yettergjart: (Default)
(Из разговоров с самой собой - на сей раз о том, что людей, мол, надо видеть, то есть замечать, то есть быть внимательной, - ну, традиционное самонаставление внутреннего моралиста ещё более внутреннему интроверту)

…людей надо не только видеть, но и не видеть – оставлять их в свободе невидимости, в защищённости тайной. Всматривание жестоко.
yettergjart: (Default)
Из всех видов любви понятнее, «внутреннее» всего мне (не любовь-восхищение, а) любовь-жалость, любовь-уязвлённость, любовь-чувство хрупкости (которая – хрупкость – настолько не отделима от драгоценности, что практически тождественна ей). Восхищение (сколько бы ни пламенело) неизменно холодно, оно настолько задаёт дистанцию – не помышляющую о сокращении – что оно чужое и адресоваться может только чужому, в сердцевине его – равнодушие и непринадлежность, нетающий лёд. Это и с людьми так, но отношения с ними, к ним – лишь частный случай отношений к миру и с миром. Так оставляют (в самом конечном счёте, – на поверхности-то, конечно, много всего происходит) равнодушным своего созерцателя сияюще-прекрасные, сочно-гармоничные, торжествующие в своей гармонии улицы европейских городов (царицы-Барселоны, брутального красавца-Гамбурга, да хоть и Праги), так сжимается в глубокой тревоге родства и заботы сердце, а вслед за ним и всё существо в ответ замурзанным, усталым, нелепым городам по эту сторону границы, отделяющей нас от бела света, с их пятиэтажками, потёртостями и облупленностями, мусорными баками. Не потому, что они хороши и уж подавно не потому, что красивы, это вообще не о красоте. Это – как-то о том, что такое, скудное любовью (а с нею – и самим бытием), особенно в ней нуждается.

Так и мнится в связи с этим, что в неудаче больше правды, чем в торжестве и победе (да хоть гармонии – над хаосом), победа и торжество – всегда исключение, единичны, точечны, непрочны… хрупки… - и вот тут уже можно влюбиться в них, потому что можно их пожалеть.
yettergjart: (Default)
Когда делаешь мало – чувствуешь, понятно, стыд и вину (перед миром, перед собой, перед существованием, перед всем вообще) за то, что делаешь мало. Если вдруг делаешь (суетно-, избыточно-, нелепо- и непомерно-)много – чувствуешь то же самое, поскольку это, во-первых, немедленно отождествляется с суетностью, а ещё более во-первых, сокрушаешься, что всё это не складывается ни в какую цельность и, следственно, не означает ничего, кроме пустой саморастраты.

Где-то здесь должна быть мораль и я даже примерно догадываюсь, какая.
yettergjart: (Default)
(она же не обо мне, я тут не более чем материал для наблюдения, - она об одном из вариантов ухода в старость) –

этика (и аксиология) достижений и результатов (неминуемо уходящих, оставляющих нас позади) сменяется в моей голове этикою (и аксиологией) состояний (собственных, остающихся с тобой в любом случае, даже когда миновали, - остающихся в памяти, прошлое не проходит, оно накапливается). Любые же результаты предсталяются только инструментами их достижения и регулирования.

Конечно, с этим связано и важнейшее внутреннее этическое требование старости: не загромождать собой мир. Оставлять миру всё больше и больше не занятого тобой пространства.

(С другой стороны, выделывание результатов, выгонка себя, вещества собственной жизни в эти состояния тоже ведь способ освободиться от себя, один из способов. Выгнать себя в эти результаты совсем, без остатка – и остаться чистой точкой наблюдения. Пока не исчезнет и она.)
yettergjart: (Default)
Отсутствие умения отдыхать (отпускать себя на внешнюю и внутреннюю свободу, распоряжаться этой свободой, жить в этой свободе – умение всего этого мнится мне сейчас высочайшим искусством, куда сложнее и тоньше – потому что интуитивнее, неизреченнее – искусств, работающих с любым внешним материалом), - умения снимать или хотя бы снижать внутреннее и внешнее разрушительное напряжение – это же (нет, не добродетель трудолюбия, эта добродетель о другом) – помимо и прежде невладения, нежелания овладевать соответствующими техниками души – вещь чисто этическая (именно в смысле Большой Этики – принципов отношения человека и мира как целого*): отсутствие доверия и доверчивости. Неумение (нежелание учиться) доверять себе и миру: свобода – это доверие. А надрывное работание – одно из множества неутешительных лиц обречённого на поражение стремления всё контролировать. Работа – это контроль (над собой, над обрабатываемым материалом). – Мне, многие годы, с отрочества, прожившей с надрывным (и скорее разрушительным, чем восстраивающим) культом работы (и близнеца её – самопреодоления) внутри, теперь усталость принудительно открывает глаза на то, что в этих (контролирующих) усилиях слишком много от насилия. Что усилие и насилие вообще глубокие родственники.

Тут можно прочитать себе очередную, страх как эффективную мораль о пользе знания меры. – Не знаю я меры, нет у меня дара умеренности (благословенного, сберегающего), связанного с ним тонкого чутья.

*Большая Этика – совокупность принципов (и практика) отношений человека с миром как с целым. Малая Этика - совокупность принципов (и практика) отношений людей между собой и с самими собой. Из ненаписанного, как водится.
yettergjart: (Default)
Начинаю чувствовать разъезжания по свету (и нахватывание в них чужого охапками) как опустошение. Коротко говоря: чужое опустошает, делает воспринимающего (постыдно) поверхностным (навязывается воображению даже слово «развращает» - выбивая из сложившихся дисциплин), щекочет ему органы чувств, рассеивая и разбрасывая его по поверхности, размазывая его по ней тонким слоем. Шатаясь по чужим странам и городам, которым до тебя (в общем, и тебе до них) нет никакого дела, в которых для тебя (и в тебе – для них) нет никакого смысла, растериваешь себя по ним, тратишь себя впустую, сжигаешь ресурсы. Обогреваешь пространство, которому и без тебя тепло. Дребезжишь, как жестяной колокольчик, противным поверхностным дребезгом.

Чужие города – текст не о тебе, в нём о тебе ни строчки (хотя, конечно, спору нет, в эти строчки можно надышать собственных значений, напроецировать что-нибудь на скорую руку, насвязывать с этим что-нибудь из собственной, ко многому взывающей, архетипики, – да только тем и спасаешься). Это чужие сны, в которых ты незаконный сновидец.

(Я понимаю, конечно, что ни странствия, ни «чужое» сами по себе не виноваты ни в нашей поверхностности и рассеивании, ни в нашей незаконности, - просто надо уметь их готовить. Да и себя тоже. Особенно себя.)

Разумеется, ты можешь изготовить из этого смысл: смысл – чудесная субстанция, его можно изготовить из всего, из ничего («не пишется? – напишите об этом»). Для этого требуются свои техники, своя дисциплина. Их ещё развить надо (иначе – по моему разумению – ничего не получится, у меня - во всяком случае).

Но куда глубже, точнее, честнее, истиннее, праведнее одинокое молчаливое самоуглубление, предпочтение плоскостям и пространствам – точки, линии, ведущей внутрь. Залезанию в чужие карманы бытия, всегда в той или иной степени воровскому, - разращивание своего. Крику и гомону – тишины. Избытку – аскезы. Разбрасыванию – собирание. Размазыванию – погружение.

Тем более, что техники уже на славу отработаны.
yettergjart: (Default)
Она же и антропология вещи

В отношениях человека и предметов, несомненно, есть этика (об эстетике и не говорю, её там сколько угодно), и важнейший её компонент – благодарность предмету.

А то даже и целому классу предметов.

Толстые блокноты (особенно в мясистой толстой, кожистой обложке) сами по себе – обещание смысла и даже активные его провокаторы. Смыслообразующие процессы запускаются в активном – в том числе тактильном - взаимодействии с ними.

Они воспитывают возникающую мысль, уча её не торопиться, быть последовательной, существовать в контексте (в том числе – неожиданном; преимущественно неожиданном, ведь задача Больших Блокнотов – собирание импровизаций, уловление летучего) – которым обращивает её сам объём блокнота, куда много чего, пока он не дописан, успевает написаться. Они – пластическая школа и тренировочная площадка одновременно последовательного и парадоксального.

Read more... )
yettergjart: (Default)
Да, в маленькие дела – вроде писания небольших, «мгновенных» рецензий на что-нибудь (большой текст – испытание, его не всякий выдержит; он требует верности и смирения; во взаимоотношениях с текстами есть своя этика, да она во всём есть), - так вот, в маленькие дела можно надёжно и уютно прятаться. – они такие уютные в своей маленькости, так поддаются обживанию, что это даже развращает: это ставит человека в зависимость от них, от самого жеста этого уютного прятания, от самой его возможности.

Есть смысл (и страшно) выйти из-под их низких плотных – вплотную друг к другу – крыш да и увидеть над головой огромное, страшное звёздное небо.

Только жить под этим небом, боюсь, всё-таки невозможно – или опять-таки могут очень немногие. Жизнь строит хижины, лепит гнёзда – скрепляет их слюной из рассыпающихся мелочей, ютится по углам. Ей там тепло.
yettergjart: (Default)
Вот когда чувствуешь себя виноватой, а жизнь – разлаженной, разломанной и режущей тебя краями обломков, когда от существования больно, когда чувствуешь в себе нужный градус тревоги и горечи - значит, всё нормально и правильно, всё весомое, настоящее, а ты всё видишь точно (насколько такое вообще возможно), и признание всего этого – несомненное свидетельство честности. Когда вдруг нет – значит, ты наверняка чего-то не замечаешь. Когда ничего такого не чувствуешь – это следствие либо ложного положения дел, либо самообмана, либо слепоты.
yettergjart: (Default)
Сейчас время плакать и благодарить (лучшая память о человеке, думаю я, – это благодарность ему за то, что он был; не за то, что он что-то там сделал или не сделал, а просто уже за то, что был, это больше и важнее всякого сделанного), время анализировать придёт потом, но всё равно же думается. – И думается сейчас о том, что самая надёжная и плодотворная основа дружбы – это (как ни странно мне до сих пор; а сказали бы в юности – вообще бы высмеяла, да дура была) совсем не общие ценности и интересы, - они - больше для того, чтобы поговорить, а это совсем не то же самое. Основа её, вещество той самой экзистенциальной близости – это общее чувство жизни, её досмысловой вещной фактуры (общая эстетика, я бы сказала, - не художественная, а шире, первичнее, «сырее»: общий тип чувственности), общность реакций на повседневные мелочи, интонационная общность – важнейшее из важного, и я вообще не знаю, откуда такое берётся, - дающая возможность понимать друг друга с полуслова или без всяких слов вообще. Если этого нет, никакое совпадение интересов и позиций не поможет.

Ценности, взгляды, позиции, интересы, пристрастия – это всё вершки, а есть корешки, которые глубже, первее, из которых всё растёт и из которых разное может вырасти. - При наличии крепко цементирующей дословесной, досмысловой общности можно и договориться при ценностных, вкусовых, политических расхождениях или даже оставить друг друга в этих расхождениях, не пытаясь переубедить (рассказать свою позицию – конечно, но переубедить – это другое) и не превращая их в основание для прекращения отношений.
yettergjart: (Default)
Вообще-то больше всего хочется просто так, самоцельно, неторопливо, распахнуто-во-все-стороны ходить по улицам и впитывать мир в себя (лето ведь – оно про это целиком). При моём (неконструктивном) избытке обязанностей – не только никакой возможности, но даже противоэтично. Обязанности – вещь этическая в первую (уж не в единственную ли?) очередь, этим и прожигает насквозь, до самого корня. Всякая невыполненная (в основном упущенная по невниманию, - совсем по злонамеренности-то я их не упускаю) обязанность бьёт в тебя, как молния. Хорошенькое зрелище человека, в которого всё время бьют молнии. Который внутренне ходит весь обугленный. А ему снова, и снова, и снова…

Тут хочется очередной раз напомнить себе принцип, который Михаил Эпштейн, как писал он в «Энциклопедии юности», завёл себе в юности и до сих пор, кажется, ему следует: «Ни во что не влипать». Сказано сочно и точно, но для себя скажу всё-таки по-своему – чтобы было больше моим: ничему не принадлежать целиком, всегда оставлять себе возможность ускользнуть – хотя бы внутренне, непременно сохранять между собою и делаемым / переживаемым зазор – нужного тебе размера, что важно. (Тут же, однако, думаешь, глядя на такого персонажа извне: можно ли такому человеку доверять? можно ли на него положиться? – ты положишься, а он ускользнёт… И сразу не хочется.)

Но надо же, надо же, надо же защищаться.

В юности такой зазор и непринадлежность образовывались сами собой – это и вызывало протест, потому что не получалось ни принадлежать целиком тому, чему принадлежать хотелось, ни дистанцироваться как следует, когда нужно.

Образовывались – ан тоже не всегда, а по их собственному произволу: когда хотят, тогда и возникнут, а не захотят – так хоть убей. Чаще всего они не хотели возникать в ситуациях вины, беспомощности, неудачи, многолетней несчастной любви как особенной её разновидности, - и запросто возникали, хотя их никто не просил, в ситуациях радости, общего опыта, вообще любой общности.

Высший пилотаж, конечно, - регулировать эти зазоры по собственному соображению. Не умею этого до сих пор (и, в общем, в тех же местах не умею, что и тогда, разве общности уже не хочется), разве что уже понимаю, что это надо. Отрефлектировала саму надобность, так сказать.
yettergjart: (Default)
На самом-то деле, конечно, нравственность и ответственность (выполнение обещаний и т.д.) сохраняют всю полноту значений даже в случае, если никакого будущего, предположительно говоря, не будет (даже если всё оборвётся прямо сейчас). Их отношение к будущему иллюзорно – как иллюзорно и само будущее; оно – фикция, навязчивая идея человека и человечества, происходящая от его (их) несамодостаточности – или от преувеличения таковой. Нравственность и ответственность имеют отношение к качеству здесь-и-сейчас, к качеству проживания момента – уж хотя бы потому, что кроме него ничего не существует (всё остальное – в воображении, которым, разумеется, нельзя пренебрегать, потому что оно – и уж не только ли оно? - этот момент структурирует, придаёт ему форму). «Будущее» и «прошлое» - его модусы. Они – самообманы настоящего, - сделаны целиком из его материала и на его потребу.

Но форму, форму настоящего надо держать. В каждый новый момент – заново.
yettergjart: (Default)
У человека всегда остаются ресурсы и резервы для счастья. И было бы просто неблагодарно (по отношению к мирозданию, к Тому, Кто всё создал…) их не использовать. То есть вот – не брать и не быть счастливым, едва только к тому представится хоть какой-то повод. Да можно и без него.

Чистое, чистое, чистое счастье бытия.

(Разумеется, никакого чувства собственного неудачничества – например – это не отменяет. Просто это совсем о другом.)
yettergjart: очень внутренняя сущность (выглядывает)
Вообще-то, честно сказать, мир (именно мир, а не то, что люди в нём понаделали и продолжают выделывать, это важно) кажется мне таким хорошим, - так мудро, тонко, чутко устроенным, - что мне жаль портить его своим тёмным, неуклюжим, угловатым присутствием.

Самая, мнится, мудрая и точная позиция для меня – это воздержание от действия.

А если, по неустранимой необходимости, вмешательство – то очень очень осторожное.

И главное: оставлять как можно меньше следов. В идеале – не оставлять вообще.
yettergjart: (Default)
В молодости хотелось несчастья и страдания, «надрыва» - и как знака подлинности существования и самой себя, и как источника и инструмента этой страстно вожделеемой подлинности, а с нею и глубины (не страдавший-де – мелок, «хорошая жизнь портит»), и как, наконец, испытания собственных границ, их конфигурации и прочности. Ну и витальных ресурсов было в избытке, даже – в мучающем избытке, хотелось растратить, чтобы легче было. Быть счастливой (даже когда вдруг почему-то, вслепую, получалось) чувствовалось и невозможным, и неприличным. Да, нарывалась, да, получила по полной программе.

Теперь явное убывание витальных ресурсов располагает к другой позиции (да, к самообереганию – и к обереганию других как связанных со мною в одну жизненную систему). К изыскиванию возможностей быть счастливой и чувству драгоценности каждой из них – вплоть до малейших.

К старости человек становится мелочным, да. Тративший и транжиривший себя охапками – трясётся над каждой капелькой бытия.
yettergjart: (Default)
…а знаешь, почему не оправдывайся? Потому что тем самым ты даёшь в руки тому, перед кем оправдываешься, - власть над тобой*.

(которая, ну понятно, властвующего развращает, властвуемого делает зависимым и уязвимым. И то и другое – противно не то чтобы естеству, – в естество-то как раз вписывается, - но, прошу прощения за высокопарность, - замыслу о человеке. Его высокой регулятивной идее.)

Оправдываясь, ты ставишь адресата такого отношения в сильную позицию, а себя – в слабую.

Соответственно: не заставляй других оправдываться перед тобой, не жди этого, не проси этого, не намекай на это.

Не ставь людей в слабую позицию – вообще никогда: это жестоко и, в конечном счёте, всегда несправедливо.

*(То есть, да, если ты этой власти вдруг почему-то хочешь, - то, конечно и обязательно, оправдывайся. Но что-то подсказывает мне, что этого хотеть не стоит.)

(Ну и в качестве постскриптума к сказанному. Чтобы уроки из некоторых отношений могли быть качественно извлечены – эти отношения должны быть закончены.

Хотя бы, например, для того, чтобы образовалась освобождающая, проясняющая взгляд дистанция. Которая – иное имя свободы.)
yettergjart: (Default)
А почему бы и нет.

Всё кажется, что старой быть стыдно. Что старость (этическая, в сущности, вещь) – проигрыш, поражение. (Да чего «кажется», так оно и есть. Проигрываешь и небытию, и молодым, и прежней самой себе, и всему подряд.)

Отдельный вопрос, что тут не проиграть, не быть поражённым и невозможно, и не должно. Тут правильнее, мудрее, точнее проиграть (чем, допустим, выиграть). Тут в проигрыше есть правда, а в выигрыше её нет.

верба__3.JPG
yettergjart: (Default)
…и да, беречь всех живущих, да, прощать всех живущих. Просто уже за то, что они есть. Разумеется, это утопия, - но утопии задают жизни опору и горизонт, помогают ей держаться, заставляют её держаться.
yettergjart: (пойманный свет)
…а мы, оставшиеся, должны выполнять работу сохранения цельности жизни, символические действия, заращивающие раны бытия (с уходом каждого – больно самому бытию). Какие? – А всякие, любые, - быть собой – и тем самым творить жизнь, утверждать её, уговаривать её быть: быть дальше, быть всегда. Ничто не останется без исцеляющего воздействия: всё человеческое символично, нет пустой породы, - человек символичен насквозь, пронизан золотым светом.
yettergjart: (Default)
…до какой степени мне уже не нужна чужая жизнь, иная жизнь вообще. Мне бы с этой справиться. И то едва получается. Почти не получается никак.

В моём нынешнем возрасте уже любое расширение жизни, увеличение её безответственно: вероятности, что не сможешь справиться с набранным, осмысленно и заботливо им распорядиться – всё больше и больше.

А ещё ведь надо уберегать себя от слишком поспешного убывания и разрушения – себя как условия всякой ответственности.

В каком-то смысле (да во множестве их) ответственность важнее меня самой. Я – только её условие, а она самоценна и выходит за мои пределы, - но без меня ей не на чем держаться.

Единственный способ – ну не то чтобы избежать добровольно набранной избыточной ответственности, но как-то жить с нею, не (слишком) разрываясь, не (слишком) надрываясь, не умирая каждый день, не превращая свою жизнь в сплошную вину и стыд – легче к этой ответственности относиться. В смысле не пренебрежения ею и запускания связанных с нею дел, но выстраивания между собой и ею самооберегающей эмоциональной дистанции – чтобы опять же не разрушать / не слишком быстро разрушать себя как единственное и необходимое условие того, что эти обязанности вообще будут выполнены.

Самооберегание необходимо для того, чтобы и я, и ответственность могли жить обе.

Окутаться внутренним огнеупорным панцирем – и без него в полымя ежедневных дел не вступать, иначе сгоришь. Техника безопасности. Так присутствовать в них, чтобы никогда не присутствовать вполне, чтобы отчасти и отсутствовать – оставить себе таким образом хоть какой-то ресурс для восстановления в случае, всегда вероятном, если эти дела обернутся неудачей, а то и катастрофой. Постоянно, то есть, помнить, что ни к делам, ни к ответственности и обязанностям (по определению превышающим твои скромные возможности, заданные отчасти и для того, чтобы тебя, безнадёжно малую, растить, чтобы тебя, безнадёжно хаотичную, космизировать) ты никогда не сведёшься целиком, без остатка – сколько бы они тебя ни превосходили. Что этот Ахилл тебя, старую Тортиллу, не догонит никогда.

(Ну понятно, что тут хорошо бы соблюсти и поддерживать некоторый конструктивный баланс, не допуская себя до совсем уж полного пофигизма, который при такой дистанции становится гораздо возможнее. То есть, слишком большой она быть всё-таки не должна.)
yettergjart: (toll)
Как написал неисчерпаемо прекрасный Дмитрий Бавильский, "мне-то куда важнее написать, чем быть прочитанным". Господи, насколько же это так, - может быть, для людей определённого внутреннего устройства, а может быть. и вообще, не знаю. Прочитанность - это всегда вторично и вообще не о нас, написавших. Это всегда о том, кто прочитал; это никогда не наша история; мы о ней не только ничего не знаем, но, может быть, и соваться в это не следует, - с самого момента прочтения это уже целиком чужое смысловое хозяйство, и распоряжаться в нём должно быть так же неловко, как переставлять вещи в чужом доме. (Идея ответственности за написанное, спору нет, хороша, но тоже вторична и, в конце концов, вынужденна, как всякая ответственность.) То, что пишется, пишется - пока пишется - затем, чтобы быть, для увеличения количества бытия, иногда - для повышения его качества (ну и ещё с некоторыми прикладными целями, например, прояснения внутренних событий пишущего). А вовсе не для чтения.
yettergjart: (Default)
На самом деле, нет отдыха лучше, чем не спать по собственному произволу всю ночь, - просто уже потому, что снимает напряжение, как мало что.

Совершенно не верится и не чувствуется, что этот год кончается, что от него осталось три исчезающе-быстротечных дня: он был огромным – и мне его не хватило. Хочется жить его ещё. Это был год с большими внутренними ресурсами.

Чтобы подвесть его чисто формальные итоги (а это, в свою очередь, нужно для космизации хаотического), мне надо собраться и пересчитать, а для того загрузить в специально для того отведённый ЖЖ (который gertman; это – единственное место, где каждый можно при необходимосто быстро найти) те опубликованные тексты, которые я в разнузданном небрежении оставила неучтёнными. В конце концов это безответственно, потому что в отношении к собственным текстам, хоть бы и случайным, тоже необходима ответственность, и лучшая её форма – не дать им пропасть хотя бы для собственного пользования, не разбазаривать, не терять. Я как-то слишком много разбазариваю и теряю, обогреваю пространство – ресурсы, включая невосстановимые, сжигаются, а пространству всё холодно. – По меньшей мере день на эту систематизацию потребуется, и то она будет неполной, потому что некоторых из текстов, которые точно вышли, я просто не видела. Это как-то нехорошо и по отношению к текстам, и по отношению к миру – наследить в мире и даже не знать, куда на собственные следы оглянуться.

И вот ещё совсем чуть-чуть – написать шпаргалку на завтрашнее говорение перед некоторой аудиторией и сделать полосу в одну газету – и после этого можно будет заставить себя дня два не поработать. Причём это даже будет трудно. Внутренняя тревога не даст.

Конечно, трудоголизм – заместительная форма много чего, в конечном счёте – несвобода и, как таковая (как всякая зависимость и страсть, сужающая горизонт видения – как ни расширяйся, разбрасываясь на едва, если вообще, связанные между собою предметы внимания) – в конечном счёте, предательство своей человеческой сущности.

Конечно (для меня несомненно), что – по крайней мере в моём случае – жизнь надо отработать. Но – даже отвлекаясь от того, что всё это как-то плохо искупает грех существования (видимо, из-за невысокого своего качества, а ещё вернее – из-за того, что путь был выбран не тот, не искупается это всё на пути писания незначительных исчезающих текстов), - в том, чтобы столько работать – как во всякой истеричности и непомерности – есть что-то неприличное, постыдное. В этом есть разновидность гордыни, навязчивости, набивание себя миру во все карманы и дыры. Куда честнее и достойнее молчать и воздерживаться от действия – или ограничиваться самым необходимым, бьющим в точку. Во многоработании нет точности, а есть простая суетливая истерика, истерическая суета.

Она слепа – лишена ясности видения, а то и видения вообще – и, в конечном счёте, бесплодна, сколько бы мелких плодов ни наплодила.

Всё настоящее, мнится. – крупно и медленно. И уже в силу этого – точно.
yettergjart: (Default)
Чтение книг, отношения с ними – занятие этическое.

(Ну, я-то подозреваю, что этично вообще всё человеческое, но есть участки, так сказать, повышенной этичности, особенно напряжённые в этом отношении.)

Есть книги, которые, процесс чтения которых, само существование которых и соприсутствие их с тобою в одном пространстве делает тебя лучше, вытягивает, собирает, выпрямляет. (Есть и такие, что делают нас хуже, но да минует нас общение с ними – или пусть оно будет, по крайней мере, минимальным. – И при этом, разумеется, есть множество таких, которые ничего такого особенного с нашим внутренним качеством не делают, не меняют его, - и с такими книгами спокойно.)

Но есть ещё и такие книги и авторы, которых чувствуется нужным быть достойной, которых стыдно быть недостойной. Перед которыми вообще за себя в своём актуальном состоянии – стыдно. (И слишком знаешь при этом, что одним только сиюминутным усилием воли достойнее, лучше себя не сделаешь.) Как природа в некоторых своих состояниях (но острее, потому что они – человеческое, личностное, результат сознательного выбора и действия), они настолько, по определению, по замыслу, по интенсивности лучше тебя, что не решаешься их открыть, мня себя не вправе это читать. Чтобы их открыть, требуется усилие, - неминуемо сопряжённое с чувством нарушения некоторого внутреннего запрета.
yettergjart: (Default)
Может быть, «хорошая» жизнь (раскрытие этого понятия – дело долгое; коротко говоря – в высоком соответствии с хорошими ценностями) – форма благодарности (может быть, и лучшая, самая адекватная форма благодарности) – миру ли, Тому ли, Кто (во что мне не слишком верится) всё создал. – Плохо (безответственно, разнузданно, разбросанно, неглубоко, нечестно…) живущий попросту (постыдно) неблагодарен – и это имеет какое-то очень прямое отношение к качеству бытия в целом. Не только личного существования, но бытия вообще.
yettergjart: (Default)
Чем мучительнее и безнадёжнее осознаёшь себя неудачником, тем острее хочется быть (хотя бы) «хорошим человеком» - чтобы хоть что-то оправдало тебя – о, не перед миром (которому, по всей вероятности, всё равно), но хотя бы в собственных глазах.

Работа, чем бы ни была, - тут не помогает: она слишком поверхностна. Человеческое, работе предшествующее, - субстанциальнее.
yettergjart: (Default)
Понятно, что новонащупанный критерий «хорошести» / «плохости» людей не единственно мыслимый, и вообще нащупан вслепую, но вот ещё такая у меня была издавна внутренняя формулировка на эту тему: «Хороший человек терапевтичен». Он, то есть, лечит раны бытия.

(Чем? - Самим собой.)
yettergjart: (Default)
…не «на жизнь» я себе зарабатываю работой этой бесконечной, вязкой, - но жизнь как таковую. Всё мне кажется, что если я не приложу некоторую определённую (точнее – НЕопределённую, но обязательно очень большую) совокупность усилий, на жизнь я не буду иметь права.

Она меня из себя вытолкнет. Не примет.
yettergjart: (зрит)
Очень занимают меня разные формы благодарности миру за собственное существование. Чувство её необходимости, потребность в ней бывают так пронзительны – до перехвата дыхания – что, кажется, перетолкуешь в эту благодарность, в орудия её любые формы существования. Подумаешь, что в этом качестве может быть истолковано и прожито даже простое – зато жадное, внимательное, во все глаза – всматривание в него, впитывание его в себя.

Турин. Альпы. )
yettergjart: (Default)
…ну и вот ещё: событие, кажется, тогда только по-настоящему было, когда вспоминается, и не раз, - когда всё время к нему возвращаешься и тем самым создаёшь, наращиваешь его, добавляешь ему бытия, - осуществляешь его. Чтобы состояться вполне, ему надо стать точкой возвращения. Случившись всего лишь раз, оно - не более, чем возможность самого себя, - которая вполне способна и не осуществиться.

Поэтому по отношению к прошлому наша задача, в своём роде долг: вспоминать, вспоминать, вспоминать, - поддерживая его в бытии, удерживая в нём. А что при этом (неминуемо) происходит домысливание, в том числе и неконтролируемое – так это нормально. Без домысла и вымысла прошлое не будет самим собой. Это его необходимые компоненты.
yettergjart: (Default)
(На уровне мысли - банальное категорически, на уровне чувства, непосредственного переживания - совсем нет, так почему-то бывает.)

Поймала себя на внятном чувстве того, что буквально всё, что угодно (особенно же - то, что мучает и раздражает), может быть использовано... ну нет, не для самосовершенствования, в совершенство я слишком не верю, а имя его слишком пафосно, - но для улучшения собственного качества точно. Долго загружающаяся страница в компьютере, например, - прекрасный повод для выращивания в себе терпения и чуткости к естественным ритмам и скоростям мира.

и нежная весна за окном )
yettergjart: (Default)
*Это Цветаева архетипическая, подательница моделей и ритмов мировосприятия, некогда сказала – а я всю жизнь и помню: «Огромная бессонница весны и лета».

Ну, лето – отдельная история, со своими императивами, а вот весна, – весна – время бодрствования по определению.

Сколько бы ни прошло времени после студенчества (тоже вжёгшему в меня, как ему и положено, некоторые основные матрицы миро- и самоотношения), - а всегда самым правильным весенним поведением будет сидение с текстами ночь напролёт, до белого-белого света, будто готовишься к экзаменам. Будто вся весна – экстатический сессионный период, в которые нельзя спать, потому что жизнь решается. И решается она (только) через отношения с текстами, через качество этих отношений.

А то, что в остальное время года ночи проходят примерно таким же образом – так это просто инерция.

И вообще:

Днём человек – для других и – в большей или меньшей степени – фальшивый, потому что опутанный условностями. (Бодрственной) ночью он – для себя и настояший, честный.

Ночь – такой опыт подлинности (цельно, телесно пережитый, знамо дело), что от этого грех отказываться: не поймёшь – не проживёшь непосредственно – очень существенного и в себе, и в человеке вообще.

Конечно, это всегда – ворованное время (в том числе и у самой себя, неизменно встающей по совиному утру ради дневных дел в состоянии более-менее зомбическом), в его добывании себе всегда совесть более или менее нечиста. Но парадокс (или видимость его) – в том, что это – воровство и нечистота ради максимальной честности.

Нет, я не верю, что цель оправдывает средства. Но это – хорошая цель.

И всё равно за собственную темноту перед нежным весенним светом – стыдно.

огромная, говорю, бессонница )
yettergjart: очень внутренняя сущность (выглядывает)
Всё невозможнее говорить о себе – как предмете наблюдений и площадке развёртывания событий. Кажется, к определённому возрасту право говорить об этом предмете надо заслужить (прежде всего, если не единственно, в собственных глазах, разумеется) и объём интересности этого предмета (тоже, разумеется. в собственных глазах) надо бы уже наработать. Если не заслужено и не наработано, стоит говорить о своём (которое ведь не перестаёт нуждаться в артикуляции от того только, что у него такой неудачный носитель) через другое, «чужое», - через не-я, одним словом.

Этим и займёмся.

Кстати, жадная потребность в (обилии и разнообразии) «не-я» во многом, чувствую, этим и вызвана: потребностью в чём-то таком, что позволяет говорить о волнующем тебя без стыда, смущения и мучительного чувства нехватки своего права на это. В материале для иносказаний.
yettergjart: (sunny reading)
Думаю вот, что надо бы выделять какое-то время (ну хоть по дню в неделю) на исключительное (сказала бы даже: обязательное) чтение необязательного. Вот этого компонента осмысленной необязательности очень не хватает (в основном весь пар уходит в свисток обязательного). – Все работы по возделыванию себя и мира делятся, как известно, на углубляющие и расширяющие. Чтение необязательного, понятно, относится ко второму (с хорошим пониманием того, что во всяком расширении таки есть что-то безответственное, - запрограммированная, так сказать, безответственность: всегда слишком высока – уверенно стремится к ста процентам – вероятность, что далеко не всё из того, что ты включишь в расширяющуюся сферу своего внимания, ты сможешь как следует воспринять и освоить; что вообще если что и освоишь, то лишь [пренебрежимо]малую часть. Кто бы спорил, что углубление куда достойней, - а расширение лучше бы тихо и смиренно поставляло ему материал для переработки. НО.)

Собственно, потребность в чтении в собственном варианте чувствую очень родственной потребности в, например, еде или ходьбе – то есть, вещам, скорее предшествующим смыслу, дающим для него материал, чем составляющими его как таковой. Люблю этот процесс по резонам энергетическим, эмоциональным, чувственным, едва ли не физиологическим – как способ контакта с миром, взаимопроникновения с ним. А никак (увы?) не по смысловым или интеллектуальным, что глубоко вторично, если есть вообще: есть не всегда, - то есть, можно пьянеть от текста, не вполне или очень мало понимая, о чём там речь, «что хотел сказать автор» - с Лаптевым (беря наугад) часто так, да, собственно, и с самим Мандельштамом, - стихотворение, вообще кусок текста глотается, как кусок жизни, кусок огня, и жжёт изнутри.
yettergjart: (зрит)
В Музее Красной Пресни идёт книжная ярмарка. Страшно хочется. Но не могу себя туда отпустить, не доделав хотя бы одной большой работы из ближайших нескольких, в которых очень увязла. (Вчера и позавчера сделала две; но несделанного куда больше, и всё довольно насущное – ну или я его таким чувствую, ибо мирозданию, разумеется, всё равно, оно обойдётся.) Говорю себе, что бессовестно было бы брать на себя обязательства перед ещё какими-то книгами (покупка книги – это ведь обязательство перед ней!), когда столько невыполненных, невыполняемых обязательств перед таким количеством субъектов. (Нет, не доделала, очень отвлекалась во все стороны, - да, с удовольствием, да, надо было, но факт есть факт: отвлекалась и не доделала, - ну и не пойду.)

И думала в ответ этому о том, что вот раньше, в первой половине жизни, особенно в такие ясные, распахнутые и полные света выходные дни, какой был сегодня, я мучилась тем, что не хожу по свету (если вдруг не ходила) и не набираю опыта, впечатлений и вообще жизни себе в запас и на вырост, - и значит, сама виновата, обрекаю себя на узость, скудость, косность, забитость в дальние углы существования, далёкие от всего хоть сколько-нибудь центрального. – Теперь, во второй половине жизни, чувствую себя нервно- и мучительно-виноватой, когда куда-то хожу – значит, транжирю время (которого-де уже и так мало), не использую, не перерабатываю – и тем самым гублю – уже набранный материал (и уже взятые на себя обязанности) – а вместе с ними и собственную, конечно же, жизнь (и не выполняю, таким образом, своих обязательств перед ней).

В сущности, в обоих случаях речь шла и идёт о некоторой коренной ответственности (неизменно невыполняемой) за собственное существование и за доставшийся мне в культивирование участок мира.

(На самом же деле всё это, конечно, история о том, что человеку – по крайней мере, «некоторому» - непременно нужен некий базовый невроз, чтобы существование было напряжённым, травматичным и подлинным. Не один, так другой – то есть, неважно, как именно он тематизирован, важно, чтобы был.)
yettergjart: (плоды трудофф)
Радость мнится мне таким надёжным критерием подлинности и внутренней точности жизни, что её отсутствие или невозможность, в свою очередь, предстают как симптомы (моего) отклонения от этой подлинности и точности, некоторого экзистенциального заблуждения.
yettergjart: (копает)
Меня примиряет с моей невротической текстовой многоплодностью (а в невротичности её не сомневаюсь) мысль о том, что всяческое писание (сопоставимое вполне, например, с хождениями по городу или по берегу реки) - это интенсивный контакт с мирозданием / Бытием, форма соучастия в нём и, как таковое - форма благодарности ему (о чём я когда-то давным-давно думала: участие в мире - это-де форма благодарности ему). Это - растворение (себя, мучительной) в нём; уменьшение степени жгучей концентрированности этой сАмой самОй себя, созданной, кажется, именно для того, чтобы быть растворяемой. Жизнь ведь тоже только миг, только растворенье, как раз навсегда сказал Б.Л.П. - и, может быть, в момент растворения как раз острее всего и чувствуется: полнее всего и ЕСТЬ.

И не спрашивайте меня, «зачем нужно» оправдание чему бы то ни было делаемому (раз оно есть – разве уже не оправдано и не обосновано, вообще-то?), - не спрашивайте, отвечу и так. Нужно оно для душевного равновесия оправдывающего. Человек (особенно, если он, по неловкому случаю, - я) чувствует себя разверстой раной в бытии, - и ему нужно производить с собой терапевтические действия. Оправдание – одно из таких действий; да и сама работа – из них.

ps Я бы даже сказала так: потребность в нём не связана, или связана не всегда и не на всех этапах жизни, с потребностью в повышении своей ценности и значимости (пусть бы и в собственных только глазах). Это заботы ощутимо перестают быть актуальным по мере того, как проходит молодость. А задачи оправдания остаются и после того, как понимаешь, что нет и не будет у тебя ни ценности, ни значимости, и даже - что они не важны (вот я сейчас как раз понимаю примерно что-то такое). Вдруг эти проблемы сползают, как старый драный чулок, как изношенная [прыщавая юношеская :-)] шкура. Но остаётся потребность в собственном месте в мире, в понимании того, какими нитками оно связано со всем остальным. Это - (тоже) оправдание.
yettergjart: (счастие)
И что я вам скажу. Книги – это наркотик, причём они действуют соответствующим образом уже одним только своим телесным присутствием. От большого количества книг, охватывающего маленького библиофага на Non\fiction, библиофагу сносит крышу, он попадает в изменённое состояние сознания, и на качестве внимания это очень сказывается. Я умудрилась не заметить по крайней мере нескольких (в пределе, думаю, – многих) книг, которые мне точно были интересны. [Впрочем, тот, кто видел, сколько я всего оттуда припёрла – а то был большой, доверху набитый рюкзак и два пакета, - имел бы все основания сказать, что, мол, куда же тебе ещё, голубушка, лопнешь. Да, лопну!!] Не нашла «О фотографии» Зонтаг (хотя шла на ярмарку с мыслью, что ею обзаведусь в первую очередь). Не видела трёхтомника Гандлевского. Не заметила «Лавра» Водолазкина. Да, ещё не усмотрела «Ломбардии» Ипполитова, о которой тоже думала. Ещё чего-то не заметила, даже-не-помню-уже-чего-может-и-к-лучшему. [Не говоря уже о том, что на многое не хватило денег (и это при том, что часть книг мне была великодушно подарена), например, на трёхтомник Волохонского, который там БЫЛ!] Но!!! Тем не менее, мы таки имеем следующее:
Оторвались, развернулись )И хлеще того, с ярмарки я приползла с уверенным чувством, что мало и хочу ещё, да побольше, побольше – всего, включая простое соматическое присутствие посреди обилия книг. Всё это – простое доказательство того, что и ярмарка, и книги вообще воспринимаются прежде всего как явление витальное и, так сказать, энергетическое, - как форма полноты и обилия жизни (переживаемая притом, в силу некоторых биографических извивов и изломов, как наилучшая), а уже потом [если вообще, ха-ха-ха] как «источник знаний» и т.п. В потребности в них есть что-то сродни физическому голоду (библиобулимия?), и переживается она, подобно этому последнему, совершенно телесно; то есть, она втягивает человека целиком: с телом, с душой, с духом, с эмоциями, с воображениями, с беднягой-интеллектом, который, понимая свою безнадёжную вторичность во всей этой свистопляске, прилежно изобретает для неё оправдательные конструкции, чтобы ему самому было комфортнее. - Я бы сказала и прямее: желание книг и желание жизни совершенно тождественны, они оба – (бессильный и отчаянный, и от того избыточный) протест против смерти. (А всё смирения, смирения недостаёт – а с ним и мудрости, и ей сопутствующего чувства меры.) Да и сами знания – вещь в первую очередь витальная и энергетическая, а потом уже всё остальное.
И не могу не проиллюстрировать: )
yettergjart: (заморозки)
Чувство сильного счастья – горячей и острой полноты жизни (привязанного не столько к обстоятельствам, сколько к качеству их переживания, разлитого в самой фактуре вещей, попадающих в область опыта), - которого, очень ясно и отчётливо осознаю, я не достойна.

В этом смысле – как ни странно - я и счастье существуем как бы отдельно друг от друга (чего, казалось бы, не может быть - и тем не менее). Оно больше и сильнее, чем то, что я вправе взять в руки и за что я могла бы вполне собственными усилиями расплатиться.
yettergjart: (грустно отражается)
Почему-то хочется в Стамбул (он давно и жадно занимает моё воображение, этот город-корабль между цивилизациями) в январе – то есть, чтобы и зима, противостоящая жирной жаркости юга, и раннее-раннее, совсем спросонок, утро года – он мне в это именно время упорнее всего воображается. Чтобы непременно холодно было, чтобы металлически-серо, чтобы дождь, чтобы протяжный и распахнутый, полный морем воздух, чтобы ломко, ясно (в смысле отчётливости линий и внутренней раскрытости восприятия – яркого солнца совсем как раз не надо), остро – такая у этого желания-образа собственная эстетика. Не факт, что я когда-нибудь туда вообще попаду (деньги и время, время и деньги), - но и не страшно, можно и просто так повоображать: желания, в конце концов, - это самоценная культурная, смыслоорганизующая форма, имеющая смысл и помимо своих осуществлений, и независимо от них.

(А в Стамбуле, не без некоторой парадоксальности, - по чужим фотографиям, естественно, - мне воображается и что-то очень родственное Будапешту [в части Буды, в основном] – городу, вросшему когда-то под кожу и так и оставшемуся там, - из-за острой его значимости много-много лет боюсь туда соваться, - просто уже из-за уровня связанного с ним общего экзистенциального, так сказать, напряжения. - И ещё Стамбул в моём воображении почему-то сопрягается у меня с Венецией – в которой показалось вообще нежданно много азиатского, - такого хищного, болезненноватого азиатского цветения, не без трагизма и надрыва, уже вполне, конечно, европейских.)

Вообще, хочется насыщать глаз красотой и значительностью мира – пока хоть какая-то возможность есть, пока этот глаз вообще смотрит, - даже независимо от того, насколько я буду способна понять увиденное и насколько глубоко я в силах буду это усвоить. Думается: понимать и глубоко усваивать надо было в молодости, когда это имело шанс возыметь на жизнь, мировосприятие, мышление и т.п. серьёзное формирующее воздействие. Теперь поздно – но смотреть и впитывать, «интериоризировать» (ах, люблю это словечко. Ну как по-русски скажешь: «овнутрять», что-ли?) хочется всё равно – чистая физиология, душевная физиология (ага, есть и такая). Впускать в себя бытие, не слишком заботясь о том, какие оно произведёт в тебе формирующие последствия (вот освобождение, даруемое пониманием своей временности) – безответственно, так сказать. Даже не диалог с ним вести (это тоже в молодости хотелось: диалогизировать, наговаривать себя бытию в уши), а просто слушать его. Просто давая ему быть и себе быть с ним вместе, и удваивать, умножать тем самым маленький скоротечный факт собственного существования.

И вообще же‚ чем, опять же, больше живу, - тем больше мне нравится сам процесс жизни, прежде смысла его и уж подавно глубоко-глубоко прежде всех достигаемых и недостигаемых результатов.
yettergjart: (зрит)
Воспринимая мир (да, мир в целом – и отдельные его участки) как субъекта этического взаимодействия, как адресата этических действий, то есть антропоморфизируя его – не очеловечиваем ли мы тем самым себя, культивируем в себе человеческое и человечность? И, наоборот, деантропоморфизируя мир, не расчеловечиваем ли мы самих себя?

Антропоморфизм – не образующее ли условие антропоса?
yettergjart: (копает)
Не работать – то есть типа отдыхать – не даёт тревога, поднимающаяся мгновенно, как только задумаешь себя отвлечь от чего-то, принятого за «обязательное». Работа очень примиряет вообще с самой собой, с пустопорожностью собственного существования, с его неминуемой конечностью. Понятно же, что в этом цеплянии за работу (отредактировала два длиннючих текста, башка как барабан, пойти бы уже читать – для разращивания в себе общечеловеческого начала [не, «просто так» - никак] - что-нибудь художественное… - нет ведь, слишком неспокойно, дай-ка, думаю, напишу хоть что-нибудь – из «обязательного») слишком много коренного и хтонического, чтобы от этого можно было просто так отмахнуться. И страх пустоты, да (мало ли ЧТО в эту пустоту войдёт!), и пра-страх, первоисточник всех страхов – страх небытия.

(Надо ли уточнять, что и многочтение – тоже не столько, может быть, от недообразованности [которая всё равно непоправима на 48-м году, и надо бы уже спокойно это принять], тем более не от «потребности в знаниях» [разве «знания» самоценны? а для чего они?], - и та жажда жизни, не понятийной, не образной даже, а простой витальной жизни, которая за этим многочтением явным образом стоит – тоже от страха небытия: забить, забить ему глотку текстами, не оставить ему места, вытеснить его…)

А всего-то ведь и надо бы для полной гармоничности, что – доверять небытию и принимать его.

Это принятие и доверие, думается мне теперь, входит необходимейшим компонентом в состав и силы, и свободы.

Просто, наверно, это - самое трудное.
yettergjart: (зрит)
Ловлю себя на потребности испытывать острую («безадресную»??) благодарность за всё, что со мной было, включая неудачи, может быть, за неудачи – особенно (потребно для космизации внутреннего хаоса).

Впрочем, никак не могу исключать, что это – форма защитного механизма; разновидность стокгольмского синдрома (нас бьют – а мы благодарны), и даже склоняюсь к мысли, что это с высокой вероятностью оно.

Благодаря за удары и поражения, мы их таким образом как бы одомашниваем, приручаем – и выводим из статуса поражений и катастроф.

Что-то подсказывает мне, будто в этом есть нечто не вполне честное, разновидность малодушия и самообмана.

Не честнее ли назвать (хотя бы внутренне – этого достаточно; более того, это самое главное) поражение – поражением и принять его именно в этом качестве, не разрисовывая цветочками? (Нет, не сотрудничать с ним [в разрушении нас], не поддакивать ему – просто принять его как таковое, увидеть его во весь рост – и считаться с этим ростом.) Прожить беду именно как беду, по полной программе. «Всего лишь» для ясности видения.
yettergjart: (зрит)
Всякий библиофагический список – это, на самом деле, предположение жить - программа жизни на обозримое время. (Внутренней, а как же – внутренняя жизнь – это такая подводная лодка, в которой всё переплываешь.) Так вот, жить нынче предполагаю в следующих формах:

(1) Чеслав Милош. Порабощённый разум / Перевод с польского, предисловия, примечания В.Л. Британишского. – М.: Летний сад, 2011;

(2) Самуил Лурье. Железный бульвар: Эссе. – СПб.: Азбука, Азбука-Аттикус, 2012;

(3) Макс Фрай. Сказки старого Вильнюса: [рассказы]. –СПб.: Амфора, ТИД Амфора, 2012. – Том 1;

(4) Юрий Арабов. Земля: Сборник стихов. – М.: РА Арсис-Дизайн (ArsisBooks), 2012;

(5) Николай Богомолов. Сопряжение далековатых: О Вячеславе Иванове и Владиславе Ходасевиче. – М.: Издательство Кулагиной-Intrada, 2011;

(6) Европейская поэтика от Античности до эпохи Просвещения: Энциклопедический путеводитель. - М.: Издательство Кулагиной-Intrada, 2010. – (РАН. ИНИОН. Центр гуманитарных научно-информационных исследований. Отдел литературоведения) *.

*Вообще я страшно жалею теперь [когда жизнь уже ближе к концу, чем к началу, а я всё никак не умею с этим считаться, даже представить этого себе как следует не могу**. «Синдром начала» затянувшийся. Никак не освою этику и практику завершения жизни, достраивания открытых структур (это же форма ответственности перед ними, начатыми), даже не приступлю к этому никак], что не получила филологического образования не то что сколько-нибудь приличного, а вообще никакого, - и эту книжку я намерена читать подряд.

**Стоя в книжном, раскрыла Арабова, - попалось на глаза, заставило вздрогнуть: «Ощущение старения, некой тоскливой пресыщенности, которое наступает после сорока…» (с. 143). Чёрт, мне без двух с небольшим месяцев 47, - и вот если бы была у меня эта (не заработанная, не выработанная – оттого и нет) тоскливая пресыщенность, было бы гораздо, гораздо легче смириться с сокращением будущего. А у меня лютый голод к жизни (я всерьёз думаю, что это свидетельство незрелости – и простой неотработанности жизни: не выполнила некоторого «нужного» объёма обязанностей – не растратила сил, вот они и раздирают меня изнутри, а времени для их проживания уже и нет!) и если и тоска, то от того, что времени мало, а хочется (неприлично, постыдно) многого. В сущности ведь прекрасная вещь – «тоскливая пресыщенность после сорока»: она спокойно выводит человека из жизни. У кого её нет, тот цепляется, обдирая себе руки, обдирая самое жизнь, за которую цепляется. Ведь не удержишься же всё равно, а только всё обдерёшь. Что-то есть в этом недостойное, суетное.

В состав этики отношений с жизнью, мнится, существенным компонентом входит то, чтобы вытратить как следует все вложенные в тебя силы – и отпустить, не имея уже сил удерживать, и её, и себя. «Правильная» старость, в сущности, замечательная вещь: вытратившему силы не жаль умирать. Не вытратившему – жаль отчаянно.
yettergjart: очень внутренняя сущность (выглядывает)
Драгоценность мира как-то всегда была связана в моём воображении с тем, что он не даётся мне в руки и некоторым принципиальным, непоправимым образом не мой. В эстетику восхищения миром всегда была – и, похоже, остаётся – встроенной этика неудачи.
yettergjart: (Default)
В таких ситуациях, как сейчас, особенно важным и насыщенным смыслами, смысловыми ресурсами, вообще – витальным потенциалом – чувствуется всё, что не сводится к политике и социальным обстоятельствам, особенно – то, что не имеет к этому никакого отношения. (Впрочем, вне ситуаций политического обострения это вообще единственное, что меня занимает.)

Правда, это кажется мне эскапистской позицией, а её, в свою очередь, чувствуется очень трудным внутренне принять – упорно чувствуется, будто в уходе в частную жизнь и возделывании своего сада таки есть что-то фундаментально недостаточное (даже при всех соображениях, что этого – возделывания вменённого мне в обязанность своего – никто лучше меня не сделает и вообще не сделает никто, кроме меня).

Грубо говоря, стыдно не идти и не жертвовать собой (под те самые дубинки), даже понимая всю обречённость этого предполагаемого самопожертвования, всю максимальную нечёткость и наивнейшую обобщённость собственных возможных ответов на вопрос «ради чего». Просто физически чувствуется, что это было бы достойней. Этика (включая «интеллигентские иллюзии») – вещь соматическая, проникающая в состав организма, придающая ему форму. Просто начинаешь плохо чувствовать себя в собственной шкуре, когда, по собственным представлениям, делаешь «не то». И логика здесь ни при чём или очень мало при чём, здесь вступают в действие другие силы.

Точнее всего, я думаю так: обе позиции, оба выбора по-своему неполны и уязвимы, но выбирать стоило бы ту неполноту и уязвимость, которая достойнее (независимо от степени её гибельности – а может быть, как раз вследствие этой степени).
yettergjart: (Default)
И ещё важное, имеющее отношение к выращиванию свободы: не надо стремиться быть непременно правой, занять сторону правды и правоты (и потом, уже занявши, внутренне врабатываться в неё). Очень важна свобода заблуждения, излишества, тупиков, всяческая жизненная дикопись и дикоходь (а также инопись и иноходь) – просто потому, что правда (к которой всё-таки и хочется, и чувствуется нужным иметь отношение) залегает явно глубже наших представлений о ней и скорее уж выражается в наших заблуждениях (с их длинными, тёмными внутренними коридорами), чем в (заведомо коротких - даже если очень длинны) сознательных её концепциях.

Отваживаться быть неправой.
yettergjart: (пойманный свет)
*В ответ родимым навязчивым самоупрёкам в терянии времени и с благодарностию затронувшему тему [profile] paslen’у:

…а с другой стороны, убери из жизни лишнее, необязательное и случайное - ну и скудной же она окажется / покажется.

Существенное как таковое лучше и острее всего чувствуется как раз тогда, когда окружено легчайшим облачком всякой ерунды (можно сказать и то, что ерунда – его чувствилище, совокупность органов его обнаружения). Это его атмосфера, как у планеты; питательная почва, как у чего бы то ни было растущего. Смыслу жадно нужно предсмыслие, многобразие всяческих предсмыслий**. Оно через это дышит - и синтезирует себя. Одному ему голо, даже не как телу без одежды – хотя и так тоже, - как кости без мяса.

(Хотя да, мне и по сию минуту хочется [хотя уже, слава пятому десятку лет, не с отроческой невротичностью – а было, было дело…] превращать себя в фабрику существенного и мнится возможность извлекать его решительно из любого материала. В этом стремлении вволочь что бы то ни было, всё подряд, в жизнестроительный / смыслообразовательный проект есть, не правда ли, что-то и от недоверия к «материалу» - что бы им ни было – самому по себе, к его собственным, неявным для воспринимателя, смыслам, от отказа ему в самодостаточности и самоцельности, которые у него, у «материала», наверняка есть, не хуже, чем у нас с вами.)

**это и оправдание отвлечений во время работы, хи-хи-хи.
yettergjart: (цветные - вверх)
Ну конечно, радость – форма благодарности миру (и форма интенсивного участия в нём, форма понимающего внимания к нему), поэтому мне и стыдно так (перед миром как адресатом, собеседником, партнёром по взаимодействию – да и перед собой как носителем совекупности требований и принципов), когда не получается радоваться ему. Сама себе я вменила бы (таким образом понятую) радость в обязанность, в предмет душевного труда, и её отсутствие / нехватку склонна чувствовать как прямое следствие недостаточного выполнения собственных обязанностей – по отношению к миру, да.
yettergjart: (копает)
Вообще-то ужасно не хочется работать, то есть делать организованное и направленное, а главное - функциональное и вообще необходимое. Страсть как хочется повалять дурака и поразбрасываться во все Богом данные нам в ощущениях стороны (особенно при том, что я этим занимаюсь уже примерно третий день и никак не допишу одного совсем небольшого текста). Но сразу же, как принимаюсь разбрасываться, чувствую себя жестоко виноватой, не то чтобы даже перед теми, кому должна сделать ту или иную работу - виноватой вообще, в принципе, в бытии, "метафизически"; сразу же, стремительно и до больших размеров возрастает внутренняя неартикулированная тревожность - и сразу же давай артикулироваться в том направлении, что её причина - ничего(-функционального-)не-делание. Работа (уже как процесс, даже прежде своих результатов) даёт чувство (понятно, что химерическое, но ведь даёт же!) защищённости; успокаивает лучше всякой валерьянки; примиряет с собой лучше даже уж и не знаю чего (меня с собой слишком немногое примиряет - если вообще, - потому и не могу подобрать примера). Не-работание моментально приоткрывает дырки в персональном коконе, из которых начинают сифонить сквозняки.
yettergjart: (Default)
я бесконечно уважаю тех, кто сегодня пойдёт на Болотную площадь. (И считаю трусостью и аморфностью не высказываться по этому поводу, поэтому выскажусь.) Я не перестаю чувствовать, что на самом деле моё место – и место всякого достойного человека – было бы там, что это вопрос личного достоинства, и мессидж такого присутствия был бы очень простой: ТАК с нами нельзя,ТАК нельзя вообще, в принципе, а ответ на вопрос, «за что» я бы там присутствовала – тоже простой: за честные выборы. Просто за честность, за прозрачность, за законность, за неделание из людей марионеток. То есть, для меня это акт (почти совсем) не политический, а этический.

Да, я не вижу сейчас политической силы, которую я была бы готова активно поддерживать с жертвованием ему своих сил, времени и жизни (и вообще глубоко уверена, что самое лучшее – это честная частная жизнь, шлифовка своих стёкол). Не иду я потому, что у меня есть другие обязанности (да, я не перестаю думать, что это отмазка, ибо когда вопрос жизни и смерти – идёшь, - а я на самом деле упорно чувствую, что это вопрос жизни и смерти). Скажу честно: я очень боюсь толпы, физического насилия, просто уже чужого близкого физического присутствия, очень. Поэтому, совсем честно, я очень рада там и в любых аналогичных местах не быть. Но не перестаю думать и чувствовать, что мне стыдно не быть там, и очень желаю удачи тем, кто там будет. Да, мне за них страшно. И да, я уверена, что эти люди лучше меня – все, потому что они - там.

April 2019

S M T W T F S
 1 2 3 45 6
7 8 9 10 11 12 13
14 15 16 17 18 19 20
21222324252627
282930    

Syndicate

RSS Atom

Most Popular Tags

Page Summary

Style Credit

Expand Cut Tags

No cut tags
Page generated Apr. 21st, 2019 03:05 am
Powered by Dreamwidth Studios