, непрочны… хрупки… - и вот тут уже можно влюбиться в них, потому что можно их пожалеть.
yettergjart: (Default)
Не получается настоящего, совсем полного очарования сильным и ярким, властным и витальным, торжествующим и доминирующим: как прекрасно и гармонично оно ни будь, сколько радости и полноты жизни ни воплощай, а слишком чужое. Отождествиться не получается (а без этого – какое же очарование, какое же со-чувствие, единочувствие?). Нежность ко всему старому и стареющему, пережившему самого себя, усталому и увядающему, вылинявшему, робкому и нелепому, дурацкому и некрасивому. Конечно, в первую очередь от чувства глубокого родства с ним. Родство, братство, общность судьбы*. Но, наверно, всё-таки не только. Ещё - от чувства уязвимости живого вообще, которая у некрасивого – более откровенная. Оно честнее и беззащитнее.

(Конечно, и красота уязвима. Просто она, наверно, чаще и удачнее умеет это скрывать.)

*(Мне давно уже думается о том, что по-настоящему своё – не то, что ты выбираешь, - пусть даже очень осознанно, пусть даже всем собой. Выбранное всегда меньше и младше, частичнее твоего выбора. «Своё» - это то, что случилось с тобой до всех выборов, - что больше тебя, что, если угодно, само выбрало тебя и определяет все твои выборы независимо от того, замечаешь ты это или нет. Это, разумеется, никак не значит, что «своё» лучше выбранного, - выбранное может быть и на каждом шагу бывает хоть в тысячу раз лучше (правильнее, праведнее, гармоничнее, чище, рациональнее, добрее, да что угодно). Это значит только то, что оно более выбранного властно и от его власти ты, в конечном счёте, никогда не освободишься.)
yettergjart: (Default)
Мне страшно понравилась Андорра, вернее, столица её, Андорра-ла-Велья, чьё богато инструментованное, переливчатое имя значит всего лишь «Старая Андорра», но ей даже это идёт: да, старая, да, мудрая, да, с большими запасами тщательно накопленного, терпеливо продуманного и прочувствованного бытия: тесная шкатулка с бытием – тёплым, интенсивным, заботливо устроенным, внимательно сберегаемым – и очень человекосоразмерным. Город-дом, город-комната, город-даже-шкаф, в точный размер телу и человеческим потребностям, в котором до всего, кажется, можно дотянуться, не сходя с места, разве чуть вытянувшись; город, не кричащий на тебя, не перекрикивающий тебя, а говорящий с тобой – не шёпотом, вполне в голос, это достаточно громкий город, - постоянной, торопливой, чуть сбивчивой речью (но горы по всем четырём сторонам, близкие горы, заглядывающие в каждую улицу, постоянно, ежеминутно напоминают о надчеловеческом, постоянно держат в поле надчеловеческого. Удивительный, кажущийся редкостным случай, когда человеческое и надчеловеческое – настолько близко, настолько в охвате одного взгляда). Горы держат Андорру-ла-Велью в ладонях – грубых, бережных, страшных.

Рифмуются ли так где ещё, чувствуют ли где ещё так друг друга – сливаясь почти в одно, сложно дифференцированное внутренне, слово - горы и город?

«Андорра-ла-Велья» - как звуки рожка в горном холодном воздухе: сочно вылепленные, крепкие, прозрачные. Трубное, сонорное имя. Имя, вскальзывающее в город, промывающее его насквозь. Выдувающее сор.

Жизнь под пристальным взглядом гор, надо думать, накладывает на здешнее самоощущение, на облик и дух городской жизни существенный отпечаток. Не то чтобы здесь «ничего лишнего», - нет, лишнего – суетного, мелкого, необязательного, живого – здесь как раз сколько угодно, но совершенно (кажется) нет надуманных красивостей (которыми, каюсь, барселонский Дали – не то чтобы прямо совсем оттолкнул, хотя можно сказать и так, - но вызвал сильное недоверие. Тут – всё по делу, - даже суета по делу. Тут ценят мелкое: в присутствии гор ничего другого и не остаётся. Перед их лицом можно быть только честным, сдержанным и поневоле-глубоким: тут не забабахаешь Саграду Фамилью, всю кипящую от стремления произвести впечатление, - перед горами стыдно станет).

Конечно, мне так и хочется сказать, что присутствие такого масштаба, каково присутствие Пиренеев (ах, горькое, горькое имя их, горькое и жгучее, скрученное в жгут) в Андорре, - должно напоминать о смерти. Смирять гордыню, загонять, забивать её вглубь. В глубокие штольни.

И это надо иметь силу выдержать. Горы её воспитывают. Терпеливо.

Конечно, всякий город говорит нам о нашем собственном, не имеющем к нему никакого отношения, через это только и читается, - на Андорру очень отозвались мои персональные архетипы. Господи, как она напомнила мне – как вернула в телесном переживании, в его интенсифицированных, сгущённых подробностях – городки северо-западной Чехии. Как она БЫЛА ими – всеми сразу: кратким, плотным, точным, преувеличенным – с подчёркиваниями, даже восклицательными знаками на полях – их конспектом. Для меня она была прямолинейным до прозрачности, чуть ли не до тавтологичности иносказанием Чехии, случившейся впервые со мной ещё в пластичную пору формирования архетипов, Чехии, которой я никогда не любила и не хотела чувствовать в каком бы то ни было своей – но архетипы на то и архетипы, чтобы проясняться, уточняться, укрепляться всей последующей жизнью. Теперь всё, что их хоть сколько-нибудь напоминает – для меня о начале жизни, о режуще-ранней, ранящей юности, о металлическом её воздухе. Резким разворотом возвращает меня туда.

…Чехия, «твоей земли и жимолости». Жёсткой. Скудной. Чужой.
yettergjart: (Default)
И всё-таки как прекрасны города и страны, в которых у нас нет ну ни малейших причин быть – ни рациональных, ни прагматических, ни биографических, ни сентиментальных, вообще никаких. Само телесное попадание в такие места, разрывающее шаблоны, сбивающее настройки (в том числе тонкие, внутренние: попасть из московского декабря в андоррский октябрь, затем и вовсе в барселонский золотистый, нежный, иногда совсем ранний сентябрь – с зелёными, лишь отчасти желтеющими и опадающими листьями – значит попасть в совсем другой и душевный, и смысловой режим: времена года с их состояниями – это целые смысловые программы, с разными задачами, разными внутренними скоростями, разными темами, - из одного в другой просто так не поскачешь, а тут на вот тебе, без всяких особенных усилий, - 4 часа полёта – и работай октябрь с сентябрём посреди декабря), - сообщает особенную, чистую, жгучую, как эфир, свободу. Вывинчивает тебя из твоих пазов, указывает на их условность, учит жить без них, помимо них – не интересуясь, можешь ты или не можешь, хочешь или не хочешь. В пребывании в таких странах – чем меньше связей, тем сильнее, - в этом опыте заброшенности в мир, которому до тебя никакого дела, есть что-то отчётливо посмертное, опыт души без тела, обеспечивавшего ей плотное, мнимо-надёжное, мнимо-защищённое существование.

И Андорра в этом смысле – именно поэтому - действует гораздо сильнее царицы-Барселоны, быть в которой всегда сыщутся хотя бы общетуристские резоны.
yettergjart: (Default)
Начинаю чувствовать разъезжания по свету (и нахватывание в них чужого охапками) как опустошение. Коротко говоря: чужое опустошает, делает воспринимающего (постыдно) поверхностным (навязывается воображению даже слово «развращает» - выбивая из сложившихся дисциплин), щекочет ему органы чувств, рассеивая и разбрасывая его по поверхности, размазывая его по ней тонким слоем. Шатаясь по чужим странам и городам, которым до тебя (в общем, и тебе до них) нет никакого дела, в которых для тебя (и в тебе – для них) нет никакого смысла, растериваешь себя по ним, тратишь себя впустую, сжигаешь ресурсы. Обогреваешь пространство, которому и без тебя тепло. Дребезжишь, как жестяной колокольчик, противным поверхностным дребезгом.

Чужие города – текст не о тебе, в нём о тебе ни строчки (хотя, конечно, спору нет, в эти строчки можно надышать собственных значений, напроецировать что-нибудь на скорую руку, насвязывать с этим что-нибудь из собственной, ко многому взывающей, архетипики, – да только тем и спасаешься). Это чужие сны, в которых ты незаконный сновидец.

(Я понимаю, конечно, что ни странствия, ни «чужое» сами по себе не виноваты ни в нашей поверхностности и рассеивании, ни в нашей незаконности, - просто надо уметь их готовить. Да и себя тоже. Особенно себя.)

Разумеется, ты можешь изготовить из этого смысл: смысл – чудесная субстанция, его можно изготовить из всего, из ничего («не пишется? – напишите об этом»). Для этого требуются свои техники, своя дисциплина. Их ещё развить надо (иначе – по моему разумению – ничего не получится, у меня - во всяком случае).

Но куда глубже, точнее, честнее, истиннее, праведнее одинокое молчаливое самоуглубление, предпочтение плоскостям и пространствам – точки, линии, ведущей внутрь. Залезанию в чужие карманы бытия, всегда в той или иной степени воровскому, - разращивание своего. Крику и гомону – тишины. Избытку – аскезы. Разбрасыванию – собирание. Размазыванию – погружение.

Тем более, что техники уже на славу отработаны.
yettergjart: (Default)
или О символической интоксикации

…дадада, и книжная ярмарка на ВДНХ даёт мне, кажется, несопоставимо более сильное и убедительное чувство распахнутых горизонтов, чем эти-ваши дальние страны – напрочь лишённые моих, ко мне обращённых содержаний.

В Москве сам воздух (особенно осенний) кажется мне содержательным. Дышишь – и уже благодаря одному этому живёшь осмысленно. – Невозможность бессмыслия.

В (например) Праге (для меня) воздух голый. Ничего не означает (для меня опять же), кроме самого себя.

В Москве же (в России вообще, в Москве особенно) предмет больше, чем предмет. Каждый. За каждой мелочью – тяжёлый символический, ассоциативный шлейф, который её многократно и превосходит, и перевешивает.

И от этого-то, от сообщаемой этой перенасыщенностью полноты бытия – только что сообразила? – возникает и удерживает человека сильная, стойкая зависимость.

Уезжая, садишься на жёсткую символическую диету, предаёшься суровой символической аскезе, претерпеваешь лютую символическую абстиненцию.
yettergjart: (Default)
«Моё» - всегда самообман и морок. В любом «моём» уже есть свёрнутая, готовая развернуться дистанция между ним и нами, и само обозначение «моё» - это обозначение её свёрнутости. Напряжённой, готовой (в любую, в общем-то, минуту) перестать быть.

Поэтому всё, всё – предмет удивления и тоски, вечной неудовлетворяемой тяги, вечного несовпадения. Любое обладание иллюзорно, сквозит небытием.

Старость – это когда зазоров с таким сквозняком становится всё больше и больше, или когда чувствуются они всё острее и острее. Материя (персонального) бытия истончается, становится снова всё более прозрачной, как в детстве (в котором, наоборот, - крепла и оплотневала), - истончается, чтобы однажды, наконец, прорваться.

И в этот прорыв освобождённо хлынет всё то, что неизмеримо больше нас и чему до нас нет никакого дела.

«Ничего нету здесь моего.
Даже воздуха, гаснущей тверди.
Ни воды, ни земли – ничего
моего. Кроме Бога и смерти.»

(Олег Юрьев)
yettergjart: (Default)
Господи, - думала я, едучи по МЦК, по московским внутренним окраинам и промзонам, - как я люблю этот дурацкий город, со всеми его нелепостями, избытками, тупиками и нехватками (сама такая), - город ещё более умышленный, чем Петербург, только умышленный как-то хаотически, горячечно, то ли в беспокойном сне, то ли в бреду (сама такая). – Сколько ни живу в нём, он всё мне внове, и я в нём растерянный новичок с вечно отвисшей от изумления челюстью.

Очевидно же, что любовь не обязательно эйфория, она не предполагает непременно даже любования любимым предметом и гармонии с ним (влечение, видимо, в любом случае как-то предполагает, - мыслима ли любовь-отталкивание? – ну тут уж надо подумать), - но идеализации точно не предполагает с непременностью. Она – всего лишь чувство интенсивной связи, - в том числе и односторонней (в общем-то, по моему разумению, и не требующей ответа, и способной обходиться без него, и вообще, когда с ответом, это другой жанр существования, существенно более сложный, - по идее, взаимодействовать же надо. – А я вполне представляю себе любовь бескорыстную, когда взаимодействовать не надо – когда можно не взаимодействовать, - чистое созерцание, чистая свобода).

Ну так вот. Любовь даже не предполагает с непременностью, что любимый предмет «нравится» = вписывается в некоторые твои важные ожидания и предпочтения; ну, скажем, эстетические. – «Нравится» ли мне Москва? – Во многих отношениях нет, - Амстердам, например, во многих же отношениях нравится гораздо больше. – Но он (любимый предмет) непременно должен волновать, задевать, уязвлять, выбивать из равновесий (влечение – частный случай; по-моему, даже более частный, чем уязвлённость, которая [почти] обязательна. «Душа тобой уязвлена» - это непременно).

Единственное, чего любовь не предполагает – это равнодушия.

Далее: это непременно адресованная интенсивность, - интенсивность, переживающаяся как адресованная лично тебе.

(Прага, например, очень интенсивна, до того самого, не помню у кого вычитанного, «эстетического ожога». – Но у меня и по сию минуту такое чувство, что это, сильно недопрочитанное мною и, несомненно, очень содержательное и интересно написанное, письмо сунули мне в карман по ошибке.)

Read more... )
yettergjart: (Default)
Вообще же думаю, что правильно поступила (могу же и я иногда поступать правильно?..), не поехав в вожделенный Саратов: подарила себе тем самым громадную охапку золотого времени (да оно и в Саратове было бы ещё каким золотым, - бубнит внутренний голос. – Отстань, - отмахиваюсь) – не растранжирить бы.

Но я слишком горазда его транжирить.

И да, мне не хватает волжской набережной – которой до меня нет никакого дела.

Качественного чужого для бытия наедине с сырым и сирым ядром самой себя.

Read more... )
yettergjart: (Default)
Конечно же, конечно же человеку нужны чужие пространства – именно в их неприрученности, неосвоенности, чуждости, непонятности, трудности и неудобности, - чтобы быть (в хоть сколько-нибудь полной – даже в хоть сколько-нибудь достаточной мере) самим собой.

Рим, конечно (для меня) таков. Я не идеализирую его совсем – и ещё того менее собственные отношения с ним. (Взялась бы сдуру – предположим – там жить – было бы неистово трудно, может быть, неоправданно трудно.) Он велик и едва вместим воображением. Но в нём, в самом его воздухе, огромная полнота бытия. Не лично моя, как в московских дворах между проспектами Ленинским и Вернадского, Ломоносовским и улицей Строителей, - а вообще.

Раз хлебнувший, конечно, не будет знать покоя. И не должен.

И это беспокойство тоже входит в полноту бытия.

SAM_2571.JPG

Read more... )
yettergjart: (Default)
…и, наверно, своё-то любишь тоже в той мере, в какой оно – не вполне своё (живёт в других временах, полно не твоей памятью… - да мало ли что), - и к нему – через неминуемые разрывы – тянешься. Заращиваешь их собой. А чем же ещё можно.

Любовь – это преодолевание* разрывов, напряжение этого преодолевания – чтобы не преодолеть их никогда. Поэтому она в родстве не только с невозможностью, но и с бесконечностью.

*намеренно говорю «преодолевание», а не «преодоление», потому что «преодоление» - это уже (или почти) результат, а «преодолевание» - процесс.
yettergjart: (Default)
Далёкие чужие города и страны совсем не для того, чтобы в них жить, узнавать их, осваивать и присваивать (только всё это начнёшь – они незамедлительно, хотя и очень постепенно, начнут утрачивать драгоценное свойство далёкости и чуждости, - выходить из статуса чужого). Их исключительная, формообразующая роль в нашей жизни – в том, чтобы о них мечтать – и вечно (непременно вечно, не прикасаясь, не обретая) тянуться к ним, недоступным.

Это разращивает в человеке внутренние объёмы, внутренние перспективы.

Впрочем, далёких чужих людей и отношений с ними это точно так же касается.
yettergjart: (az üvegen)
«Своё» - это то, чем смотришь. «Чужое» / «другое» - то, на что смотришь. «Своё» - внутри, «чужое» / «другое» - вне. «Своего», по идее, в идеале – не видно, не должно быть видно, как идеально чистого стекла, чтобы не вставало между тобой и предметом, не мешало видению. «Своё» - инструментально.

Как только начинаешь его видеть – уже немного от него отчуждаешься.
yettergjart: (пойманный свет)
Но город городов этого года, конечно, Амстердам.

Меня ничего с ним не связывает – эта моя география совсем не экзистенциальна, - всего несколько дней мимолётных впечатлений. Я даже допускаю, что из городов, щедро дарованных мне уходящим годом, Стамбул (вокруг которого всё кружу, не решаясь приступить к формулировкам) куда значительнее Амстердама (хотя бы потому, что его – драматически, трагически два: Стамбул и Константинополь), а Триест, Милан и Турин по меньшей мере ничуть не уступают ему в значительности. (Разве вот Турин - совершенно пронзительный. - Чем севернее, чем жёстче – тем более почему-то моё, - и в Турине есть эта жёсткая, внятная мне северность; одновременно и тревожность – и «стальная выправка хребта», и плотность, которая силой берётся.) Но не в значительности же дело, в конце концов. Дело в эстетике (и вот она-то как раз ох как экзистенциальна!), в её тревожащей точности.

Ходя по его улицам, вдоль его каналов, я шалела от беспричинной, безосновной, безрезультатной любви.

Бог ли, бытие ли – говорит с нами голосами городов (собственно – голосами всего говорит, просто голоса городов – одни из самых сильных и громких). И вот устами Амстердама – его тяжёлыми, влажными, каменными устами – Говорящий сказал мне что-то очень важное. О нет, и не гармонизирующее, и тем более не успокаивающее (Амстердам напряжён и тревожен – сразу родство, сразу понимание – ещё до понимания: я же, дорогой мой, сама такая), и не оправдывающее, и даже не «приятное» - но важное. В нём нет «родного» 9остро-экзотичное, пожалуй, найдётся), «соответствующего» (хотя, впрочем – как-то соответствующее есть), нет, наверное, даже «адресованного», - но есть важное, взывающее к пониманию. К нему хочется возвращаться и возвращаться памятью-воображением (они же неразделимы), вчитываться и вчитываться в это сообщение Говорящего. Вчитывать его в себя. И погружаться, и впитываться (ему идут метафоры влаги), и сливаться с его сумерками. Ничего не связывает, ну да, – но хочется связать. Даже не имея к тому никаких оснований.

SAM_7902.JPG

и )
yettergjart: (Default)
Я, разумеется, скажу глупость, воскликнув, что оставаться в Москве для меня было бы стократ содержательнее, чем переться теперь в Стамбул, но я эту глупость скажу, потому что она – правда и, как таковая, должна быть продумана.

(Мне гораздо больше даёт, думала я, как ни дико звучит, путь к дому через дворы от метро «Университет». Это одна из самых насыщенных, самых всеговорящих дорог на свете, – да, собственно, самая.

Другие города и земли, думала я, острее всего как феномен воображения. Впрочем, как такой феномен вообще всё острее всего.

И только дорога к дому от метро «Университет» - реальность.)

Я совсем (или почти не) рассматриваю практику (нефункциональных, нерабочих, типа – посмотреть) разъезжаний по свету ни как гедонистическую (хотя в ней, спору нет, есть – бывают – и гедонистические, и даже эйфорические компоненты), ни как рекреационную (требует усилий, самопреодоления и дисциплины, а следственно, и напряжения куда более, чем сидение дома). Это, конечно, по большому-то счёту – разновидность работы: самосозидания, аутопойесиса, в случае 50-летнего человека уже несколько запоздалого (а если говорить прямо и грубо, то запоздалого сильно).

Скорее бы уже, что-ли, - думаю, - следующая благословенная суббота, когда я – страстно надеюсь – радостно вернусь за этот стол и продолжу своё ситуативное, сиюминутное бессмертие, свою всевременность и повсеместность.

Уезжаю я ненадолго, а кажется, будто надолго, потому что далеко. – Ну невозможно же, мнится, так далеко, в такое иноустроенное – ненадолго: просто не успеешь. Пространство самим своим размером разращивает время, выявляет в нём неизведанные ещё ресурсы огромности.

Мы летим через Кишинёв с некоторой остановкой там, и, честно сказать, сейчас я чувствую, что им бы я и ограничилась: Стамбул кажется слишком превосходящим моё восприятие, самые возможности его. Похожее чувство вызывал в своё время ещё не виданный тогда Рим, - который, впрочем, тут же, совсем невероятным и сразу-убедительным образом доказал свою – не отменяющую огромности – человекосоразмерность. (Иерусалим и тот заранее чувствовался менее чужим, хотя куда уж огромнее?) То ли будет с Римом Вторым? Он кажется гораздо более чужим, потому что – сильно иноустроенная и совсем почти неизвестная культура. Он – слишком вызов, на который я не знаю, как ответить. (Я очень давно хотела его увидеть, но теперь, когда оно вплотную придвинулось, - боюсь: здесь Родос, здесь прыгай, - а ну как не прыгнется?) Стыдно оказаться не вровень. Невозможно оказаться вровень.

Он слишком огромен. Слишком содержателен, памятлив, непрозрачен. Я не вмещу. Я не справлюсь.

Думала даже, идучи к метро от редакции «Знамени», из которой так не хотелось выходить: нет ничего слаще заведённого, устойчивого порядка вещей. Хотя бы уже просто потому, что он даёт надёжную иллюзию защищённости – человеку, который только и делает, что чувствует себя уязвимым, у которого это один из главных до навязчивости мотивов самовосприятия. Поэтому, конечно, - ритуалы, повторения… - защитные ограды.

Поездки, особенно дальние, особенно в чужие, едва понятные страны – сдирание шкур, иной раз и вместе с мясом. Остаёшься оголёнными нервами наружу.

И простой мимолётный ветер по ним – как бритва.

Read more... )
yettergjart: (Default)
С изумлением обнаруживаю, что даже мимолётное – несколько дней жадным бегом – знакомство с городами, лишённое, казалось бы, всякой глубины, знания контекстов и т.п. – связывает нас с ними родством, а то даже и сильным. Совершенно, конечно, не раскрытым, не выговоренным в действиях, - но всё равно существующим, свёрнутый, как тугой бутон, независимо от того, что ему, по всей вероятности, никогда не раскрыться. – Поверхностное не менее властно, не менее разветвлённо, не менее длительно и памятно в своих воздействиях, чем глубокое. - Увидевши во Фейсбуке Триест, виданный этой весной именно что на стремительном бегу, - вдруг поразилась тому, что этот город меня узнаёт и помнит, притом не как исключение и экзотика, а как подробная, рутинная и самоочевидная часть моего собственного телесного опыта, как продолжение моего собственного тела.

Read more... )
yettergjart: (Default)
Мне страшно нравится Амстердам – до дурацкой некритичной восторженности (любить которую не могу, но как факт отмечаю), прямо физически не нарадуюсь на само устройство этого города, - на его пластику, соматику, динамику, ритмику. Нет, не в смысле обескураженно-очевидного узнавания своего, независимо от того, «нравится» оно или не «нравится», «удобно» или «неудобно», «красиво» или нет. Такое тоже бывало с иными городами, собственно, один только раз и было – с Варшавой, чувство возвращения и до-слов-понимания, забыть невозможно, но тут не то, тут проще, наивнее, поверхностнее: никакого родства, всего лишь очень нравится (хотя вполне чужое. Не всякое чужое отталкивает и выталкивает). Мне даже воображается, что тут я охотно могла бы жить – если бы случилось выбирать из разных видов чужого на чисто эстетических, чувственных основаниях (скорее здесь, чем, например, в Италии, потому что очень люблю север, северо-запад и совсем не люблю юга, а летом прямо-таки его не выношу. Вот если бы на этом их юге всегда были октябрь и ноябрь, тогда ещё другое дело).

Я даже язык голландский с большим эстетическим согласием восприняла в этот раз, - бывши тут два года назад на протяжении нескольких часов, конечно, как следует его не расслышала, с уха соскальзывал. А тут – такое фонетически избыточное германство (немецкий язык – один из самых милых моему слуху, не самый-самый, но один из, - и голландский услышался как один из его обликов), что опять же не нарадуюсь.

И счастливо дышать сырым, дождливым, холодным сентябрём, который – весь воплощение размытой, не давящей точности – очень идёт этому городу; он в нём (Амстердам в сентябре, сентябрь в Амстердаме) какой-то такой, каким и должен быть.

Амстердам. Метро. )
yettergjart: (Default)
…а изнутри другого языка окликает нас другая – настолько иначе пережитая и структурированная, что другая - суть вещей, вот ведь что.

мя )
yettergjart: (Default)
Родной язык – это тот, не только говоримое на котором, но самые звуки которого, фактуру этих звуков ты чувствуешь (ведущей в глубину и) совпадающей с самой сутью вещей. (Который метафизика-до-рефлексий. Проще: который дорефлексивен.)

Глубину, любезную мою, беру здесь в скобки по той простой причине, что и поверхность иной раз бывает чрезвычайно красноречива и самодостаточна.

У мира важны не только кости, кровь и жилы, но – не в меньшей степени – его роскошная (представляется – леопардова) шкура, все её шерстинки, их цвет, блеск и жёсткость.

nyelvecske.jpg
yettergjart: (Default)
ГГрузила в ФБ фотографии (загрузка их и пересматривание их с этой целью - ух какая форма рефлексии!) Турина, виденного два месяца назад на протяжении нескольких интенсивно-пешеходных часов. Господибожемой, какой же это был жгучий глоток жизни, - не так даже важно, что «чужой»/»другой», хотя известную долю жгучести чужесть/другость этой жизни, конечно, составила. Она не слишком прозрачная для русского глаза, да, эта пьемонтская, туринская жизнь – и притом, парадоксальным образом, какая-то не такая уж чужая: постоянно топчется на грани понятности и прозрачности, таинственным, интригующим образом вписывается в заготовленные модели восприятия, ложится в лунки и ложбинки, по которым годами ездили колёса иных восприятий; кажется, сделай ещё усилие – не знаю, правда, какими внутренними мускулами, только большое, резкое усилие – и поймёшь. Но нет. Чистая витальность, чистейшая, не разбавленная водою понимания, обжигающая до слезания (тонких) защитных оболочек души. Не для понимания ездим мы (протестуя против ограниченности и собственной персоны и жизни, и удела человеческого вообще, - поездки – это форма протеста, экзистенциальная практика, экзистенциальный жест, а затем уже всё остальное) в другие страны и города, но прежде всего для этого вот ожога – а понимание уж потом, на расстоянии, если вообще. Органы чувств, включая, разумеется, и шестое, работают вовсю, а понимание молчит, уступая им дорогу. Город, бормочущий сам с собою на своём, очевидном для аборигенов, языке, не понимается, да, - но КАК он чувствуется всем телом! Простое чувственное восприятие переходит из модуса повседневности – в модус экстатики. За считанные часы проживаешь целую жизнь в нескольких сюжетах.

Вторичность (и, следственно, в конечном счёте - необязательность) понимания, понимания как такового, как типа отношения в таких ситуациях ясна как ничто другое. - В принципе, думать, будто мы как следует понимаем здешнюю, домашнюю жизнь – тоже изрядная иллюзия: мы просто к ней привыкли, научились с нею сговариваться. В иных же городах и странах непонятность, непонимаемость жизни встаёт во весь рост. Она там честная, крупная, настоящая.

Хочу туда ещё )
SAM_3042.JPG
yettergjart: (грустно отражается)
(Мучима) Наслаждаясь бессонницею, влезла в люблянские и североитальянские фотографии с формальною целью выбрать, что бы из этого загрузить, тщеславясь, на фейсбук, на самом же деле – чтобы пережить эту часть жизни ещё раз, застала себя за чувством, что даже странно, что мы там были, что всё это где-то существует на самом деле. Быстрый предутренний сон, со всей его фантастичностью, лёгкий, прозрачный, под едва сомкнутыми веками. А вместе с тем застала себя и за мыслию: «чужое» отличается от «своего», среди многого прочего, ещё и отъемлемостью, забвенностью, лёгкой отделяемостью от нас. «Своё» - въязвляется. И наоборот: что въязвилось – то и своё.

И в этом смысле – степенью реальности, да.

Сон о Триесте )
yettergjart: (Default)
…и в Прагу-то хочется не за красотами и её и не за содержаниями даже, не за европейскими смыслами, но единственно за смыслами, содержаниями и динамикой детства и начала (следственно – полноты возможностей, времени, подлинности), - запасы которых, понятно, с годами истощаются и в Москве вытесняются многим разным, а там они почти не растрачиваются. Там они в целости. Там есть места, где до сих пор воздух и свет 1981 года – отсюда уже почти недостижимого.

Туда – не за ростом, туда – за самой его возможностью, к его питающим источникам. А ведь прожит там был непрерывно (остальное – прерывисто и ненадолго) всего-то год с небольшим (и трудный, и неприятный, и неудобный – хотелось вырваться) – зато из самых больших. За разного рода матрицами, образцами, болванками поведения и внутренних движений, которые надо только подточить сообразно нововозникающим ситуациям, а вообще-то они тогда были уже заготовлены, - туда, туда.

Чехия не стала мне ни понятнее, ни ближе, ни – толком – известнее в собственных её содержаниях, ни – как таковая – нужнее за все эти внечешские годы. (Да, не читала как следует чешской литературы, не имев к тому достаточно влечения и достаточно насущной потребности – а как ещё проникнуть внутрь чужой, иноустроенной жизни? – да, чувствую себя в этом несколько виноватой, но не слишком, это не родное, даже не двоюродное, даже не пятиюродное, просто судьба свела – зато очень тесно. Так тесно прижала, что на мне отпечатался рубчик ткани чешского бытия.) Она стала парадигматичнее – выявилась в своём парадигматическом качестве. Не она, конечно, а мой опыт там, но без неё он не стал бы возможным.

Прага, некогда навязанное-чужое, с годами радикально поменяла статус (оказывается, некоторые вещи делаются силою одного только течения времени). Видимо, на роль (почти) утраченной родины (а человеку, видимо, необходима такая категория мировосприятия, - не менее, чем родина неутраченная, у неё свои задачи) назначена у меня и она.

150912_Прага2.jpg
yettergjart: (заморозки)
От мартовской поездки в Прагу осталось у меня чувство удивительной, нетипичной внутренней ясности. Может быть, оттого, что была чистая, как хорошо промытое стекло (Такая же твёрдая. Такая же острая.), ранняя-ранняя весна, - такой новорождённой весной мы с Прагой не общались с 1982 года, с моего последнего школьного класса. Вдруг она, много-много лет оборачивавшаяся ко мне то равнодушным летним лицом (лето – оно ведь такое: для всех и ни для кого, а Праге летом вообще все уже надоели), то грустным, сентиментальным, усталым осенним, - посмотрела на меня с такой крепко-кристалльной, прямой радостью, с таким молодым азартом и обещанием сразу-всего – что мне почему-то очень легко представилось то, что всерьёз не представлялось никогда: в этом городе у меня могло бы быть будущее.

Далеко не факт, что оно вышло бы «лучше» = содержательнее, счастливее, объёмнее, гуще того, что получилось в Москве. У меня была прекрасная жизнь, как сказал, оглядываясь на свою, Витгенштейн, куда более прекрасная, чем я смела ожидать. Тогда, пятнадцати лет, в начале пражской, прерывистой линии моей жизни, расставаясь с Москвой, как я думала, навсегда, я оплакивала в ней едва ли не прежде всего чрезвычайную, избыточную даже, многослойную и плотную содержательность жизни. Может быть, это было даже важнее оставляемых дома, уюта, человеческих связей: содержательность и в те поры, и позже была для меня критерием всего-всего-всего – включая самое витальность. За нею и вернулась, в ней и осталась.

Сомнительно, разумеется, что пражская жизнь уступает московской в содержательности, а то даже ещё, пожалуй, и превосходит её (впрочем, как сравнивать? – Для этого же надо быть в равной степени включённой в обе). Но это же надо было ещё уметь увидеть, а для этого – вжиться в пражскую жизнь, а для этого – не испытывать отторжения, чисто уже чувственного, от этой жизни, от основных её интонаций.

Многие вещи (в том числе – определяющие, особенно – определяющие) решаются на соматическом уровне, на уровне телесных реакций. У меня на нём и решились.

SAM_9150.JPG
Read more... )
yettergjart: очень внутренняя сущность (выглядывает)
Всё невозможнее говорить о себе – как предмете наблюдений и площадке развёртывания событий. Кажется, к определённому возрасту право говорить об этом предмете надо заслужить (прежде всего, если не единственно, в собственных глазах, разумеется) и объём интересности этого предмета (тоже, разумеется. в собственных глазах) надо бы уже наработать. Если не заслужено и не наработано, стоит говорить о своём (которое ведь не перестаёт нуждаться в артикуляции от того только, что у него такой неудачный носитель) через другое, «чужое», - через не-я, одним словом.

Этим и займёмся.

Кстати, жадная потребность в (обилии и разнообразии) «не-я» во многом, чувствую, этим и вызвана: потребностью в чём-то таком, что позволяет говорить о волнующем тебя без стыда, смущения и мучительного чувства нехватки своего права на это. В материале для иносказаний.
yettergjart: (Default)
Всё, 2012-й можно уже отпускать в вечность. Он – тяжёлая золотая монета – с трудом и неохотно выскальзывает из рук.
***
Раз уж зима и лето календарно и метеорологически противоположны друг другу - это ли не хороший повод для их различного смыслового устроения и использования? – и их самих, и, в частности, присущих им форм отпускного времяпрепровождения. – Лето – для набирания, в запас, чужого, зима – для воссоединения со своим, тщательного и внимательного проживания своей с ним связи. (О, подумалось: не так же ли распределяются «смысловые задания» между молодостью и старостью?)

Вообще, мне чем дальше, тем больше чувствуется, будто это набирание чужого в запас – суета, по крайней мере - в этом много компонентов суеты (пожалуй что – и решающе много). Хочется – в своё, вглубь (как-то кажется, что канал, соединяющий «своё» с «универсальным» - очень прямой).

В этом смысле усталость очень хороша и смыслоносна: она отвращает от суеты. Мягкими лапами она берёт нас за плечи, отворачивает от (суетного множественного) чужого и разворачивает в стороны (единственно насущного) своего.

***

Поставили мы ёлку: началось время перехода. – Человеку явно нужно чувство волшебства, таинственности, у него явно насущна потребность во вневременном – вот он и делает себе это всё из любого подручного материала (а из чего ещё его можно сделать? – подручное, неумышленное, честно-случайное надёжнее всего). Понятно, что смена календаря – только повод, удобный своей регулярностью, с одной стороны, и нечастотой - с другой (не приестся, не притупится восприятие – всего-то раз в год!).

Ёлка стоит, мерцает, случайная и вневременная, и знаешь, что дело не в ней, что она – как и смена календаря – только знак: неминуемо несовершенный, ничего как следует не отражающий, ни на что сам по себе не похожий, просто приспособленный к нашему восприятию – как от руки написанный указатель. Если нужно пережить прикосновение к (открывающимся в зазоре между двумя отрезками времени) основам Бытия – почему бы и не так?!


Посмотреть на Яндекс.Фотках
yettergjart: очень внутренняя сущность (выглядывает)
Поздно хотеть быть похожей на кого-то ещё (до сих пор ведь раздирает это желание: выселиться из себя, угловатой и нескладной, тёмной и тесной, - вселиться в более совершенные / интенсивные / осмысленные / ясные / гармоничные / подставь что угодно под настроение - формы существования. Времени («экзистенциального») остаётся только на то, чтобы быть самой собой. Чтобы изжить эту самое себя до дыр, в дым, до крайних-крайних последствий.

Да и то не очень много.
yettergjart: очень внутренняя сущность (выглядывает)
Проговаривая мир собственными словами, мы его осваиваем и присваиваем – делаем чуть менее немыслимым и чужим. Речь идёт даже не о самоутверждении (тем более – далеко не всегда о необходимости кому-то что-то сообщить: я много лет жила внутри себя с цитатой из А.А. Ухтомского о том, что литература возникла в отсутствие собеседника, из потребности в нём, - теперь вижу, что, по меньшей мере, не обязательно), но о расширении (защищающей, поддерживающей, пусть иллюзорно) области «своего».
yettergjart: (sunny reading)
Рухнула книжная стопка из числа прочитанного [да, да, уже складываю стопками, давно :-Ь]. Собирала, разбирала, думала: прочитанные книги уже невозможно воспринимать в отрыве от тех кусков жизни, внутри которых они были прочитаны – и которыми стали (причём совершенно независимо от степени своей интересности или, скажем, личной важности – достаточно того, что они были). Перебирая их – перебираем самое себя, собственные составные (запасные?) части, ключи к самим себе, в том числе, к таким дверям, о существовании которых мы успели уже и забыть – а возьмёшь в руку ключик, и сразу ясно: да была же такая дверь! А за ней – многие пути, на которые она вела, и далеко ещё не факт, что как следует исхоженные. (Библиотека – персональная карта владельца-читателя, его мыслимых и возможных внутренних пространств.) Читая, мы вчитываем, вписываем, впитываем себя в читаемый текст, чтобы на отдельных своих участках стать от него неотделимыми. Прочитанная книга перестаёт быть (только) сама собой – и становится собственной записной книжкой читателя, пуще того – его иносказанием, собранием (тайных, конечно) имён того, что он, её читаючи, проживал, хотя бы даже оно не имело к читаемому ни малейшего формального отношения (а отношение существенное – конечно же, имело, нам ли, библиофагам, этого не знать). Читаемая на фоне личных событий, книга структурирует их, придаёт им форму, укладывает их в её собственные внутренние полки и ящички. Как воспринимать книгу Ревекки Марковны Фрумкиной «Сквозь асфальт» без астраханского мартовского ветра, как мыслим горячий позднеоктябрьский Рим без книги Дмитрия Дейча «Прелюдии и фантазии», что за поезд Москва-Харьков и куда он вообще способен приехать без «Влюблённого демиурга» Михаила Вайскопфа? (это я только о самых очевидных, для выпуклости, - внешних, дорожных фонах-проявителях.) Да никак и ничто, и никуда. Книга и дорога – только возможности события, только половинки его, будущего и полного, - событием в полноте и силе они становятся, только когда соединятся и смешаются. До неразличимости, да.

Жизнь – постоянное размывание границ между «чужим» и «своим», постоянный переход одного в состав другого: просто чувствуешь всё время, как осыпаются друг в друга их пески, как смешиваются их воды. Сизо-пепельное, цвета городского голубя «чужое» и золотистое, светло-янтарное «своё». Чтение даёт это понять и пережить, как, может быть, мало что другое.

Поэтому совершенно понятно, что, отправляясь, например, на книжную ярмарку (уххххх, как я завтра, фактически уже сегодня, туда отправлюсь, как я там оторвусь и развернусь – это экзистенциальный жест, да) – мы отправляемся туда не за чем-нибудь, а за сырьём, строительным материалом для самих себя.
yettergjart: (зрит)
Поскольку на чужое (и через него) в любом случае смотришь своими глазами, то в любом же случае и высмотришь что-то нужное себе (может быть – даже важное). Причём чем более чужд предмет вынужденного внимания, тем больше шансов, что оно будет неожиданным.
yettergjart: очень внутренняя сущность (выглядывает)
Завтра. Утром. По обыкновению, не хочется (уезжать, помнится, тоже не хотелось, так что это всё в порядке вещей) – в отпуске, с какими бы тот ни был связан усилиями и напряжениями – а взаимодействие с чужим и его освоение связано с ними всегда – человек невесом, избавлен от основной части своего веса, даваемого обязательствами и виноватостями, ответственностями и связями, без которых нет дома. Дом – область повышенных тяготений. В бездомьи человек существует в облегчённом и упрощённом варианте самого себя, в лайт-версии, в коротком, удобном для транспортировки конспекте. Вернувшись, он получает всю полноту этого веса обратно, и под его тяжестью прогибается земля.
yettergjart: (копает)
…ведь чем хорошо случайное, вынужденное, если угодно, даже навязанное (да, и чужое, и чуждое, и вызывающее протест) – заставляющее нас заниматься тем, чем мы по доброй воле ни за что бы не занялись? Да оно растягивает границы (и, стало быть, выращивает, и запускает нас в непредвиденные внутренние ходы) ещё хлеще, чем любая свобода, уже потому, что обращает наше внимание на то, на что в противном случае мы бы его попросту не обратили, и учит связывать то, чего иначе нам бы и в голову не пришло связать.
yettergjart: (Default)
Ловлю себя на дурацкой, бессмысленной, безосновательной тоске, даже ностальгии по Сербии. Мы шатались там целых 18 неслыханных дней, - никогда столько прежде я не бывала в иных краях, если только там не жила, конечно, - а всё равно кажется, что недосмотрели и недопрожили. Понятно, что недосмотрели и недопрожили – разве за два без малого десятка дней досмотришь и допроживёшь то, на что у людей уходят целые жизни, и то наверняка не хватает? Глупо, но хочется ещё. Она какая-то очень своя, очень сильно задевающая (в ней, под горячей жизнерадостностью, есть всё время остро чувствующийся, близкий к поверхности слой трагизма). Она горькая, яркая, сложная. (Чехия, чехи и чешское, при том, что меня с Чехией связывает больше тридцати лет жизни, и вообще у меня родители там и много-много личной памяти, - никогда не чувствовались так. Это всегда было чужое.) Сербию хочется понимать.
yettergjart: очень внутренняя сущность (выглядывает)
Как уютно мёрзнуть дома. Дома даже это – не отчуждение от пространства, а единение с ним.

Происходит же возвращение не просто в собственные стены, хотя бы и с памятью – но именно в другую, этими «стенами» и их обстоятельствами заданную телесность: к собственным тесно обжитым движениям, тактильным ощущениям, навыкам (актуальным только здесь и более, по большому счёту, нигде) – форму которых принимают, путями которых ходят – и иной формы, иных путей у них нет – движения душевные и умственные. Овладеваешь всем этим заново с некоторым оттенком удивления: оно уже успело забыться, отбиться от рук и в самые первые мгновения чувствуется чуточку чужим, обретает привкус открытия (с таким именно удивлением я заметила, что «забыла» пальцами клавиатуру собственного компьютера – от ноутбука другие тактильные ощущения, которые за почти двадцать дней уже обжились до самоочевидности, до статуса неотменимой принадлежности тела).

Сладко восстанавливать себя: это отчётливо переживается как возвращение из хаоса (чужое всегда в той или иной степени хаотично) если и не к гармонии, то к космосу – как к живому, небезразличному к тебе – чуткому к тебе - порядку.

В этом заново-обретении тела есть что-то от воскресения из мёртвых. Если оно, предположительно, как-то происходит, то наверняка похожим образом.
yettergjart: (летим!!!)
В шатании по разным не предназначенным тебе странам есть что-то от спора если и не с судьбой, то по крайней мере с затвердевшими (или затвердевающими, коснеющими) биографическими траекториями**. Хотя почему бы и не с судьбой, если понимать под ней логику (чем бы та ни была!) складывания этих траекторий и принудительность их власти над нами. – По собственной дурацкой, дерзкой воле, не мотивированной в общем-то ничем весомым вроде, например, работы или, скажем, родственных связей (понятно, что и то, и другое входит в логику биографических траекторий) – суёшься в страны, в человеческие миры, в которых тебя не должно было и не могло быть ни по каким раскладам. (От чтения чужих писем – разве что опубликованных – в этом тоже что-то есть: ведь ни тебе, ни о тебе здесь ничегошеньки не написано, для других писалось. А тут приходишь вдруг ты и начинаешь это не тебе адресованное пространство всем телом считывать.) Идёшь против и поперёк всех биографических траекторий, не считаясь с их руслами – и это самое главное (или одно из самого главного) в «бессмысленных путешествиях»* (с), а вовсе не получение впечатлений (и тем более знаний, которые дело большое и медленное и с наскока не даются) и т.п.

*Этот устойчивый внутренний топос восходит к незабвенному названию книги Василия Голованова «Остров, или Оправдание бессмысленных путешествий», - которое (название) стало в своё время моей формообразующей персональной классикой само по себе. Второе о том же, в той же роли (именно название как явление своего жанра, совершенно в данном случае самоценное!) – принадлежащий перу Дмитрия Бавильского оборот «Невозможность путешествий». Этими двумя ключиками – бессмысленностью да невозможностью, - нет, тремя: ещё и с оправданием – отпирала я и наши сербские странствия.

**И от протеста против эмпирически, исторически и т.п. данного "я" с его неминучестью, как без этого!
yettergjart: очень внутренняя сущность (выглядывает)
Проживание пространств – особый способ работы с бытием. = А что экзистенциальная практика (то есть – работа с самим собой), так это несомненно: ездить, перемещаться по свету стоит уже хотя бы затем (минуя «впечатления» и т.п., не говоря о «релаксации» - какая там релаксация, когда чужое вокруг, тут только держи востро ухо и глаз, - релаксация – это дома на диване за письменным столом) - чтобы выявлять собственные истинные границы, отдирать себя от пейзажей там, где мы имеем тенденцию сливаться с ними, срастаться с ними. Практика добывания себя - нерастворимого.

Чётко знаю, что, живучи в Красных Домах с того самого шестьдесят пятого незапамятного, жизнеобразующего года, я сливаюсь с пейзажем до неразличимости, образую одно большое тело с ним, поэтому любая попытка оторвать себя, особенно всерьёз и надолго, от этого праматеринского лона приводит к своего рода депривации, абстинентным ломкам. = Тем более имеет смысл себя отрывать и уводить: выработка пластичности, замена ею – ломкости и хрупкости заизвестковавшихся, кальцинировавшихся душевных костей.

Ещё: сливающийся с пейзажем, адаптированный к собственным привычкам человек не замечает, или почти, собственного тела – слишком уж тут всё приноровлено к его потребностям, привычкам, внутрь встроенным ритмам. Выдравшись из родимых обстоятельств, практически (и, как правило, с неприятным удивлением) обретаешь тело заново – во всех его тяжестях и неуклюжестях, во всех твоих запущенно-невыполненных ответственностях перед ним.

Не говоря уж о том, что работа, вовлечённость в связанные с нею обстоятельства и обязательства сама по себе делает жизнь настолько плотной, интенсивно-уютной, тесно обжитой – гнездо по точной твоей форме! – что выдираешься из этого не иначе как с внутренним сопротивлением: без этой плотной сплетённости всего – неуютно, холодно, пусто, - болтаешься в раззёвывающихся пустотах бытия, которым заботливая работа не поставляет сию же минуту надёжное заполнение (что-то вроде автоматической кормушки). (Всё-таки, чёрт, до чего я уже себя довела: только работая как можно беспросветнее, чувствую себя человеком, достигаю нужного – высокого – градуса экзистенциального напряжения, - без которого, конечно же, никак. Мне неустойчиво без этого, как без родительской поддержки – простого обнадёживающего родительского присутствия – в детстве. – Вот же, инфантильность способна спроецироваться на что угодно. Взрослый – [мнится] - максимально независим, или умеет себя таковым делать. Даже, наверно, от того способен он [по идее] быть независимым, что чувствуется ему очень-очень важным. – А взрослые вообще бывают??..)

Csak innen el, innen el*.

* «Лишь бы прочь отсюда, прочь отсюда» - цитатка из Кафки, читанного мной в венгерских переводах на очень сквозняковой заре юности и так и оставшаяся в моей голове в этой именно форме. Пусть в этой и будет.
yettergjart: (зрит)
А вот интересно, написано ли что-то уже (особенно - Большое и Синтезирующее, с широкой корневой системой выводов) - о пражском тексте русской культуры, о Праге в частности и Чехии вообще как об особом (трудном! во всяком случае, весьма неоднозначном) смысловом и эмоциональном опыте занесённых туда русских? (Прага у меня - город-константа, один из - как об этом не думать?) - Минувшей ночью читала я книгу дневников русского пражанина Сергея Магида, чешского жителя с 1990 года, о взаимоотношениях с коренными смыслами и источниками жизни. (Про эту книжку я ещё, е.б.ж., непременно что-нибудь в ближайшее время напишу, так отчётливее думается.) Всё, что там происходит - происходит на фоне отношений с Прагой, городом, который автор, в отличие от многих эмигрантов разных поколений, выбрал в своё время сознательно - и в рамки которого он, тем не менее, с трудом и без большого согласия укладывается.

Вообще, насколько я понимаю, сложные отношения с Прагой и чехами для их русскокультурных воспринимателей скорее типичны. Запустив в интернете поиск о том, кто такой Магид, я набрела на разговор Магида с Дмитрием Волчеком на "Свободе" по поводу его предыдущей, поэтической книги [теперь буду разыскивать]. Так вот Магид, занимающийся среди прочего изучением истории русской эмиграции в Чехословакии, говорит там: "<...>эмигранты, жившие в Праге, страшно страдали и мучились от ностальгии, постоянно об этом писали, об этом 90 процентов их стихов. Я читал их дневники, их записные книжки, их письма – это бесконечный вопль по России и совершенно безысходное, тупиковое общение исключительно с русскими, варение в русской среде и нежелание знать, что происходит вокруг, в жизни окружающего народа, который их принял. Даже Марина Ивановна Цветаева отказалась учить чешский язык и заявила, что на нем так быстро говорят, что для нее всё сливается в одну бессмысленную абракадабру, она не в силах этот язык понять." - "А Ходасевич писал, - добавляет Волчек,- что противнее Праги нет ни одного города на свете." (Сам Магид к чешскому внимателен, но его многое отталкивает и выталкивает вплоть до не раз описанного в дневниках желания оттуда уехать.)

Есть, похоже, какая-то особенная традиция русской слепоты к Праге, русской, я бы сказала, вовлечённой невосприимчивости к чешскому. (У меня и у самой, безусловно числящей Прагу среди трёх своих родных городов [ну, так получилось] с чешским сложные отношения, так что я этот вопрос немного знаю изнутри.) Надо будет подумать и пособирать наблюдения на эту тему.
yettergjart: (Default)
В одном письменном диалоге сказалось:

Любой город - не чужой уже с того самого момента, как он связался с чем бы то ни было нашим и стал его знАком.

Но то же самое, собственно, касается любого предмета вообще – не говоря уж о людях.

Вообще, чем дольше живёшь, тем больше понимаешь, насколько размыта граница между «чужим» и «своим». Она, конечно, есть, но она широка и размыта. – И если какие-то интуиция во мне с годами возрастают, то среди первых –несомненно интуиция единства вещества жизни, из которого «сделано» всё.
yettergjart: очень внутренняя сущность (выглядывает)
Разобрали чемодан – как ёлку: кончился праздник. (Бытие стоит голенькое, серенькое, зябко ему. Надо срочно разводить огонь в разных печах, греть. Люблю жарко разогретое бытие.)

Праздник – вещь по определению экстатическая: ис-ступление из обычного порядка жизни – и обременённая ритуалами (не проделаешь – праздника не будет). Отпуска это касается в полной мере. Он тоже - ещё как! - экстатичен и обставлен ритуалами, и – особенно если это отпуск-путешествие, специально отведённый для того, чтобы набить карманы чужим до отказа - создаёт иной раз напряжение куда большее, чем домашнее повседневное существование (в котором напряжения всё-таки привычно распределены, и потому справляться с ними легче). Персонально я более всего на свете (в частности, в поездках) устаю от того, что именую внутри себя гетероритмией - жизни в чужих, извне заданных ритмах (в противоположность идиоритмии – жизни в ритме собственном, которая благо и отдых сама по себе, даже когда она работа). На втором месте в ряду утомляющих – и опустошающих, потом заново приходится наполняться - факторов стоит страшный зверь публичность, вообще – существование на виду (просто – когда меня видно). Учишься, конечно, капсулироваться, и даже вполне вроде бы успешно – но само наращивание и поддержание стенок капсулы всё-таки требует изрядного напряжения.

Дому приходится заново учиться как подзабытому за месяц языку (языку разговора с мирозданием, конечно) – в самом деле, за последние даже не помню сколько лет мне не приходилось так долго – почти месяц – жить вне дома и заданных им распорядков. Вспоминаешь формулировки, удивляешься собственному косноязычию.

Путешествие, конечно – полноценный опыт самоутраты. Оно – опыт безместности, раскоординированности – вынутости из своих (хорошо фокусирующих) координат. Конечно, какие-то координаты – минимальный их набор, чтобы уж совсем не потеряться - с собой поневоле таскаешь, – но всего не утащишь. В дороге существуешь в редуцированном, упрощённом варианте себя – как собственный конспект; как умозрительная конструкция во плоти. (Да не так уж и во плоти: сросшийся со своим домом в одно большое тело, уезжая из него, отчасти развоплощается.) Возвращаясь – разворачиваешься в полный (а там и до избыточности) текст. Возвращаешься к стереоскопии, к тому стереофоническому звучанию каждой детали, которое даётся только очень, очень долгой жизнью на одном месте, терпеливым накапливанием её в каждой детали. Здесь, дома, детали свинцово-тяжелы, грубо-крупны; в чужих городах и особенно странах они так и норовят прикинуться легковесными. У «своего» мощное гравитационное поле. Возвращаясь, тяжелеешь.

В каком-то смысле возвращение – вход из не-вполне-реальности – в реальность. Вообще, в путешествиях Большого Сентября самым сильным было едва ли не навязчивое чувство неполной реальности происходящего. Было очень странно видеть себя в декорациях Парижа и Венеции – предназначенных, казалось бы, для совсем, совсем иных спектаклей. Всё-таки, само по себе то, что город из отвлечённой идеи превращается в чувственную очевидность, что схлопываются дистанции – полноценный когнитивный диссонанс, попросту - сильное обескураживающее потрясение: за сорок шесть лет своей предыдущей жизни я как-то слишком привыкла к тому, что я не могу этого увидеть, не увижу никогда, что это всё существует не для моего зрения и не для моего присутствия. И это тоже опыт самоутраты: утраты прежних очевидностей.

Всё, завтра начинаю работать. (Внутренний голос, тихонько: «Ура, ура, ура…»)
yettergjart: (Default)
Среди её признаков я бы назвала ещё вот что: способность, готовность и потребность благодарить («безобъектно» :-)) за чужую радость. (Точнее, чтобы избежать этого отталкивающего и отграничивающего слова – за радость другого.) Просто за то, что она есть, хотя мне от неё – ничего.
yettergjart: (ködben vagyunk)
Люблю ездить, не люблю уезжать.

Уезжая, сбрасываешь с себя обжитое, защищающее (пусть иллюзорно! какая разница) пространство как огромную шкуру.

…вот ведь что: в Москве, то есть в «своей» среде – принципиально выше процент «символических» действий, то есть переживаемых как таковые. Символическая насыщенность существования гораздо выше; у всякого действия заметно больше «вторых», «третьих» и т.п. планов. Не просто, скажем, проходишь по двору, но - так, как проходила в 1994 году, вспоминая о том, что говорилось вот здесь в 1981-м, а при этом отзывается тебе и то, как тебя тут проводили за руку в 1967-м… - и все эти времена – вот они, все сразу, здесь и сейчас, и образуют сложные оптические комбинации. Заново проживаешь пласты своих прожитых здесь чувств, заново примериваешься к ним, с изумлением открываешь, что кое-что видится теперь иначе, а что-то и вовсе не вспоминается, а что-то ещё, напротив, приобрело такую значимость - хоть зажмуривайся. - «Своя» среда впитывает, как губка: в ней непрерывно происходит накопление подтекстов и вообще осмысленный (независимо от степени своей актуальной осознанности) диалог с бытием. Существование в целом красноречивее, я бы сказала.

«Чужая» среда для нас нема, или мы способны расслышать в ней только самые общие и самые грубые сообщения, окрики, сказанное в лоб. - «Своё» - царство оттенков, нюансов, обертонов, намёков.

«Собственный» город – жирная почва, на которой всё время растёшь. Эту почву невозможно истощить: она всё время обогащается, нарастает. Чем дольше живёшь в городе, тем больше есть что ему сказать (и о чём с ним помолчать, естественно).

Каждое движение здесь, по видимости лёгкое (потому что автоматическое: ну кто думает о том, как он спускается по лестнице или вызывает лифт, как привычно срезает дорогу через школьный двор, как ходит через ту, а не через эту арку, потому что так однажды пошли в 1983-м – и с тех пор, в память об этом, традиция?), на самом деле многократно утяжелено, ибо облеплено ассоциациями, памятью о многочисленных своих повторениях, обременено далеко вглубь уходящими корнями. В «чужой» среде мы выполняем в значительном объёме «голые», едва ли не асемантичные действия, - точнее, с одной только «прямой» семантикой, почти без подтекстов.

Отношения со «своим» городом, тесно вплетённым в личные смыслы – принципиально незавершаемый гештальт, принципиально открытая структура: всегда может быть что-то добавлено, и оно непременно закрепится здесь на уже накопленной основе – весь город работает как собирающая матрица личного опыта. В точности как ремонт, отношения с ним невозможно закончить – только прервать, всегда недосказанными, всегда на полуслове – и всякий перерыв будет болезненным по определению.

В одно тело же с ним срастаемся.

(Я тут взяла да написала текст, ожидавший своей участи больше 22-х лет – с весны 1989-го. И так, оказывается, бывает. Бог даст, он даже и выйдет, ибо под него совершенно нежданно случился социальный заказ [А не выйдет – ну и неважно, главное, что оно написано и можно будет где-нибудь вывесить]. - Это – в дополнение к нему, уже написанному.)
yettergjart: (летим!!!)
и всё-таки путешествия по разным городам, даже по разным частям неисчерпаемого своего* - это формы сопротивления смерти, потому что – насыщение жизнью. Пусть не бессмертием, ладно. Всё равно – сопротивление. От того, что оно обречено на неудачу, оно ведь не теряет смысл, правда? Даже напротив того: приобретает его. Было бы скудно и узко делать только то, чему гарантирован успех. Или – у чего есть надежда на успех.

*А вот, кстати, к верным признакам отличия «своего» от «чужого». Чем более неисчерпаемым кажется что бы то ни было – тем более оно становится для нас «своим»: нам адресованным, нами считываемым. «Чужое» - это то, чего не можешь прочитать, при виде чего упираешься в стену. Не потому, что она там есть «на самом деле»: но потому, что мы не умеем видеть, что её там нет.
yettergjart: (sunny reading)
Хочу вот суммировать некоторые проговорившиеся в комментах соображения о «первичных» и «вторичных» текстах как объектах чтения и источниках опыта, – чтобы оно всё в целом было под рукой.

На самом деле разделение текстов на «перво-» и «второисточники» (этого самогом опыта), на первослучившееся и полученное из вторых рук – представляется мне огрубляюще-искусственным – вплоть до несправедливости.

Не говоря уже о том, что, живучи в культурной среде, - а в другой и не живём, - неминуемо употребляешь уже многократно пропущенное через чужое восприятие. Это-то старо.

Более достойной остановки внимания на себе мне представляется мысль о самоценности переводных текстов – о признании их полноценными и суверенными актами опыта и его источниками для читающего (несмотря на то, что им заведомо не передать всей полноты оригинала – она, кстати, неминуемо останется за рамками восприятия даже знающего язык этого оригинала, если он не принадлежит к соответствующей культуре и не имеет опыта проживания её в качестве собственной. Но это не страшно).

В каком-то смысле первоисточник – всё, любая мысль в той мере, в какой она возникает впервые, - под влиянием мира-импульса, мира-стимула, куда в качестве суверенной составляющей части входят и тексты. Рильке в оригинале и его переводы Пастернаком и, скажем, Сергеем Петровым - три разных первоисточника и три разных не только звуковых, но и смысловых события (потому что в разных культурах они притягивают к себе в головах читающих разные ассоциации).

В основном большинстве случаев (не всегда ли?) мы имеем дело со «шкурками», снятыми с некогда живых ситуаций, даже если читаем эти шкурки на тех языках, на которых они когда-то были написаны. Спасает от неминуемых потерь (вернее, компенсирует их) то, что мы можем насыщать - и неизбежно насыщаем - эти шкурки собственными содержаниями.

Нас не только окружают первоисточники - мы САМИ они!

(С обязательной поправкой на то, что в любом первоисточнике есть доля второисточника, - за исключением того Первоисточника, из Которого всё :-))
yettergjart: (летим!!!)
Странствие – детривиализация жизни, выбивание человека из обжитых очевидностей. Он просто обязано быть стрессовым, этот обновляющий опыт дезориентированности, потерянности, растерянности. И неудобства, да. – Путешествие с комфортом – почти оксюморон, оно теряет добрую половину своих функций. Комфорт «гасит» путешествие, лишает его остроты, сводит к развлекательной, то есть сугубо легковесной составляющей. Тоже, конечно, бывает нужно; главное, помнить, что это ещё не всё и уж подавно не самое главное. = Должно быть трудно и неудобно – чтобы прочувствовать происходящее. Чтобы острота этого неудобства процарапала, продрала наши защитные оболочки.

Это я к чему. Если (как не могу не оговориться) всё будет хорошо, уезжаю я на четыре дня в город Липецк за хорошим, крупным, горьким и шершавым глотком Чужого. До понедельника, дорогие мои!
yettergjart: (зрит)
Дело, скорее всего, даже не в «чужом» и «другом» как таковом, не в степени и качестве его чужести и инаковости. Дело в том, чтобы содрогнуться (и в более слабых вариантах: встрепенуться, изумиться, замереть) при встрече с этим другим, открывая тем самым скрипучие ворота собственного восприятия, прокладывая ему дорогу. Надо, то есть, воспринять это чужое как чудо, даже если оно «само по себе» не таково (впрочем, про вещи «сами по себе» слишком ничего не известно). Если этого содрогания перед чужим не случится – любое смотрение на него, слушание, осязание, - любое телесное его переживание будет, пожалуй, зря. Дело в переживаемой (а пусть хотя бы и воображаемой, неважно!) «разности потенциалов» между «чужим» и «своим», при котором между ними проскакивает – и прошибает нас насквозь – искра.

April 2019

S M T W T F S
 1 2 3 45 6
7 8 9 10 11 12 13
14 15 16 17 18 19 20
21222324252627
282930    

Syndicate

RSS Atom

Most Popular Tags

Page Summary

Style Credit

Expand Cut Tags

No cut tags
Page generated Apr. 21st, 2019 02:28 am
Powered by Dreamwidth Studios