yettergjart: (Default)
…и заново вылепить себя из горького, жёсткого, неподатливого света 1984 года, из его синего холода, пасмурного ветра, из его честного сырого неуюта, из его неприглядности, из разлитого во всём привкуса неудачи (как угольный дым в вокзальном воздухе – и разлука, и обещание дороги и дали), выплести себя, царапая пальцы, заново из разрывов, из суровых нитей его серого шершавого воздуха. Выдыхнуть себя в этот воздух – иначе. Заново совсем.

Западный вестибюль метро Багратионовская. 1984.jpg
Западный вестибюль метро Багратионовская. 1984.


и ещё куда? )
yettergjart: (Default)
Грузя в фейсбук фотографии пражского января (и фотографирование, и загрузка фоток – формы рефлексии, не памяти даже и не запоминания, а именно рефлексии, затем и существуют), думала я о своих многолетних отношениях с этим пространством, с районом Ходов, который в начале наших с ним отношений мучил меня буквально физически. Он не давал мне дышать, не давал жить, не давал ничего. Он всё – как тогда чувствовалось – только отнимал. Он – как тогда казалось – меня отрицал, всю, какая есть, со всеми моими московскими странностями, которые в Москве никакими странностями не казались. Можно было бы всё это истолковать как, например, аскезу, но в моей тогдашней, пятнадцати-шестнадцатилетней голове такого концепта не было.

Когда тридцать семь (о Господи) лет уже назад меня туда привезли, я его ненавидела. Просто, прямо, сильно, ровно, тупо, упрямо, терпеливо. Главным словом по отношению к Ходову было «нет» (он весь, целиком, по тогдашнему моему чувству, мог бы быть этим словом описан: минус-пространство, минус-архитектура), главный глагол о нём был один: «Уеду». Самое важное было – этого дождаться.

Я, конечно, дождалась и уехала (чувство пьянящего освобождения в поезде «Прага-Москва» в начале июля 1982-го, чувство огромно разрастающегося пространства вокруг по сию минуту осталось одним из самых мощных в моей жизни). Уехала, оставив себе в отношениях с Ходовом режим возвращения.

Время, проходя, способно на удивительные достижения. Просто проходя – и, казалось бы, ничего больше не делая, поскольку вся значительная жизнь (да и незначительная тоже – но сколько в ней значений!) прошла у меня в других местах.

Пропитываясь временем, насыщаясь им – всё обретает смысл и даже больше того: перестаёт в нём нуждаться, потому что обретает нечто более глубокое, более первичное, чем он.

Миновало почти четыре десятилетия – и вот теперь оказывается, что за эти четыре десятилетия, в режиме этих возвращений между мной и Ходовом, соединяя меня с ним в нерасторжимое уже целое, наросла большая-большая жизнь, полная тонких связей и нежнейших, бегущих слова и осознания, подробностей, чуткая нервная соединительная ткань. Я чувствую все шероховатости, сколы и углы этого пространства как продолжение самой себя (хотя по доброй воле, конечно, ни за что бы этого не выбрала, - кто же это говорил, что самое глубокое и властное – то, чего не выбираешь по собственному произволу? – да я и говорила), чувствую серость, асфальт и бетон этого пространства моих неудач, поражений, пустот, пространства, которое для меня почти ничего не значит, которое почти абиографично – но которое было так долго, что мне без него себя уже не представить. Чувствую, мнится, каждый перепад его настроения, каждую слезинку на его равнодушных ко мне щеках. Эта поверхность вросла в глубину.

Солнце Ходова:

180124_Ходов1.jpg

Read more... )
yettergjart: (Default)
Конечно же, конечно же человеку нужны чужие пространства – именно в их неприрученности, неосвоенности, чуждости, непонятности, трудности и неудобности, - чтобы быть (в хоть сколько-нибудь полной – даже в хоть сколько-нибудь достаточной мере) самим собой.

Рим, конечно (для меня) таков. Я не идеализирую его совсем – и ещё того менее собственные отношения с ним. (Взялась бы сдуру – предположим – там жить – было бы неистово трудно, может быть, неоправданно трудно.) Он велик и едва вместим воображением. Но в нём, в самом его воздухе, огромная полнота бытия. Не лично моя, как в московских дворах между проспектами Ленинским и Вернадского, Ломоносовским и улицей Строителей, - а вообще.

Раз хлебнувший, конечно, не будет знать покоя. И не должен.

И это беспокойство тоже входит в полноту бытия.

SAM_2571.JPG

Read more... )
yettergjart: (Default)
Ещё одна драгоценная картинка из прошлого, из преджизния - довольно ещё дальнего, но уже вполне осязаемого, узнаваемого, - пусть будет и здесь, тут легче искать, чем на ФБ и даже чем в собственном компьютере, в котором иной раз и не помнишь, что куда засунула и под каким именем.

Метро «Университет», май 1959 года:

1959.05.jpg

Почему-то эта фотография, на которой мой изначальный мир совсем молодой, куда моложе нынешней меня, - вызывает огромную, взволнованную нежность.

Понятно, что дело тут не в «красоте» - кадра ли, пространства ли, всё равно, - дело в нерастраченной полноте будущего у этих мест, которые я знаю уже под завязку забитыми прошлым, памятью, усталостью, потерями, вообще много чем. Счастьем, конечно, тоже, - моим, единственным, его тут очень много. На этом снимке оно ещё всё впереди: тихая полнота возможного. Это как видеть фотографию давно и хорошо знакомого человека совсем молодым или маленьким, каким мы его не застали.

И кто только не выходил навстречу мне из этих дверей станции, - иные из них на момент съёмки ещё и не родились, и кому только, чему только навстречу не выходила из них и я сама. А тут это пространство лежит передо мной неисписанным листом - и на нём проступают, уже отчётливо видны, хотя ни одна из них даже ещё не придумана, - все строчки, которые будут позже.

Я бы спустилась туда, в эту фотографию, в май 1959-го. И внимательным невидимкой увидела бы всех коренных, неотъемлемых, незабвенных, у кого ещё и в мыслях нет моего существования – да и не надо.
yettergjart: (Default)
В силу того простого, случайного и непреодолимого обстоятельства, что в этих пространствах начиналась моя жизнь, – а начиналась она долго-долго, так долго, что и теперь ещё не может привыкнуть к тому, что не начинается, не умеет в это поверить, - здесь всё пропитано будущим, переполнено им. Были огромные, необозримые запасы его здесь в шестидесятых (я их ещё помню!), в семидесятых, в восьмидесятых, даже в девяностых, даже в двухтысячных. Было бы неприлично признаться в том, что им же было полно всё здесь даже в две тысячи десятых, - но ведь правда же было. Эти пространства так долго, подробно и внимательно обещали будущее, так долго означали его, что стали просто тождественны ему, стали воплощённой перспективой, осязаемым, твёрдым, надёжным обещанием. Прошлого, которое они в себе накопили за все эти десятилетия, просто не получается вспомнить без огромных запасов будущего в нём. Эти улицы, дома и дворы и сию минуту полны свежим, крепким будущим, как воздухом. Пока я здесь, всё оно – во всей его неисчерпаемости - со мной. Всё – здесь и сейчас.

Как только я (чего на свете не бывает!) куда-нибудь перееду – будущего у меня не будет.

Read more... )
yettergjart: (Default)
Впервые в жизни, во втором её полустолетии, попала по прикладной рабочей надобности внутрь Дома Преподавателей на Ломоносовском, на Той Стороне Ломоносовского, на дальнем его берегу, - в дом, который всё детство воображался мне далёким волшебным замком. Мне и по сию минуту странно и волшебно, что он настоящий и там тоже живут люди, вполне сопоставимые по настоящести со мною недостойной (ведь по идее-то так быть не должно, жить там должны, разумеется, духовные сущности, и находиться он должен, конечно, в другом измерении). Впервые в жизни увидела, как выглядит с высоты его десятого этажа (так души смотрят с высоты) пространство, которое я уже то самое второе полустолетие топчу пешком, терпеливо проецируя на него жизненные смыслы, - смиренная, хорошо обжитая горизонталь стремительно приросла, расширилась, перевесилась дерзкой, головокружительной, распахнутой вертикалью. И Боже мой, даже теперь, на шестом печальном десятке лет, это немедленно предстало мне как очередное доказательство таинственной неисчерпаемости изначально обитаемого мира. (Смешно сказать, стыдно признаться: Рим и Иерусалим, Афины и Стамбул не потрясали меня так, не трогали так сильно, необычно и точно, как вид двора дома № 18 по Ломоносовскому из дома № 14 по тому же проспекту, двора, через который хожено столькими многократными, не имеющими никакого общекультурного значения путями. – Потрясали, конечно, и трогали, но совсем иначе – и да, без такого уязвления в самое сердце. По той, на самом деле, самоочевидной причине, что Рим и Иерусалим, Афины и Стамбул – это обо всех, о человечестве вообще, а двор дома № 18 сверху – это только обо мне, о моей единственной жизни и о других единственных жизнях, сплетённых с моей одной из важнейших, из не вполне вербализуемых тайн: тайной пространственно-биографической общности.) Сильнее этого разве что виды двора Красных домов из не виданных прежде точек. Но то вообще сплошная магия, имеющая дело с корнями бытия, о которой правильнее всего, точнее всего - молчать.

Чудеса и тайны: двор дома 18 из дома 14 по Ломоносовскому )
yettergjart: (Default)
…а Рим – весь, целиком – живое, тёплое, чувствующее и чуткое тело. Им можно греться в холоде бытия. При всей его огромности и вечности он как-то умудряется быть совершенно человекосоразмерным (это – вечность a misura d'uomo). Города, конечно, всегда чувствуешь телом в ответ на их соматику, но с Римом это как-то особенно. – В нём повседневность и вечность не противоречат друг другу, а входят друг в друга глубоко и работают друг на друга, накапливают друг друга, не переставая быть самими собой. Рим – золотая копилка вечности (как естественного продукта – и постоянного источника - времени), и есть что-то страшно органичное в том, что по великим развалинам древних ходят, нежась в своей сиюминутной вечности, толстые римские кошки.

SAM_2735.JPG

Read more... )
yettergjart: (Default)
Прага, город начал, город итогов, город просвечивания одного через другое, понимания и прояснения одного другим, почти совпадения одного с другим. Специальный такой инструмент для соединения начал и концов - она вся.

То, что мои встречи с ней редки и прерывисты, только подчёркивает это. Она - никогда не фон (что, конечно, существенно обедняет её персональные содержания для меня), но всегда - фигура.

SAM_3257.JPG
yettergjart: (Default)
*Видоизмененный согласно текущим надобностям парадигматический заголовок книги Александра Эткинда "Эрос невозможного".

Если бы возможно было жить в Москве и Праге одновременно, - даже не скача туда-сюда через границы, а именно одновременно, одной цельностью, - вот это было бы самое правильное, самое настоящее.

SAM_2249.JPGRead more... )
yettergjart: (toll)
С августа минувшего года воплощаю я собою также, не оставляя своих обязанностей к «Знание – Силе», отдел публицистики и библиографии в журнале «Знамя». Прошедшие с тех пор почти 5 месяцев стоит признать периодом ориентирования, выработки навыков и выщупывания направлений. Думаю, этот период ещё не закончился, но уже можно сказать, что делаемое там очень интересно и, изо всех сил надеюсь, будет ещё интереснее.

SAM_1318.JPG
yettergjart: (Default)
пятьдесят два

Чего-чего!?..

SAM_6498.JPG

Серьёзность, как видим, Read more... )
yettergjart: (счастие)
Да!

(Это я пошла в "Фаланстер" посмотреть, нет ли там "Литературного наследия" Всеволода Петрова. И, о счастье, оно там было, - но кроме того...)

(1) Всеволод Петров. Из литературного наследия. [Философские рассказы. Дневники. Проза. Стихи] / Вступ. ст., подготовка текстов и сост. Н.М. Кавин. - М.: Галеев-Галерея, 2017;

(2) Линор Горалик. Частные лица: Биографии поэтов, рассказанные ими самими. Ч. 2. - М.: Новое издательство, 2017;

(3) Владимир Набоков. Письма к Вере / статья Б. Бойда; коммент. О. Ворониной и Ю. Бойда. - М.: КоЛибри, Азбука-Аттикус, 2018;

(4) Георгий Эфрон. Неизвестность будущего: дневники и письма 1940-1941 годов / Изд. подг. Е. Коркиной, В. Лосской, А.И. Поповой; вступ. ст. Т. Горяевой. - М: Издательство АСТ, 2017. -(Письма и дневники)

(5) Кирилл Фокин. Лучи уходят за горизонт. 2001-2091: Роман. - М.: ОГИ, 2017*;

*даже если эта книга (ну предположим) очень плоха в художественном отношении, она о том, чего не было, и этого мне совершенно достаточно, о, небывшее, тайный и неисчерпаемый ресурс бытия, любовь моя.

(6) Логос: философско-литературный журнал. - Том 28. - № 1. - 2018. [Тематический номер о Вальтере Беньямине];

(7) Екатерина Дайс. Малая традиция (От Хоттабыча до Оксимирона). - М.: Клуб "Касталия", 2018. - (Юнгианская культурология)

(8) Азбука имени: Роман Тягунов в воспоминаниях, интервью, мнениях и критике. С приложением неизвестных и ранее не публиковавшихся текстов / ред.-сост. надежда Колтышева. - М.; Екатеринбург: Кабинетныу учёный, 2017.

мой план на эту зиму.jpg

не, ну красиво же: )
yettergjart: (sunny reading)
«Нон-фикшн», конечно, безудержное, разнузданное, едва выносимое (для кошелька и жизненного пространства квартиры) счастье.

С совестью примиряет меня только то, что некоторые книжки из обретённых я уж точно договорилась отработать, а отработку остальных уже измысливаю, распределяя их в воображении своём по кармашкам обязанностей. (Работа вообще примиряет почти со всем: с совестью, с самой собой, с неустранимостью неустранимого и невыносимостью невыносимого, но это тема столь же старая, сколь и отдельная.) Но правда же, это всё как-то недопустимо хорошо (несмотря на то – а может быть, как раз благодаря тому, что сильно избыточно. Нам союзно лишь то, что избыточно, куда ж деваться. Это вопрос экзистенциального темперамента. должно быть, - или какой-то из его многочисленных сторон.

Итак:

(1) Эзра Паунд. Кантос / Пер., вступ. ст. и комм. А.В. Бронникова. – СПб.: Наука, 2018;

(2) Глеб Смирнов. Палладио. Семь философских путешествий. – М.: РИПОЛ классик, 2017;

(3) Окно из Европы: К 80-летию Жоржа Нива / Сост. Г. Нефедьев, А. Парнис, В. Скуратовский. – М.: Три квадрата, 2017;

(4) Андрей Тесля. Русские беседы: Лица и ситуации. – М.: РИПОЛ классик, 2018. – (Русские беседы);

(5) Валерий Губин. Метафизика памяти. – М.: РГГУ, 2017*;

*При заглядывании книжка показалась неглубокой и неоригинальной, но тема меня очень занимает, поэтому я всё равно хочу её прочитать.

(6) Гасан Гусейнов. Язык мой – Wrack мой. Хроника от Ромула до Ленинопада. – Киев: Laurus, 2017;

(7) Оливия Лэнг. Одинокий город. Упражнения в искусстве одиночества / Пер. с англ. Шаши Мартыновой. – М.: Ад Маргинем Пресс, 2017;

(8) Галина Климова. Театр семейных действий: Путеводитель по семейному альбому в снах, стихах и прозе. – М.: ArsisBooks, 2017;

(9) Божидар Езерник. Дикая Европа. Балканы глазами западных путешественников: Монография / Пер. со словен. Л.А. Кирилиной. – М.: Лингвистика, 2017.

SAM_0964.JPG

и что ж!? )
yettergjart: (счастие)
(1) Михаил Эпштейн, Сергей Юрьенен. Энциклопедия юности. - М.: Издательство "Э", 2018. - (Филологический нон-фикшн);

(2) Сергей Чупринин. И так далее. - М.: Время, 2017.

SAM_0860.JPG

Это не простые совы. Это совы Эпштейна!
yettergjart: (пойманный свет)
Но город городов этого года, конечно, Амстердам.

Меня ничего с ним не связывает – эта моя география совсем не экзистенциальна, - всего несколько дней мимолётных впечатлений. Я даже допускаю, что из городов, щедро дарованных мне уходящим годом, Стамбул (вокруг которого всё кружу, не решаясь приступить к формулировкам) куда значительнее Амстердама (хотя бы потому, что его – драматически, трагически два: Стамбул и Константинополь), а Триест, Милан и Турин по меньшей мере ничуть не уступают ему в значительности. (Разве вот Турин - совершенно пронзительный. - Чем севернее, чем жёстче – тем более почему-то моё, - и в Турине есть эта жёсткая, внятная мне северность; одновременно и тревожность – и «стальная выправка хребта», и плотность, которая силой берётся.) Но не в значительности же дело, в конце концов. Дело в эстетике (и вот она-то как раз ох как экзистенциальна!), в её тревожащей точности.

Ходя по его улицам, вдоль его каналов, я шалела от беспричинной, безосновной, безрезультатной любви.

Бог ли, бытие ли – говорит с нами голосами городов (собственно – голосами всего говорит, просто голоса городов – одни из самых сильных и громких). И вот устами Амстердама – его тяжёлыми, влажными, каменными устами – Говорящий сказал мне что-то очень важное. О нет, и не гармонизирующее, и тем более не успокаивающее (Амстердам напряжён и тревожен – сразу родство, сразу понимание – ещё до понимания: я же, дорогой мой, сама такая), и не оправдывающее, и даже не «приятное» - но важное. В нём нет «родного» 9остро-экзотичное, пожалуй, найдётся), «соответствующего» (хотя, впрочем – как-то соответствующее есть), нет, наверное, даже «адресованного», - но есть важное, взывающее к пониманию. К нему хочется возвращаться и возвращаться памятью-воображением (они же неразделимы), вчитываться и вчитываться в это сообщение Говорящего. Вчитывать его в себя. И погружаться, и впитываться (ему идут метафоры влаги), и сливаться с его сумерками. Ничего не связывает, ну да, – но хочется связать. Даже не имея к тому никаких оснований.

SAM_7902.JPG

и )
yettergjart: (Default)
Скажу и ещё одну, дикую по видимости, вещь: Кишинёв – маленький, соразмерный восприятию, считающийся с ним – особенно старый, одноэтажный – понравился мне куда больше превосходящего всякое разумение Стамбула. Он мне попросту понравился, - там хорошо, понятно и точно было быть. С ним хорошо было говорить на равных, не повышая внутреннего голоса, не понижая его, из смирения, до шёпота; хорошо было воспринимать его в ритме пешего хода. Он не ставит перед человеком чрезмерных задач – и как не быть ему за это благодарной.

Это всё не значит того, что Стамбул «плох», - это значит только то, что мерки «нравится» - «не нравится» Стамбулу вообще не подходят. Он разрывает такие мерки, они слишком малы для него. Он надчеловеческий, он вмещает в себя слишком много невместимого. Он – сам по себе чрезмерная задача, и не одна. Для него надо вырабатывать особое восприятие, которого за неполную неделю не вырастишь. Поэтому и разговор о нём, вызревающий потихоньку, всё ещё впереди.

А пока походим по Кишинёву )
yettergjart: (Default)
и таки получил:

(1) Новое литературное обозрение. - № 145 (3). - 2017;

(2) Новое литературное обозрение. - № 146 (4). - 2017;

то есть, во-первых, это красиво )
но и пуще того:

(3) Марк Оже. Не-места: Введение в антропологию гипермодерна / Пер. с франц. А.Ю. Коннова. - М.: Новое литературное обозрение, 2017. - (Studia urbanica);

(4) Борис Дубин. Очерки по социологии культуры: Избранное / Предисл., составление, подгот. текста А.И. Рейтблата. - М.: Новое литературное обозрение, 2017. - (Библиотека журнала "Неприкосновенный запас");

(5) Юрий Левада. Время перемен: Предмет и позиция исслелователя / Сост. и коммент. Л.Д. Гудкова и А.И. Рейтблата; вступ. статья Л.Д. Гудкова; подгот. текста Е.В. Лёзиной и Е.В. Кочергиной. - М.: Новое литературное обозрение, 2017. - (Библиотека журнала "Неприкосновенный запас");

(6) Гарольд Блум. Западный канон: Книги и школа всех времён / Пер. с англ. Д. Харитонова. - М.: Новое литературное обозрение, 2017. - (Интеллектуальная история);

(7) Дорис Бахман-Медик. Культурные повороты: Новые ориентиры в науках о культуре / Пер. с нем. С. Ташкенова. - М.: Новое литературное обозрение, 2017. - (Интеллектуальная история).

Словом, ничего лишнего:

SAM_8783.JPG
yettergjart: (sunny reading)
Йоахим Радкау. Эпоха нервозности: Германия от Бисмарка до Гитлера / Пер. с нем. Н. Штильмарк; под науч. ред. С. Ташкенова; вступ. слово С. Ташкенова. - М.: Изд. дом Высшей школы экономики, 2017. - (Исследования культуры).

Не, ну правда, ну вы посмотрите только, сколько здесь Read more... )
yettergjart: (Default)
добычу с сентябрьской (!) книжной ярмарки на ВДНХ. Благо всё под лапою - исправляюсь.

Итак, добыча 07.09.17.:

(1) Александр Цибулевский. Поэтика доподлинности:
Критическая проза. Записные книжки. Фотографии / Сост., вступ. статья, коммент. П. Нерлера. - М.: НЛО, 2017;

(2) Дар и крест. Памяти Натальи Трауберг: Сб. статей и воспоминаний / Сост. Е. Рабинович и М. Чепайтите. - СПб.: Изд-во Ивана Лимбаха, 2010;

(3) Валерий Дымшиц. Из Венеции: Дневник временно местного. - СПб.: Издательство Ивана Лимбаха, 2017;

(4) Густав Герлинг-Грудзиньский. Неаполитанская летопись / Сост вступит. ст. М. ВИлька; Пер. с польск. И. Адельгейм. - СПб.: Издательство Ивана Лимбаха, 2017;

(5) Магдалена Гроховская. Ежи Гедройц: К Польше своей мечты / Пер. с польск. - СПб.: Издательство Ивана Лимбаха, 2017;

(6) Йоан Петру Кулиану. Эрос и магия в эпоху Возрождения. 1484 / Пер. с фр.; Науч. ред. М.М. Фиалко; Вступит. ст. О.В. ГОршуновой. - СПб.: Издательство Ивана Лимбаха, 2017;

(7) Дмитрий Михалевский. Пространство и Бытие. Сборник статей / Отв. ред. Р.А. Гимадеев. - СПб.: Алетейя, 2017;

(8) Иностранная литература. - № 8. - 2017;

(9) Октябрь. - № 1. - 2017;

(10) Александр Мещеряков. Остаётся добавить... - СПб.: Гиперион, 2017.

Read more... )
yettergjart: (Default)
Что-то не получается у меня на сей раз писать и думать о своём, а думаю я о том, что умер Вячеслав Всеволодович Иванов, один из тех, с кем понятие смерти и смертности вообще не вязалось и не вяжется (впрочем, с человеком оно вообще не очень вяжется, в человеческом есть что-то принципиально противоположное смерти, но есть те, кто противоположен ей особенно, и вот он был – особенно).

Его я числю одним из тех (заочных) наставников (знакомы мы не были, но два беглых раза в жизни виделись), кому я благодарна за собственную личность и за нечто куда более важное, чем она: за общее чувство крупности и значительности жизни. Он был из тех, кто самим своим присутствием в жизни придавал ей крупность и значительность.

Какая у него огромная, мощная, прекрасная жизнь. И чувство этого – настолько сильное, что даже сильнее печали.

Вячеслав Вс. Иванов.jpg

Этой книгой он для меня начался в мои девятнадцать, - и определил не столько знания мои, сколько буйное гуманитарное воображение – да ещё чувство человека во всём многообразии его действий как целого, а разных областей культуры – как взаимосвязанных:

Read more... )

Вот ссылка на первую серию фильма о нём - https://www.youtube.com/watch?v=dyucaDDm-Mo , на той же странице справа ссылка на вторую (и ещё на другие видеозаписи, но не из этого фильма), остальные шесть удалось отыскать только Вконтакте, там и заложила я их себе под лапу, доделаю срочное – буду смотреть.

ps Вот все 8: http://dokmir.ru/7018-vselennaya-vyacheslava-ivanova-8-filmov-iz-8-.html
yettergjart: (Default)
В перемещениях по миру (которые сами по себе – сырьё, хотя и, ох, сладкое. Ну и лопаешь его, в основном, не приготовленным – и даже едва жуя) самое-самое главное – правильно настроенное, точно выстроенное восприятие. Оно - настолько главное, что почти самоценное: имея его, можно даже никуда не ездить. Чужие пространства – в конечном счёте, даже и не материал, а только повод для него, один из мыслимых поводов – хотя, спору нет, из самых сильных. Это восприятие само, нося его с собой, можно читать, как книгу – и, по всей вероятности, бесконечно.

Выстраивание его в родстве с искусством ювелирным – и в какой-то мере оно и есть.

А иначе ведь мимо же всё пройдёт. Ну, самое большее – осядет на тебе случайными, беспорядочными репьями. Что успело зацепиться. то и осядет.

Я же многогрешная умею, скорее, обжигаться миром, захватываться и захлёстываться им, вздрагивать и обмирать на его пороге – пропуская притом между разжатых в изумлении пальцев громадные объёмы содержаний и значений.

Чистая физиология, право слово.

О, тихий Амстердам )
yettergjart: из сообщества <lj comm="iconcreators"> (краски)
Рассматривая в ФБ (лишь-бы-не-работать) фотографии Дмитрия Бавильского из Италии (в самом слове «Равенна» столько вечности-и-времени одновременно, столько гула памяти, что, кажется, даже никакого настоящего города не надо, достаточно слова, да и город ли она, - она символ, а то, что она при этом ещё и город – это Господь из неисчерпаемой щедрости своей так устроил), - так вот, рассматривая всё это, вспоминая собственные итальянские опыты, переживаю я стойкое чувство, что в Италии существует прямая, непрерывная и очень короткая – мгновенное замыкание - связь с античными корнями нашего с вами европейского существования. Связь реальная, чувственная, сиюминутная (по мне, она там сильнее даже, чем в Греции, хотя это уж я не понимаю, почему, - из-за веков турецкого владычества над греческой землёй?). Она там простейшая – колористическая, фактурная, ольфакторная, и одновременно там такая плотная спрессованность и интенсивное повседневное присутствие ВСЕХ решительно времён, на этой земле случившихся, настолько явно то, что они там не вытесняют, не отменяют друг друга, а просто накапливаются, прессуются в плотную гудящую цельность, - что вообще непонятно, как тамошние аборигены всё это выдерживают, сохраняя здравый рассудок. Ведь это же всё совершенно неистово. Эта земля – вся, сплошь – живая память, с акцентом одновременно на оба слова, и «память», и «живая». Эта память дышит, расталкивает участников текущей повседневности, присутствует в ней на равных с прочими правах. Она во многом горькая, трудная, и как это ухитряется не отменять разлитой во всём, впитанной во всё гармонии (а сложным образом с нею соработничать) – в голове не укладывается.

Жители этих мест, кажется, с этой своей античностью и средневековостью не церемонятся, не благоговеют перед нею, не сдувают с неё пылинок, - они с нею, в ней живут, как на собственной кухне, приспосабливают её под собственные нужды, - от чего она ни на минуту не перестаёт быть самой собою. Настоящей, глубокой и страшной - и притом совершенно обыденной, как изрезанный поколениями ножей кухонный стол, на котором каждый день готовится хлеб насущный.

«Красота» - лишь одна из форм итальянской интенсивности (притом, что удивительно, - не нарочитой, не избыточной, не надрывной и экстатичной, не напрягающей своего созерцателя, что почти на каждом шагу происходит, например, в старой Праге, в моём возлюбленном, пропитанном тревожностью Амстердаме, - а какой-то очень естественной и человекосоразмерной), хотя из самых значительных её форм.

Я, однако (и в этом нет противоречия), понимаю людей, до безумия, до зависимости и навязчивости влюблённых в Италию. Есть такие внеитальянские типы. Я не из их числа, я просто очень это понимаю.

Read more... )
yettergjart: (пойманный свет)
...это когда внезапно обнаруживаешь, что завтра не 30-е сентября, а вовсе даже щедрое и счастливое 29-е, и у тебя есть ещё целый дополнительный день для успевания неуспеваемого, а остальные дни до следующего рабочего понедельника вообще выходные (= никто в эти дни обязательного не спросит), и это такая роскошь, что, право, - мало что сравнится, и не промотать бы впустую.

Вечное чувство (почти непоправимой) незаслуженности бытия, мучительной вины за эту незаслуженность сменяется в такие минуты недолгим, но сладким чувством, что бытие можно получать и незаслуженным, просто так.

Полученное просто так, правда, всё равно потом надо будет - хотя бы для душевного равновесия, для душевной твёрдости - отработать, - будучи неотработанным, оно жжёт принявшие его руки, разъедает вместившее его вместилище, губит одаряемого. Знаем мы эти "просто так".

Но это всё-таки потом.

сладкий, сладкий вечер )
yettergjart: (Default)
Мне страшно нравится Амстердам – до дурацкой некритичной восторженности (любить которую не могу, но как факт отмечаю), прямо физически не нарадуюсь на само устройство этого города, - на его пластику, соматику, динамику, ритмику. Нет, не в смысле обескураженно-очевидного узнавания своего, независимо от того, «нравится» оно или не «нравится», «удобно» или «неудобно», «красиво» или нет. Такое тоже бывало с иными городами, собственно, один только раз и было – с Варшавой, чувство возвращения и до-слов-понимания, забыть невозможно, но тут не то, тут проще, наивнее, поверхностнее: никакого родства, всего лишь очень нравится (хотя вполне чужое. Не всякое чужое отталкивает и выталкивает). Мне даже воображается, что тут я охотно могла бы жить – если бы случилось выбирать из разных видов чужого на чисто эстетических, чувственных основаниях (скорее здесь, чем, например, в Италии, потому что очень люблю север, северо-запад и совсем не люблю юга, а летом прямо-таки его не выношу. Вот если бы на этом их юге всегда были октябрь и ноябрь, тогда ещё другое дело).

Я даже язык голландский с большим эстетическим согласием восприняла в этот раз, - бывши тут два года назад на протяжении нескольких часов, конечно, как следует его не расслышала, с уха соскальзывал. А тут – такое фонетически избыточное германство (немецкий язык – один из самых милых моему слуху, не самый-самый, но один из, - и голландский услышался как один из его обликов), что опять же не нарадуюсь.

И счастливо дышать сырым, дождливым, холодным сентябрём, который – весь воплощение размытой, не давящей точности – очень идёт этому городу; он в нём (Амстердам в сентябре, сентябрь в Амстердаме) какой-то такой, каким и должен быть.

Амстердам. Метро. )
yettergjart: (копает)
Помнится, кто-то пожелал себе на недавний день рождения побольше работы, для пущей интенсивности жизни. – Да пожалуйста, дорогая! – сказало Мироздание. – Только попробуй, - пригрозило Оно, - вякнуть впредь, что мечты не сбываются.

И с нынешнего дня ваш покорный библиофаг, не оставляя «Знание – Силы», будет исполнять обязанности редактора отдела публицистики и библиофагии ой, то есть библиографии в журнале «Знамя». Et incipit vita nova.

SAM_6839.JPG
yettergjart: (sunny reading)
02.08.17.

Пошла в «Циолковского» в честь обретённого гонорара, жёстко наказав себе: не более одной книги за раз, потому что немыслимо же так. – После многих терзаний – а также наставив себя в очередной раз в том, что книги НЛО лучше всего хватать в их редакции, там наверняка дешевле [а были волнующие книжки] – поняла, что не в силах противостоять следующему:

Александра Горовиц. Смотреть и видеть: Путеводитель по искусству восприятия / Пер. с англ. С. Долотовской. – М.: АСТ, CORPUS, 2016. – (Corpus scientificum)*

*Это о разных способах, какими человек воспринимает город!

А уж сегодня, 03.08.17., так и вообще.

Отправилась я на презентацию книжки Глеба Смирнова о метафизике Венеции, но не попала туда, - случилось нежданное расширение опыта. Вход туда оказался по билетам, что само по себе ещё бы ничего, но человека за три до меня – а стояла там изрядная очередь, в которой я, терпеливо её выстоявши, была далеко не последней – билеты КОНЧИЛИСЬ. Такая ситуация была в первый раз в моей многоразнообразной жизни, но всё когда-то бывает в первый раз. (На самом деле, существовала и возможность купить электронный билет и спокойно пройти, но, разумеется, я не обратила на неё внимания.) Так что я не видела Глеба Смирнова и даже не слышала его, поскольку перед нами, необилеченными, дверь зала, где всё происходило, захлопнули. Но как бы там ни было, у меня теперь есть книжка, плотная, густая, умная, насыщенная полнотой внутривенецианской жизни (и да, я уже растранжирила полвечера на её жадное чтение вместо того, чтобы дописывать срочный текст, но стоило того, а текст я всё равно дописала, хоть и под утро). Словом:

Глеб Смирнов. Метафизика Венеции. – М.: ОГИ, 2017.
Read more... )

Ну и кроме того, случилась у меня благодаря этому возможность – всё равно уже было выделено время на презентацию, грехом было бы его, освободившееся, не использовать! - шататься по сладкому молодому августу, по давно как следует нехоженной обожаемой Москве, пройти по некоторым ключевым её точкам, как раз прилегающим к окрестностям ГМИИ, вздрогнуть, обжечься, взволноваться, мысленно благодарить (глагол несовершенный, ибо никогда не достаточно), перепродумать и перепрочувствовать, ну много чего. А это, вообще-то, важнее и просто лучше всех слов, которые я всё равно плохо воспринимаю со слуха. Дорогое Мироздание отрезало мне сочный ломоть спелого бытия.

SAM_6787.JPG

Read more... )
yettergjart: (ködben vagyunk)
И вот последняя неделя до дня рождения. Теперь уже время покатится к этому дню стремительно – дни собьются в один жаркий, почти нерасторжимый комок. Время медленно всползает к середине месяца, чуть медлит на самой вершине, потом осторожно спускается – и после 23-го срывается, бросается очертя голову вниз. - Большой, резкий выдох июля.

Всё-таки конец июля – время особенное, и, как подумаешь, родиться в это время было не так уж глупо, хотя, из общей нелюбви к лету, мне это никогда особенно не нравилось. А ведь в эти именно дни мир снова обретает волшебство, совсем было им утраченное с загрубеванием весны и превращением её в прямолинейное лето, плоское даже в своей объёмности: в его воздухе уже разлито тонкое-тонкое обещание осени, которое к моему дню рождения становится явным совсем. Обещание сладости, спелости, прозрачности, честной грусти. Ничего лучше осени не придумано на свете.

С ней хорошо входить в новый возраст. Она всё понимает, она не подведёт.

В закат )

И ещё

Jul. 22nd, 2017 06:29 pm
yettergjart: (Default)
В первой половине жизни отчаянно хотелось дальнего, присвоения его, взаимодействия с ним. Теперь всё больше хочется внимательного, прочувствованного, детального взаимодействия с ближним – с самым ближним, в пределах того, до чего можно дотянуться рукой.

Хотя, конечно, это противоположно прибывающей с годами внутренней свободе.

Хотя как знать.

Read more... )
yettergjart: (Default)
ГГрузила в ФБ фотографии (загрузка их и пересматривание их с этой целью - ух какая форма рефлексии!) Турина, виденного два месяца назад на протяжении нескольких интенсивно-пешеходных часов. Господибожемой, какой же это был жгучий глоток жизни, - не так даже важно, что «чужой»/»другой», хотя известную долю жгучести чужесть/другость этой жизни, конечно, составила. Она не слишком прозрачная для русского глаза, да, эта пьемонтская, туринская жизнь – и притом, парадоксальным образом, какая-то не такая уж чужая: постоянно топчется на грани понятности и прозрачности, таинственным, интригующим образом вписывается в заготовленные модели восприятия, ложится в лунки и ложбинки, по которым годами ездили колёса иных восприятий; кажется, сделай ещё усилие – не знаю, правда, какими внутренними мускулами, только большое, резкое усилие – и поймёшь. Но нет. Чистая витальность, чистейшая, не разбавленная водою понимания, обжигающая до слезания (тонких) защитных оболочек души. Не для понимания ездим мы (протестуя против ограниченности и собственной персоны и жизни, и удела человеческого вообще, - поездки – это форма протеста, экзистенциальная практика, экзистенциальный жест, а затем уже всё остальное) в другие страны и города, но прежде всего для этого вот ожога – а понимание уж потом, на расстоянии, если вообще. Органы чувств, включая, разумеется, и шестое, работают вовсю, а понимание молчит, уступая им дорогу. Город, бормочущий сам с собою на своём, очевидном для аборигенов, языке, не понимается, да, - но КАК он чувствуется всем телом! Простое чувственное восприятие переходит из модуса повседневности – в модус экстатики. За считанные часы проживаешь целую жизнь в нескольких сюжетах.

Вторичность (и, следственно, в конечном счёте - необязательность) понимания, понимания как такового, как типа отношения в таких ситуациях ясна как ничто другое. - В принципе, думать, будто мы как следует понимаем здешнюю, домашнюю жизнь – тоже изрядная иллюзия: мы просто к ней привыкли, научились с нею сговариваться. В иных же городах и странах непонятность, непонимаемость жизни встаёт во весь рост. Она там честная, крупная, настоящая.

Хочу туда ещё )
SAM_3042.JPG
yettergjart: (sunny reading)
*ибо с Пирровых чтений

(1) Доминирование и контроль. Интерпретация культурных кодов-2017 / Сост. и общ. ред. В.Ю. Михайлина и Е.С, Решетниковой. - Саратов: ИЦ "Наука", 2017;

(2) Казус: Индивидуальное и уникальное в истории** - 2014-2016. - Вып. 11 / Под ред. О.И. Тогоевой и И.Н. Данилевского; Институт всеобщей истории РАН. - М.: Индрик, 2016.

**Честно-то признаться: интереснее индивидуального и уникального, ускользающего сквозь ячеистые сети обобщений вообще мало что может быть. Или даже ничего вообще.

SAM_5116.JPG
yettergjart: (Default)
…наверное, человеку всё-таки мало одной-единственной жизни, даже когда она очень большая (по объёму, по динамике, по чему бы то ни было), даже когда на неё не хватает ни разумения, ни простых физических сил, - всё равно нужны другие, параллельные, возможные (следственно – несбывшиеся): для объёмности и глубины. Потому и оглядываешься постоянно на варианты несбывшегося, оставшиеся в разных точках биографического пространства, потому и держишь их постоянно в уме: оставшись без них, без тоски по ним, без соизмерения себя с ними, любое сбывшееся – просто вообще сбывшееся как жанр существования – будет слишком плоским.

Человек существует как напряжение между двумя точками: сбывшегося и несбывшегося, нет, даже четырьмя – ещё возможного и невозможного; нет, шестью: ещё обретённого и утраченного; в перекрестьи этих сил. Убери один – всё схлопнется.

Прага, 1982 )
yettergjart: (грустно отражается)
(Мучима) Наслаждаясь бессонницею, влезла в люблянские и североитальянские фотографии с формальною целью выбрать, что бы из этого загрузить, тщеславясь, на фейсбук, на самом же деле – чтобы пережить эту часть жизни ещё раз, застала себя за чувством, что даже странно, что мы там были, что всё это где-то существует на самом деле. Быстрый предутренний сон, со всей его фантастичностью, лёгкий, прозрачный, под едва сомкнутыми веками. А вместе с тем застала себя и за мыслию: «чужое» отличается от «своего», среди многого прочего, ещё и отъемлемостью, забвенностью, лёгкой отделяемостью от нас. «Своё» - въязвляется. И наоборот: что въязвилось – то и своё.

И в этом смысле – степенью реальности, да.

Сон о Триесте )
yettergjart: (Default)
…и лишь одно меня печалит: не в любимой гостинице на проспекте Кирова поселюсь я нынче в Саратове, а в новой для себя, неведомой (зато у Художественного музея), потому что та дешевле. А я ужасно, на уровне пристрастного личного отношения, люблю это место посреди проспекта, сидя в кафе перед которым, охватываешь одним, цельным, цепким внутренним чувством и проспект, и окрестные улицы, и чуть ли не город в целом. Это оптимальная точка для разговора с городом - такая точка равновесия, милая мне по чисто динамическим причинам. Вот просто сидеть и созерцать. Саратов вообще, оказалось, такой город, которым (как органом мышления и чувства) плотно, упруго и точно думается и чувствуется. Он хорошо собирает - менее властно, более демократично, чем Петербург, но тут и сравнивать нечего, это другой жанр собирания. И, конечно, он – из тех городов, которые хорошо укладываются в одно внутреннее чувство.

Скажу ужасное: не для того в первую очередь ездит человек на разные интеллектуальные события, чтобы, скажем, узнать интересное, наловить авторов для журнала, а то и написать что-нибудь. Всё это сладко, конечно, но есть вещи и того слаще и важнее: пережить некоторые довербальные, почти (но всё-таки не только) телесные, вот те самые динамические состояния, которые потом могут становиться основой для смыслов – а могут и не становиться, и так хорошо.

Не совсем с правильной точки, но почти )
yettergjart: (Default)
Сижу и думаю о том, что работа, назначенная у меня на роль почти единственного средства полноты и интенсивности существования, им же, родимым, страстно чаемым, и идёт в ущерб. Осталась – имея неотменимые работы, не имея времени на их выполнение - без вожделенного глотка Петербурга, замышлявшегося на конец мая. Ах, конференция, да что конференция, она, конечно, тоже интенсивность жизни (и основание для очередной работы, ага), но она, в конечном счёте, только повод (ну и вообще: до интеллектуальной значительности мне всё равно не дорасти, зато полнота бытия, раскрытость чувств, напряжённость восприятия, «экстатика» - каждому доступны). Есть интенсивность поинтенсивнее: бесцельнейше походить по улицам и повидать тех, кого долго не видела. Если (определённым образом внутренне организованный) москвич не получает регулярный – затачивающий, уточняющий, расширяющий – опыт Петербурга, он скудеет. И превращается в того самого «человека второго сорта», которым я всю жизнь невротически боялась быть – и которым неизменно оказываюсь. Петербург – это такое место, куда человек (если он – та, кого я с унылым постоянством вижу в зеркале) отправляется одновременно за крупностью, силой и точностью. Он весь – вращенный человеку под кожу орган жёсткой ясности видения.

Это сильнее книг, это полнее книг, сильнее и полнее которых у меня, печального книжника, наверно, ничего быть не может.

Да и просто подышать петербургским воздухом и посмотреть на петербургский свет.

150425_Петербург.jpg
yettergjart: (зрит)
Очень занимают меня разные формы благодарности миру за собственное существование. Чувство её необходимости, потребность в ней бывают так пронзительны – до перехвата дыхания – что, кажется, перетолкуешь в эту благодарность, в орудия её любые формы существования. Подумаешь, что в этом качестве может быть истолковано и прожито даже простое – зато жадное, внимательное, во все глаза – всматривание в него, впитывание его в себя.

Турин. Альпы. )
yettergjart: (toll)
[О книгах:]

(1) Николай Байтов. Энциклопедия иллюзий / Вступ. ст. И. Гулина. – М.: Новое литературное обозрение, 2017. – (Новая поэзия);

(2) Ирина Василькова. Южак. М.: Воймега, 2016;

(3) Сергей Гандлевский. Ржавчина и желтизна. – М.: Время, 2017. (Поэтическая библиотека);

(4) Генделев: Стихи. Проза. Поэтика. Текстология / Сост. и подгот. текстов Е. Сошкина и С. Шаргородского; коммент. П. Криксунова, Е. Сошкина и С. Шаргородского. – М.: Новое литературное обозрение, 2017;

(5) Виктор Кривулин. Воскресные облака: стихотворения / Сост. О. Кушлина, М. Шейнкер. — СПб.: ООО «Издательство «Пальмира»; М.: ООО «Книга по Требованию», 2017. - (Часть речи).

// Воздух: журнал поэзии. - № 1. – 2017.

170517_Воздух.jpg
yettergjart: (sunny reading)
(1) Воздух. - № 1. – 2017;

(2) Сигизмунд Кржижановский. Мысли разных лет / Вступительный очерк, составление, постаничные примечания В. Перельмутера. – М.: SAM&SAM, 2017;

(3) Хельга Ольшванг. Голубое это белое: Книга стихов. – М.: Книжное обозрение (АРГО-РИСК), 2016. – Книжный проект журнала «Воздух», вып. 76.\;

(4) Полина Барскова. Воздушная тревога: Книга стихов. – Ozolnieki: Literature Without Borders, 2017. – (Поэзия без границ);

(5) Станислав Львовский. Стихи из книги и другие стихи. – Ozolnieki: Literature Without Borders, 2017. – (Поэзия без границ);

(6) Виктор Кривулин. Воскресные облака: Стихотворения. – СПб.: ООО «Издательство «Пальмира»»; М.: ООО «Книга по требованию», 2017. – (Часть речи);

(7) Сухбат Афлатуни. Дождь в разрезе. – М.: РИПОЛ классик, 2017;

(8) Глеб Шульпяков. Саметь: Книга стихотворений. – М.: Время, 2017. – (Поэтическая библиотека);

(9) Обман зрения: Разговоры с Элом Казовским / Перевод с венгерского О. Якименко. – СПб.: Издательство Ивана Лимбаха, 2017;

(10) Ольга Берггольц. Мой дневник. Т. 1: 1923-1929 /Составление, текстологическая подготовка, подбор иллюстраций Н.А. Стрижковой; вступительная статья Т.М. Горяевой, Н.А. Стрижковой; комментарии, указатели О.В. Быстровой, Н.А. Стрижковой. – М.: Кучково поле, 2016;

(11) Чарльз Кловер. Чёрный ветер, белый снег. Новый рассвет национальной идеи. – Пер. с англ. Л. Сумм. – М.: Фантом пресс, 2017;

(12) Мария Степанова. Против лирики. – М.: АСТ, 2017. – (Ангедония. Проект Данишевского).

библиофаг, уймись же ты наконец )
yettergjart: (Default)
Любляна. Город-конспект чуть ли не всего европейского опыта сразу, взаимоналожение альпийских, балканских, средиземноморских матриц, австро-венгерской памяти, итальянского влияния, славянской индивидуальности, которую пока не могу ухватить (и не будет времени, по меньшей мере в этот раз, - завтра уезжать в мучительно будоражащий воображение Бог знает с каких пор Триест. А ведь я – уже! – хочу сюда ещё.). Сильнее всего, интенсивнее всего в ней для моего, пристрастного, конечно, глаза то, что осталось от Австро-Венгрии. Очень уютная. Очень сдержанная. Очень закрытая. То – в сердцевине центра – обернётся, до пронзительного узнавания, старым Таллином, то вдруг модерновой Ригой – безудержно цитирует другие города, прячась за их масками. То напомнит Прагу – без, однако, её экстатического напряжения, то – ещё больше того – Карловы Вары, но опять же без их жирного имперского избытка. Очень тихая, почти безлюдная на окраинах. Город как бы вполголоса – за исключением совсем небольших участков центра, - будто нарочно избегающий значительного. В просветах между домами – задавая здешнему камерному существованию неожиданный масштаб - видны горы со снежными вершинами. Чистое, страшное, сырое, неприрученное бытие.

Read more... )
SAM_1883.JPG
yettergjart: (Default)
- почти скорописью.

Иные / чужие города не дают смыслов (для смыслов всё-таки требуется большая работа глубины), зато дают множество плодотворных предсмыслий, множество семян для будущего терпеливого проращивания. Столько сырья, что до него, до самого его количества, до собственной способности справиться с ним надо будет ещё долго-долго дорастать.

Падуя, апрель 2017:Read more... )
yettergjart: (копает)
Кто сидит, составляет список дэдлайнов на майские выходные, тот точно я.

Кто надеется работать над запланированным вечерами, днём гуляя по прекрасным иным городам, - тот ещё более я, дальше уж прямо некуда.

И думаю я в связи с этим о том, что когда постоянно живёшь в ситуации (знамо дело, искусственно создаваемого) стресса, то рано или поздно начинаешь воспринимать его как нормальный режим существования. Просто обживаешь, как и всякую другую данность. Расставляешь – внутри создаваемых напряжением стен – мебель и развешиваешь картинки по стенам.

А блокнот для записей всего соответствующего носит утешительное, жизнеутверждающее название:

Read more... )
yettergjart: (Default)
Это непременно должно быть и здесь, а то затеряется на фейсбуке.

Нашла в исторической фотогруппе Вконтакте («История Москвы в фотографиях»), жадно отвлекаясь от работы, фотографию одного из изначальнейших пространств своей жизни, которой раньше никогда не видела. 1956 год. Строится дом 15 по Ломоносовскому, виден забор только что построенной 11-й школы и справа - едва возникший дом 70. (Наш дом за спиной фотографирующего.)

(Этот высокий школьный забор достоял до моего вполне сознательного возраста, и потом сменился таким же бетонным, но низким, и совсем потом – высоким металлическим, который уже не вызывает ассоциаций с началом жизни. – Но всё остальное цело, живо, мудро, памятливо.)

Могу ли объяснить, как странно и сильно видеть этот генезис изначального, молодость вечного?

По крайней мере, можно попробовать. Это - как видеть возникновение собственного тела до присущего ему - и, мнится, неотъемлемого от него - сознания (потому что пространство - наше большое тело, несомненно, влияющее на душу не хуже малого и вообще не менее чутко с нею связанное.).В этом есть что-то от подсматривания, от видения того, чего видеть в некотором смысле нельзя: тайны возникновения условий твоего собственного существования.

Видение таких фотографий – заглядывание за собственный предел, прикосновение к границе жизни и смерти.

1956. Строительство на Ломоносовском проспекте. Автор В.А. Белявский.

1956. Строительство на Ломоносовском проспекте. Автор В.А. Белявский..jpg
yettergjart: (Default)
(На уровне мысли - банальное категорически, на уровне чувства, непосредственного переживания - совсем нет, так почему-то бывает.)

Поймала себя на внятном чувстве того, что буквально всё, что угодно (особенно же - то, что мучает и раздражает), может быть использовано... ну нет, не для самосовершенствования, в совершенство я слишком не верю, а имя его слишком пафосно, - но для улучшения собственного качества точно. Долго загружающаяся страница в компьютере, например, - прекрасный повод для выращивания в себе терпения и чуткости к естественным ритмам и скоростям мира.

и нежная весна за окном )
yettergjart: (Default)
*Это Цветаева архетипическая, подательница моделей и ритмов мировосприятия, некогда сказала – а я всю жизнь и помню: «Огромная бессонница весны и лета».

Ну, лето – отдельная история, со своими императивами, а вот весна, – весна – время бодрствования по определению.

Сколько бы ни прошло времени после студенчества (тоже вжёгшему в меня, как ему и положено, некоторые основные матрицы миро- и самоотношения), - а всегда самым правильным весенним поведением будет сидение с текстами ночь напролёт, до белого-белого света, будто готовишься к экзаменам. Будто вся весна – экстатический сессионный период, в которые нельзя спать, потому что жизнь решается. И решается она (только) через отношения с текстами, через качество этих отношений.

А то, что в остальное время года ночи проходят примерно таким же образом – так это просто инерция.

И вообще:

Днём человек – для других и – в большей или меньшей степени – фальшивый, потому что опутанный условностями. (Бодрственной) ночью он – для себя и настояший, честный.

Ночь – такой опыт подлинности (цельно, телесно пережитый, знамо дело), что от этого грех отказываться: не поймёшь – не проживёшь непосредственно – очень существенного и в себе, и в человеке вообще.

Конечно, это всегда – ворованное время (в том числе и у самой себя, неизменно встающей по совиному утру ради дневных дел в состоянии более-менее зомбическом), в его добывании себе всегда совесть более или менее нечиста. Но парадокс (или видимость его) – в том, что это – воровство и нечистота ради максимальной честности.

Нет, я не верю, что цель оправдывает средства. Но это – хорошая цель.

И всё равно за собственную темноту перед нежным весенним светом – стыдно.

огромная, говорю, бессонница )
yettergjart: (Default)
Предмет сей не стоил бы никакого упоминания, если бы исчез в положенное ему время - и не обнаружился бы теперь неожиданно в недрах шкафа. Пакетик из будапештского книжного магазина 1985 года. Господи, ничего ведь нет уже, ни той жизни, ни той меня, ни той Венгрии, ни той России… а он вот он. Огромное исчезло – а исчезающе-маленькое живо и дышит. Горячий кусок времени: держишь и обжигаешься.

Что-то очень странное происходит, когда на тебя в собственном твоём доме вдруг выскакивает предмет тридцатидвухлетней непредставимой давности: схлопывается расстояние между тобой и собственным твоим двадцатилетием. (Боже мой, прошло ведь больше времени, чем я к 1985-му прожила на свете.) Бьёт, как электричеством, бьёт сильно и сложно: с одной стороны, вдруг вспоминаешь, какое всё было большое и живое тогда, сразу вспоминаешь, в подробностях. (И каким мощным обещанием будущего и безграничной жизни были эти будапештские книжные магазины.) С другой - поражаешься, какой маленькой оказалась огромная жизнь, прошедшая с тех пор, раз всё это так близко. С третьей, поражаешься и тому, что эта жизнь уже прошла, при том, что с четвёртой - чувствуешь себя ведь точно так же, как тогда (а кто бы мог тогда подумать).

Как отчаянно жаль всего ушедшего. Как отчаянно жаль.

а ведь всего-то )
yettergjart: (заморозки)
От мартовской поездки в Прагу осталось у меня чувство удивительной, нетипичной внутренней ясности. Может быть, оттого, что была чистая, как хорошо промытое стекло (Такая же твёрдая. Такая же острая.), ранняя-ранняя весна, - такой новорождённой весной мы с Прагой не общались с 1982 года, с моего последнего школьного класса. Вдруг она, много-много лет оборачивавшаяся ко мне то равнодушным летним лицом (лето – оно ведь такое: для всех и ни для кого, а Праге летом вообще все уже надоели), то грустным, сентиментальным, усталым осенним, - посмотрела на меня с такой крепко-кристалльной, прямой радостью, с таким молодым азартом и обещанием сразу-всего – что мне почему-то очень легко представилось то, что всерьёз не представлялось никогда: в этом городе у меня могло бы быть будущее.

Далеко не факт, что оно вышло бы «лучше» = содержательнее, счастливее, объёмнее, гуще того, что получилось в Москве. У меня была прекрасная жизнь, как сказал, оглядываясь на свою, Витгенштейн, куда более прекрасная, чем я смела ожидать. Тогда, пятнадцати лет, в начале пражской, прерывистой линии моей жизни, расставаясь с Москвой, как я думала, навсегда, я оплакивала в ней едва ли не прежде всего чрезвычайную, избыточную даже, многослойную и плотную содержательность жизни. Может быть, это было даже важнее оставляемых дома, уюта, человеческих связей: содержательность и в те поры, и позже была для меня критерием всего-всего-всего – включая самое витальность. За нею и вернулась, в ней и осталась.

Сомнительно, разумеется, что пражская жизнь уступает московской в содержательности, а то даже ещё, пожалуй, и превосходит её (впрочем, как сравнивать? – Для этого же надо быть в равной степени включённой в обе). Но это же надо было ещё уметь увидеть, а для этого – вжиться в пражскую жизнь, а для этого – не испытывать отторжения, чисто уже чувственного, от этой жизни, от основных её интонаций.

Многие вещи (в том числе – определяющие, особенно – определяющие) решаются на соматическом уровне, на уровне телесных реакций. У меня на нём и решились.

SAM_9150.JPG
Read more... )
yettergjart: (az üvegen)
DSCN1321.JPG

Весна – распахивание окон восприятия. Проветриваются внутренние пространства, закупоренные зимой в самих себе. Мощный и трудный опыт открытости. И незащищённости, которая неминуемо ей сопутствует. По-настоящему, качественно и честно прожитая весна – всякий раз «с содранной кожей на открытом ветру» (как давным-давно выразилась я о молодости, ещё и не выйдя из неё). Весна – опять же по-настоящему проживаемая - ежегодное возвращение молодости, вечное повторение её неусваиваемых уроков: с её уязвимостью, неготовостью, возможностью и необходимостью становления. Весна – всегда хоть немного беда: разрушение зимних устроенностей, зимней твёрдости, - что отчасти компенсируется прибыванием света, раздирающего уютные завесы сумрака, но не в меньшей степени и усугубляется им. От «правильной» весны больно, что не отменяет сопутствующих ей радости и освобождения, но, напротив того, необходимо связано с ними.

На шестнадцатом своём году, в незапамятном-незабвенном 1981-м, я написала про это стишочек, который, видимо, когда-то где-то в интернете уже цитировала, поскольку в электронном облике, в отличие многого прочего, он здесь на жёстком диске сыскался. Пусть-ка будет достоянием человечества:

ну? )
yettergjart: (Default)
Говорили тут в одном ЖЖ о родине как о том, что решающим образом формирует (независимо, знамо дело, от места физического рождения, от этничности, от звуков языка на языке, их вкуса, веса, смысла, от государственного и идеологического устройства страны, в которой всё это происходило и происходит – и даже от времени воздействия, от его продолжительности. В Праге, на Ходове, мне достаточно было прожить в конце детства безотрывно год с небольшим, чтобы это место, тогда для меня мучительное, стало (собирающей и формирующей) матрицей и моделью осмысления много чего. Чем мучительней, тем вернее. Приятное скользит по поверхности – и ускальзывает себе. Мучительное вжигается, вплавляется, - не вынуть.) В общем, о степени географичности таких родин (которых, конечно же, в свете сказанного может быть несколько. И да, язык как формирующая среда – а он, несомненно, среда – умеет быть одной из них).

Мне иногда кажется (собственно, всегда и кажется), что на меня повлиял сам рельеф Воробьёвых гор, территория Университета, по которой в разных обстоятельствах, на разных этапах жизни, включая самые начальные, много хожено и в разговорах и молча, - в смысле общего чувства жизни. Повлиял прямолинейный размах этого пространства (в нём само слово «пространство» разворачивается с сильным хлопком, как большой парус, - и чувствуется его жёсткая, шершавая парусина), небо над ним, вид Лужников и Москвы со смотровой площадки – самим количеством неба и чувством мощного тела земли. Мне давно подозревается (скорее всего, ошибкой, - но это же моя ошибка, меня она и формирует, - на правах внутренней истины), что тот, кто как следует, прочувствованно стоял под этим небом, уже никогда не согласится внутри себя на мелкость, узость и ограниченность, всегда будет тосковать по крупному и тянуться к нему.

География ли это? География - крупнее, масштабнее, а тут - скорее топография, ландшафт.

Это – пространство требовательное, категоричное и щедрое, - дающее одним большим жестом всё бытие сразу: держи. И знает, что удержишь.

Иногда мне кажется, что именно под влиянием этого ландшафта, с его образом в качестве внутреннего стимула мне и по сей день хочется расти во все стороны – и быть прямой, смелой и сильной, как линии, его образовавшие – и крепко держащие его над небытием.

Read more... )
yettergjart: (az üvegen)
1984_афиша.jpg

1984. Афиша московских кинотеатров.

Я так всё это помню, что даже странно и не верится, что этого больше нет. Помню на запах и ощупь, вкупе с шероховатостью бумаги, с её влажной и складчатой свеженаклеенностью, с рельефом шрифта. С углом гаражей Красных домов, на котором у нас тоже такое висело. Я до сих пор вижу там эту афишу фантомным зрением, чувствую её фантомным чувством.

У прошлого - два особенно странных, мучительно-странных свойства: то, что оно действительно было, и то, что его больше нет. Не укладывается в голове ни то, ни другое.

Впрочем, жизнь и вообще-то не очень в ней укладывается, а когда укладывается - то это явное упрощение.

Жизнь укладывается только в одном-единственном, громадном, как крик, чувстве. Имени у него нет, потому что все имена меньше его.

De profundis clamavi ad Te, Domine.
yettergjart: (плоды трудофф)
Рефлексии библиофага: попытка самоотчёта // Жить интересно! - № 3. – 2013. = http://issuu.com/interesno/docs/ji_2013_03?mode=window = http://gertman.livejournal.com/141651.html

И это, помимо всего прочего, означает, что библиофаг возвратился, пространством и временем полный, и вновь смиренно возделывает свою ниву.
Да! Питер существует!! )

April 2019

S M T W T F S
 1 2 3 45 6
7 8 9 10 11 12 13
14 15 16 17 18 19 20
21222324252627
282930    

Syndicate

RSS Atom

Most Popular Tags

Page Summary

Style Credit

Expand Cut Tags

No cut tags
Page generated Apr. 21st, 2019 02:59 am
Powered by Dreamwidth Studios