yettergjart: (Default)
«Я» - кусок бессмертия, который всё время носишь с собой. Бессмертие, которое всегда с тобой. – Но именно что не всё, а кусок, выхваченный из него – на лету, слепо и наугад.
yettergjart: (Default)
Цельность – младшая-младшая, едва похожая, но всё-таки родная – сестра бессмертия.
yettergjart: (Default)
Страшно хорошо сидеть дома, медлить (к самому существу праздника принадлежит медленность и необязательность – если, конечно, будничная жизнь человека вся целиком состоит из скорости и обязательности, - в общем, смысл праздника в том, чтобы делать в точности то, чего ты не делаешь в будни, «с точностью до наоборот»), но голодное воображение тоскует по пространствам, требует их, выдумывает их себе, показывает их во сне (его любимые онейросюжеты – дороги и незнакомые, явно несуществующие города, с блужданиями, заблуждениями, поисками и нахождениями ориентиров, выпутыванием из заблуждений). Оно прядает ушами и ноздрями, тщась уловить звуки и запахи иных городов, топорщит волоски на коже в надежде ощутить их воздух, текстуру, фактуру, таращит глаза в жажде их света. Тянется к их мороку и обману.

…вообще: к иным жизням, к иным жизням. Странно-убедительным синонимам и иносказаниям бессмертия.
yettergjart: (Default)
Ну понятно же, что когда ничего не происходит, - это в чистом виде опыт всевременья, нерасплёскиваемой, всё вбирающей в себя, всё сберегающей, ничего не утрачивающей полноты бытия.

И в этом смысле очень родственно – почти тождественно – бессмертию.
yettergjart: (Default)
…а в более раннем, до-бессмертном детстве – сквозящем и тонком, как паутинка, легко рвущемся (как раз тогда, когда – до семи лет – ко мне в снах приходила смерть, высокая, белая, с головой, теряющейся в облаках, Боже мой, как это было страшно), - в сумраке этого времени, которым до сих пор полны углы нашего дома и двора, - были, однако, запасы чего-то не менее важного, чем бессмертие: запасы начала, его тончайшей – и тоже легко рвущейся, совершенно необходимой материи, - за которой тоже нужно время от времени туда спускаться. Не меньше, чем за бессмертием – за немотивированным чувством собственной безусловности и неуничтожимости, нараставшим лет с восьми и бывшим лет до двенадцати. Начало как состояние – куда уязвимее бессмертия, но не менее, чем оно, важно для человеческой полноты.
yettergjart: (Default)
Существуя, человек рассеивает себя по свету множеством семян: мелких, незаметных для него самого, - словечек, жестов, интонаций, обертонов, - осаждаясь Бог знает где, на ком попало, они прорастают множеством неисследимых путей.

Уходя, он оставляет по себе навсегда неуничтожимую форму пространства, - да ещё вот это вот всё, неисчислимое, неисследимое, чему и названия толком нет. Он становится частью воздуха.

И вся эта драгоценная, исчезающая, золотистая шелуха и пыльца, мнится мне, стократ важнее, сильнее, чем сделанное намеренно и сознательно. Настолько, что даже долговечнее. Она растворяется в воздухе, впитывается в него, носится в нём – и поэтому она всегда.
yettergjart: (Default)
В детстве же были большие запасы бессмертия. Нет, не в раннем, когда ещё ткань бытия была совсем тоненькая, легчайше могла порваться, и небытие просвечивало сквозь неё, - я прекрасно это помню, и это довольно страшное, сумеречное время. Но в детстве окрепшем, когда плоть бытия наросла, пропиталась солнцем, затвердела, на неё стало возможным опираться – а отрочество с его новыми тёмными тревогами ещё не прорезалось, - вот тогда-то, тогда-то – лет с семи до двенадцати – было много золотого, самодостаточного, самопричинного бессмертия. Оно и до сих пор там (ведь прошлое же не проходит), и до сих пор спускаешься за ним туда и нахватываешь, сколько сможешь, чтобы было чем освещаться во мраке.
yettergjart: (sunny reading)
…но ведь накупание книг – форма диалога с миром, тем и ценно, ещё прежде собственно книг и их содержания, которое ещё неизвестно, освоишь ли, по нраву ли придётся; ценно как жест. – Всё, конечно, форма этого диалога, но есть такие занятия, которые – особенно. Такие точки интенсивности, в которых человек и мир особенно восприимчивы друг к другу. Когда между ними открываются каналы для связывающего их своей циркуляцией воедино вещества жизни.

Запасающийся книгами на неизвестно-какое-будущее запасается собственными возможностями, собственными представлениями о них; расширяет их поле хотя бы в воображении. Совершенно то же самое, не сомневаюсь, происходит во время типового шопинга, когда человек запасается, допустим, новой одеждой, хотя у него и старой предостаточно: он расширяет таким образом диапазон вариантов самого себя, хотя бы только чаемых, - сколько одежд, столько и вариантов, столько и модусов существования, его обертонов, интонаций. Накупающий же книги – независимо от того, знает ли он, куда их вообще поставит – делает то же с внутренними вариантами себя: каждая читаемая книга делает всё-таки человека немного другим. Он создаёт себе стойкую иллюзию неисчерпаемости – чем-то очень родственной бессмертию. Эта неисчерпаемость, конечно, не бессмертие, но ветер бессмертия задувает в неё сильно и осязаемо, как ветер с моря – на улицы приморского города.
yettergjart: (Default)
…ну и, наконец, потому с такой страстью и жадностью втягивает меня в рассматривание старых фотографий хорошо известных пространств (на которых всё те же вроде бы берега омывает совсем иное время – и тихо-тихо, само того не замечая, намывает им изменения – инаковость. Как будто вот улавливаешь точку порождения инаковости, держишь её в своей руке, как воробья – в её горячей, хрупкой сиюминутности), что это – надёжный противовес к вечной неуспевающей гонке за стремительно убегающим временем. Туда нельзя не успеть: там всё наше. Во всех этих старых, навеки пойманных сиюминутностях время не бежит: оно там ВСЕГДА и щедро насыщает нас, быстроживущих, своей неисчерпаемостью. И бессмертностью мелочей.

1982. Чистопрудный бульвар. )
yettergjart: (toll)
Делаешь: из текстов себя, из себя – другие тексты. Но так быстро, что себя как промежуточную инстанцию, как объект формирования фактически минуешь. Проскакиваешь.

Поэтому записки в карманном блокноте – единственное средство быть самой собой (как, хотя бы, порождающим условием текстов), нащупать себя как точку схода – чего? (Текстообразующих сил? – ещё чего не хватало…).

Притом, желательно, не имеющие никакого отношения к текстам. Ни к прочитанным, ни к тем, что имеют быть написанными.

(Человек, конечно, потому так цепляется за текст, что в тексте есть иллюзия бессмертия.)
yettergjart: (Default)
История (человеческих) пространств – это история воображения о них.

Чем больше времён собирают в себе пространства (а они всегда собирают их в себе, для того и созданы; чем дальше, тем больше состоят не столько из самих себя, сколько из загустевающего в них, оплотневающего времени), тем бессмертнее они становятся. В них происходит терпеливая, медленная, незаметная выработка бессмертия.

Путешествия по несбывшемуся. История воображения. )
yettergjart: (Default)
…и таким образом получается: чем больше проматываешь и упускаешь жизнь – тем больше её становится.

Количество (не говоря уже о качестве) жизни не зависит от количества времени (впереди, или сейчас, или вообще). В некотором смысле оно даже обратно пропорционально ему. Чем меньше дней, тем больше концентрируется в них жизнь – до жгучих, невыносимых концентратов.

Транжирство времени – тоже практика бессмертия. И из сильнейших.
yettergjart: (Default)
Всё кажется: если забить работой (ею, конечно, - лучше всего, потому что она более прочего структурирована - следственно, лучше прочего противостоит небытию) и её результатами коридор между собою и смертью - да как можно плотнее, плотнее - смерть не пройдёт, не пробьётся просто, застрянет. Если работы под рукой нет, можно, в принципе, чем угодно забить - лишь бы забивать, забивать, лишь бы Ей не пробраться.

В сущности-то, что бы человек ни делал, - всё это практики бессмертия. (Да хоть самоуничтожение - всё равно: таким образом ты как будто сильнее Её, отнимаешь у Неё Её инициативу, - ускользаешь из её лап.)
yettergjart: (Default)
Вот думала я, грузя на ФБ пражские фотографии: сколько ни проведи в Праге времени, хоть несколько, как в этом сентябре, сквозных быстротекущих дней, всё равно это время оказывается огромным: в него умещаются, бесконечно его разращивая, все без малого четыре десятилетия взаимодействия с городом, включая взаимодействие на уровне (неотделимых друг от друга) памяти и воображения. – Но ведь что-то очень похожее относится и к жизни в целом. Чем больше проживёшь, тем больше тебе остаётся жить: в твоих убывающих днях сохраняется, накапливается, усиливается всё прожитое прежде, - каждый последующий – крупнее, мощнее, глубже предыдущего. Каждый день, уходя, становясь памятью, насыщает тебя всевременьем. Мало не будет никогда. Скорее – избыток.

Наращиваешь себе подкожное бессмертие – на всю длину потёмок.

иль ты приснилась мне )
yettergjart: (tapirrr)
Рассматривание старых фотографий знакомых пространств, выслеживание, как они взрослели, созревали, старели, молодели снова - релаксационная практика (очередной раз согласилась внутри себя с тем, что надо такие практики себе разрешать, иначе мозги сгорают от непрерывной концентрации), - так вот, это релаксационная практика под внутренним названием "бессмертствование". Заглядывание за пределы собственного актуального существования неимоверно, до головокружения это существование расширяет. И, конечно, отменяет смерть на уровне сиюминутного самовосприятия.

Шестидесятые - Москва нашего младенчества. Семидесятые - Москва нашего детства. Восьмидесятые - Москва нашей юности и молодости, - впрочем, эта последняя продолжалась очень долго, дотянувшись по меньшей мере до начала двухтысячных, да и потом никак не соглашалась прекращаться, всё время оборачиваясь то одним. то другим началом. К середине две тысячи десятых начинается Москва нашего, пятидесятилетних, всевременья. Потому что когда проходят детство, юность, молодость и даже сама зрелость, - наступает всевременье: возраст, который все их, ушедшие, сохраняет в себе.

Conservat omnia

Рассматривание старых фотографий знакомых пространств, выслеживание, как они взрослели, созревали, старели, молодели снова - релаксационная практика (очередной раз согласилась внутри себя с тем, что надо такие практики себе разрешать, иначе мозги сгорают от непрерывной концентрации), - так вот, это релаксационная практика под внутренним названием "бессмертствование". Заглядывание за пределы собственного актуального существования неимоверно, до головокружения это существование расширяет. И, конечно, отменяет смерть на уровне сиюминутного самовосприятия.

Шестидесятые - Москва нашего младенчества. Семидесятые - Москва нашего детства. Восьмидесятые - Москва нашей юности и молодости, - впрочем, эта последняя продолжалась очень долго, дотянувшись по меньшей мере до начала двухтысячных, да и потом никак не соглашалась прекращаться, всё время оборачиваясь то одним. то другим началом. К середине две тысячи десятых начинается Москва нашего. пятидесятилетних, всевременья. Потому что когда проходят детство, юность, молодость и даже сама зрелость, - наступает всевременье: возраст, который все их, ушедшие, сохраняет в себе.

Как соединяется тончайшая, сиюминутнейшая хрупкость и чуткость жизни с бессмертием? Ума не приложу (а умом и не поймёшь). Но соединяется самым прямым, непосредственным образом. От одной до другого - меньше шага. Вообще никакого шага нет.

2014. Сергей Волков. Первый снег. Даниловский вал.

2014_Сергей Волков. Первый снег. Даниловский Вал.jpg
yettergjart: (зрит)
(*один из очень немногих свойственных мне способов сброса напряжения - и один из самых интенсивных; да, интенсивный сброс напряжения тоже бывает.)

Чувствуется важным - человекообразующе важным - удержать в поле активного, чувственного внимания все времена, которые я видела, и присвоить все, которых я не видела. Срастить их в себе все во всевременную цельность - и жить в ней, как в собственной внутренней вечности.

Если невозможно бессмертие, то возможно же множество его заместительных форм, - обретающих в конце концов, при усердном культивировании, собственную ценность. И это одна из них. Один из важных способов саморазращивания.

1980-е. У метро Беляево  )
yettergjart: (пойманный свет)
Потери остро затачивают нас, как карандаши (чтобы тонкую линию, значит, проводили по лицу мироздания, а не жирные неряшливые штрихи). Срезают – ну не то что лишнее (далеко не факт; скорее уж напротив – скорее то, у чего было своё трудноотменимое место в жизни, иначе не будет ни больно, ни чувствительно – иначе какая же это потеря?), - они срезают то, что может быть срезано. И остаётся то, что, предположительно – не то что неуничтожимо (уничтожимо, есть основания подозревать, всё), но уничтожимо гораздо меньше. Ядро.

Имея сильные сомнения в посмертном существовании людей, вижу как ясный факт посмертное существование вещей. Они остаются как – изменённая ими - форма той жизни, в которой присутствовали, как след солнечного пятна под закрытыми веками, как оттиск печати. Оставляют за собой устойчивую совокупность связей, инерций, особенностей тела, эмоциональных движений, привычек своего обладателя, задают эдакую телесную (в пределе – экзистенциальную) оптику – которая продолжается и долго, долго после них. (А что, Read more... )
yettergjart: (пойманный свет)
…люблю также всё, что даёт иллюзию бессмертия

(и состоящую с нею в ближайшем родстве иллюзию освобождения от возраста – [о нет, не молодости! – которая как раз, перегруженная своими спецификами, очень даже возраст] всевозрастности, – да и от прочих [сужающих] координат, - всечеловечности.)

(а её могут давать совершенно случайные и пустячные вещи, то есть, их масштаб здесь совершенно ни при чём)

Именно этим так привлекательно, в частности, всё, что позволяет жить в настоящем, умещаться как можно более полно в рамках сей минуты, не высовываясь за них (в космическое чёрное, необжитое пространство за её пределами) – такая, вполне себе утопическая (поскольку в полной мере никогда не получается – и неспроста) жизнь наиболее, кажется, близка к бессмертию.

В каком-то смысле, думается, едва ли не всё, что делает человек, - работа бессмертия, выработка его из - может быть, заведомо непригодного – хотя как знать? – материала, более или менее неуспешная. Но, несмотря на всю свою неуспешность – может быть, независимо от неё! – эта работа всё-таки оставляет на всём облике человека некоторый решающий отпечаток.
yettergjart: (Default)
На самом деле, на каждом шагу поражает – если хорошо всмотреться - подробная влепленность сознания в телесные (скорее в психосоматические) и ближайшие предметные обстоятельства - оно и само не всегда это замечает, чаще нет, чем да, - но если попадается особенно въедливый носитель-наблюдатель, он, понятное дело, заметит :-) Ещё и поэтому в моей голове отказывается укладываться представление о жизни-после-смерти: если ТАМ не будет тела, всех этих обстоятельств и самого времени (в которое сознание тоже ох как влеплено), как же будет возможно предположительно бессмертное сознание?

Вся и надежда на то, что однажды – в том самом ТАМ – мы это узнаем, - но Боже мой, что мы станем там делать с этим знанием? Ведь там его даже и не запишешь! – не говоря уж о рефлексии, которая сама – принадлежность времени и даже, пожалуй, одна из его форм.
yettergjart: (зрит)
Какое счастье – не спать ночью (подумалось: очень похоже на бессмертие, - если я себе хоть как-то вообще могу его вообразить, то, пожалуй, так, что в бессмертии мы так же [как в предутреннем рабочем бдении] бодры и ясноголовы: вечность – это [неубывающая] ясность восприятия).
yettergjart: (пойманный свет)
Весна и раннее лето – ежегодная инъекция бессмертия под кожу. (Оттого и мучительно так иной раз: не можем вместить.)

Мы ходим (движемся в холодной, прозрачной воде весны и раннего лета), переполненные бессмертием. Светимся им изнутри.

В это время, может быть, особенно видно, что жизнь – ежедневный, обыденный опыт бессмертия. Ощупывание его доступными нам способами. Может быть, и сама смерть (которая вообще-то – форма разговора жизни с самой собой; у неживого нет и смерти, она ему не нужна) – всего лишь форма бессмертия: такая особенная, чтобы мы лучше его почувствовали.
yettergjart: (зрит)
...а мы ведь и в самом деле живём вечно. Просто это вдруг однажды кончается.
yettergjart: (Default)
Дорога к метро, как известно, - проверенный орган миросозерцания. Идучи по ней, изначальной, сегодня (ибо уж скоро сорок семь лет, как я хожу по этой дороге – отшлифована до блеска и зеркалит каждым участком поверхности), поймала себя на не лишённом странности чувстве, что всё время рождаюсь – все те сорок шесть с большим уже лишним лет, что живу на свете, - и когда, наконец, совсем рожусь – тогда-то, вероятно, и умру (и, может быть, эти два процесса – полного рождения и смерти – совпадают). Теоретически, это предполагало бы некоторые представления о бессмертии / посмертном существовании души (иначе для чего, к чему направлен весь этот растянутый на всю жизнь процесс возникновения? – ну не к тому же чтобы в один момент – вырубания сознания или «смерти мозга» - схлопнуться в ничто?) – но в мою голову такие представления упорно не вмещаются, – кроме разве самого общего, наверняка иллюзорного чувства того, что в человеке, в самом его существе явно есть что-то бессмертное: некое зёрнышко, ядрышко бессмертия – которое мы всю жизнь выращиваем (проясняем в себе структуры бессмертия, намываем их, как золото из песка). И вырастает же оно во что-то? неужели только в момент схлопывания всего при «смерти мозга»: выключился свет – и темнота?
yettergjart: (летим!!!)
и всё-таки путешествия по разным городам, даже по разным частям неисчерпаемого своего* - это формы сопротивления смерти, потому что – насыщение жизнью. Пусть не бессмертием, ладно. Всё равно – сопротивление. От того, что оно обречено на неудачу, оно ведь не теряет смысл, правда? Даже напротив того: приобретает его. Было бы скудно и узко делать только то, чему гарантирован успех. Или – у чего есть надежда на успех.

*А вот, кстати, к верным признакам отличия «своего» от «чужого». Чем более неисчерпаемым кажется что бы то ни было – тем более оно становится для нас «своим»: нам адресованным, нами считываемым. «Чужое» - это то, чего не можешь прочитать, при виде чего упираешься в стену. Не потому, что она там есть «на самом деле»: но потому, что мы не умеем видеть, что её там нет.
yettergjart: (летим!!!)
...и всё-таки непонятно: если уж заведена на свете Венеция - почему, почему нельзя, взглянув на неё, взять да и стать бессмертным?

(Ведь это, кажется, единственное, к чему она по-настоящему располагает. - Прага, вот, всё-таки к жизни. А Венеция... есть в ней что-то такое - трансвременное. Что-то от вечности. У вечности непременно должны быть какие-то общие с ней черты.)

Такие города должны бы быть хранилищами бессмертия. Может быть, они ими и являются. Как же человек до сих пор не научился им - из них - насыщаться?!

April 2019

S M T W T F S
 1 2 3 45 6
7 8 9 10 11 12 13
14 15 16 17 18 19 20
21222324252627
282930    

Syndicate

RSS Atom

Most Popular Tags

Style Credit

Expand Cut Tags

No cut tags
Page generated Apr. 21st, 2019 02:29 am
Powered by Dreamwidth Studios