yettergjart: (Default)
Вещи – обереги от небытия, стражи на границах между человеком и миром. (И сгустки бытия, конечно. У бытия есть разреженные и сгущенные области, - точнее, так: области разной степени сгущенности и разреженности.)
yettergjart: (Default)
Думая о том, какие люди мнятся мне «хорошими» (помимо классической уже внутренней формулировки «хороший человек терапевтичен» и банальных бормотаний о том, что х.ч. умеет делать других счастливыми – может быть, простым фактом своего присутствия – и вообще тем же самым фактом присутствия способствует – в пределе - тому, чтобы каждый рядом с ним наиболее полно и свободно был самим собой [утопическая фигура, как можно догадаться; ну, человеку нужны регулятивные утопии]), дощупалась и до той формулировки, что х.ч. – это тот, кто щедро раздаёт – нет, не себя (этого себя, всегда случайного, всегда и мало, тут ресурса столько не наберёшь, чтобы раздавать себя во все стороны): бытие. Охапки бытия. Щедрые, сырые, полные света и воздуха. Его много всегда, и оно людям, на самом деле, гораздо нужнее, чем личность раздатчика с её особенностями. Х.ч. – это тот, кто увеличивает в людях количество жизни (и родственное ему качество, конечно, тоже) и, при любой яркости и индивидуальности, умеет быть прозрачным: не заслонять собой бытия.
yettergjart: (Default)
…за всё, за всё платишь собой – даже, разумеется, за то, что с тобой не связано.

Зачем? – Чтобы оно было.

Ежедневным, ежеминутным усилием существования и саморастратой.
yettergjart: (Default)
…и пуще всего прочего: кажется уже, будто, когда никуда не хожу и ничего не происходит – это-то и есть самое настоящее, а когда хожу и происходит – это всё спектакль и декорации, декорации и спектакль.

Разумеется, знаю, что на самом деле всё - настоящее (да, даже имитация, потому уже, что из настоящего материала сделана, настоящими усилиями создаётся), что «нет пустой породы». Но это знается головой (которая, как известно, занимает в человеке не так уж много места), об этом приходится себе напоминать, возвращать себя к этому усилием. – А чувствуется именно так.

И наконец-то – в соответствие такому чувству – поздняя, глубокая, тонко вылепленная, виртуозно выкрашенная осень: пепел и уголь, серебро и медь, - осень, которой ничего от человека не надо, которая ничего от него не требует, оставляет его в глубоком, как осень, покое. Наедине с (прочными, шершавыми, серо-асфальтового надёжного цвета) основами бытия.

Краски – обман. Легко наносятся, легко стираются. Бытие – оно вот такое.
yettergjart: (Default)
Как в молодости – не просто даже хотелось, но чувствовалось страшно, определяюще важным, чтобы что-то непременно происходило и менялось, и получать «впечатления»

(которые считались априори выращивающими, укрупняющими, - в конечном счёте, почему-то непременно улучшающими меня, хотя понятно, что этого ещё ничто не доказало, как, впрочем, и того, что лучше быть как можно крупнее, чем мелким, - не будь мелкого, крупность крупного не была бы ни видна, ни понятна, - у нас, мелких, важная функция в бытии, но то отдельный разговор),

так теперь драгоценным кажется каждый момент, в который ничего не происходит, в котором жизнь, не раздираемая «впечатлениями», «переменами» и «событиями», остаётся наедине с самой собой и чувствует собственные корни. И смакует это чувство.

Отсутствие «событий» и «происшествий» - основа жизни. Всё же, что «происходит» - (хрупкая) настройка над ней и может быть легко сметено.

Не говоря уж о том, что жизнь – событие сама по себе. Настолько (большое и значительное), что ничего другого ей по большому счёту не нужно, - все добавления по большому счёту ничего не меняют.

(Да, да, я отдаю себе отчёт в том, что развитие такого восприятия прямо связано с убыванием всякого рода ресурсов, включая исчерпание времени жизни. Молодые так чувствовать не должны, у них другие стадиальные задачи; они работают над развитием других областей общекультурной оптики.)

Во всяком случае, внимание ощутимо смещается с «фигур» к «фону»: с фигур-событий к фону-основе, к фактуре и подробностям этой основы, ко всему тому, что прежде (в начале жизни, - давно!) мнилось не просто незначительным, а даже незаметным. – А от «фигур» хочется попросту отводить глаза.

(Надо ли говорить, что «прокрастинации», оттягивание необходимого, упрямое растягивание бессобытийных участков между событиями для того и нужны, чтобы в жизни было больше бессобытийного, то есть настоящего. – Это, если угодно, протест, и не такой уж бессознательный, против засилия «активности» и «событий».)
yettergjart: (Default)
Всё-таки приморские города сообщают человеку совершенно особенное чувство, какого не дают даже города у больших рек (но даёт, например, Гамбург, которому в устье Северной Эльбы всерьёз задувает, надыхивает ему туда себя Северное море): чувство огромной перспективы, надбиографической, намного превосходящей всё наше утлое воображение. Они размыкают человека в мироздание. Убирают четвёртую стену у Дома Бытия – перед сценой существования открывается огромный зрительный зал, который неизвестно, видит ли нас, - но мы уже существуем в поле его зрения. Это страшно, если по-настоящему прочувствовать, - но в этом не жаль себя потерять.

Я уж не говорю о том, что в самом слове «Север», в самой его фактуре, в самих пронизывающих его интуициях есть такая крупность и мощь, что перед лицом всего, чего это слово лишь осторожно касается, - постыдно человеку быть мелким и незначительным.
yettergjart: (Default)
Нельзя просто так взять и оказаться в Гамбурге. А мы вот взяли и оказались - именно потому, что ничегошеньки нам тут не надо, кроме самого города и нашего изумления факту и чуду его существования, его ритму, фактуре, плоти, запаху. Конечно, самые лучшие отношения с городами, как и с чем бы то ни было, - бескорыстные, нецелеориентированные (сколько бы ни твердила я сама себе, что цель, хоть бы и самая утилитарная, собирает, организует, спасает мельчайшие частицы жизни от рассеяния и утраты, сращивая их в цельность), - с другой стороны, нет крупнее корысти, чем набраться, нахвататься, насосаться у города чистого бытия, поскольку города и есть его сгустки, его накопители, и ездим мы туда не за чем иным, как только за ним, за ним, за ним.

yettergjart: (Default)
«Моё» - всегда самообман и морок. В любом «моём» уже есть свёрнутая, готовая развернуться дистанция между ним и нами, и само обозначение «моё» - это обозначение её свёрнутости. Напряжённой, готовой (в любую, в общем-то, минуту) перестать быть.

Поэтому всё, всё – предмет удивления и тоски, вечной неудовлетворяемой тяги, вечного несовпадения. Любое обладание иллюзорно, сквозит небытием.

Старость – это когда зазоров с таким сквозняком становится всё больше и больше, или когда чувствуются они всё острее и острее. Материя (персонального) бытия истончается, становится снова всё более прозрачной, как в детстве (в котором, наоборот, - крепла и оплотневала), - истончается, чтобы однажды, наконец, прорваться.

И в этот прорыв освобождённо хлынет всё то, что неизмеримо больше нас и чему до нас нет никакого дела.

«Ничего нету здесь моего.
Даже воздуха, гаснущей тверди.
Ни воды, ни земли – ничего
моего. Кроме Бога и смерти.»

(Олег Юрьев)
yettergjart: (заморозки)
Осенью обнажаются корни бытия. Их можно чувствовать (нужно, необходимо, не чувствующий слеп). Пронзительное, метафизическое время: время, когда метафизика берёт верх над физикой, да и вечность – над самим временем. Испытание ясностью.

Но в этой пристальной ясности невозможно жить долго (человеку необходим – для полноты самого себя - чувственный морок), отчасти её вообще даже нельзя видеть (в этом есть что-то от заглядывания за пределы человеческого). Поэтому наступает зима.
yettergjart: (Default)
…мир наговаривается, наборматывается, мир словом сотворён, поэтому говори, говори, признавайся в любви, даже когда она очевидна, даже когда тысячу раз сказано, не бойся повторять и повторяться, - а вот нет, не растрачиваешь её словом, а наращиваешь, не обесцениваешь, а утверждаешь, мир же словом сотворён, - всё, что наговорим себе, – всё будет. Пусть не так, чтобы можно было пощупать рукой (тоже мне критерий – пощупывание!), но будет, будет непременно, ещё сильнее, глубже и неотменимее, чем всё, что можно пощупать. Главное, говори.

…словом и дыханием, вложенным в слово. Только ими.
yettergjart: (Default)
Мы, неудачники, неумёхи и нескладёхи, хронически неточные, ошибающиеся и оступающиеся, не в лад и невпопад, - в известном смысле ближе к истинному устройству бытия, чем удачники, правильные, победители. Мы, может быть, острее чувствуем это устройство, потому что мы, вечно виноватые, - постоянно оказываемся без кожи: едва нарастёт, как новая вина с нас её уже сдирает. Мы, собственные карманные сейсмометры, постоянно чувствуем катастрофичность существования, знаем как повседневный, рутинный опыт его катастрофические корни, тот хаос, который шевелится под мнимо надёжной твёрдой коркой навыков и защит.

Мы, как наверно, мало кто, может быть – как никто, знаем о сущностной, конституциональной уязвимости человека, о принципиальной, непоправимой трагичности и неисцелимости его удела. – Наша задача поэтому - особенно когда ясно, что удачниками-победителями уже вряд ли станем – (разумеется, не делать из этого красивую позу, хотя соблазн, разумеется, есть, но) свидетельствовать об этом. Выговаривать это.

Мы слишком близко к тем тонким, расползающимся местам в ткани бытия, к тем дырам, в которых оно рвётся. Мы знаем их собственным телом: эти дыры - мы сами.
yettergjart: (Default)
На самом-то деле, конечно, нравственность и ответственность (выполнение обещаний и т.д.) сохраняют всю полноту значений даже в случае, если никакого будущего, предположительно говоря, не будет (даже если всё оборвётся прямо сейчас). Их отношение к будущему иллюзорно – как иллюзорно и само будущее; оно – фикция, навязчивая идея человека и человечества, происходящая от его (их) несамодостаточности – или от преувеличения таковой. Нравственность и ответственность имеют отношение к качеству здесь-и-сейчас, к качеству проживания момента – уж хотя бы потому, что кроме него ничего не существует (всё остальное – в воображении, которым, разумеется, нельзя пренебрегать, потому что оно – и уж не только ли оно? - этот момент структурирует, придаёт ему форму). «Будущее» и «прошлое» - его модусы. Они – самообманы настоящего, - сделаны целиком из его материала и на его потребу.

Но форму, форму настоящего надо держать. В каждый новый момент – заново.
yettergjart: (Default)
История (человеческих) пространств – это история воображения о них.

Чем больше времён собирают в себе пространства (а они всегда собирают их в себе, для того и созданы; чем дальше, тем больше состоят не столько из самих себя, сколько из загустевающего в них, оплотневающего времени), тем бессмертнее они становятся. В них происходит терпеливая, медленная, незаметная выработка бессмертия.

Путешествия по несбывшемуся. История воображения. )
yettergjart: (Default)
В общем-то банальное.

Раз случившись, человек, опять же самим фактом своего существования, дарит нам всё, к чему он имеет отношение, связывая всё это – множество тематических линий, смысловых пластов, городских пространств, наконец, - в единый и единственный, не расторжимый без искажений и потерь, комплекс. Скрепляемый единственно только силой его индивидуальности. (Да, человек – это система связей, соединений, с тем только уточнением, что он – не пассивный продукт этой системы, но её активный собирающий и удерживающий центр: даже когда собирает и удерживает их ненамеренно – как, собственно, обыкновенно и бывает, – и не осознаёт этого.) Этот комплекс линий, смыслов, предсмыслий – форма существования, которую только один-единственный человек мог ему придать и придал, - остаётся с нами, живущими и помнящими, и тогда, когда человека уже нет. Вся форма существования, с ним связанная, им созданная, помнит, повторяет в точности и возвращает его.
yettergjart: (Default)
(Не таким уж) парадоксальным образом чёрно-белые фотографии кажутся более точными, честными, совпадающими с естеством вещей, коренными, даже архетипичными (одновременно с чуткостью ко времени – выводящими изображаемое напрямую в вечность), отражающими и проясняющими истинную структуру бытия, образуемую двумя основными её компонентами – а других-то и нет: светом и тьмой. Это правда без прикрас и заигрываний с видимостью. Цвет со всеми его богатствами и волшебствами, которые умеют так завораживать, так звучать и петь, совершенно независимо от того, что в этот цвет окрашено, хоть пластиковый пакет на помойке – это видимость. Он избыточен. Это не только сиюминутное, но и вообще наносное.

Оттого ли, что в начале жизни только такие фотографии и были (цветные – редкость, прихоть, экзотика, исключение), по причинам ли более коренным? - не исключаю ни одного из вариантов, а также их сочетания. Чёрно-белые фотографии – это семидесятые. А семидесятые – это естество вещей и навсегда. На том свете нас, росших в те годы, встретят, чтобы уже не отпустить, именно они.
yettergjart: (пойманный свет)
…а мы, оставшиеся, должны выполнять работу сохранения цельности жизни, символические действия, заращивающие раны бытия (с уходом каждого – больно самому бытию). Какие? – А всякие, любые, - быть собой – и тем самым творить жизнь, утверждать её, уговаривать её быть: быть дальше, быть всегда. Ничто не останется без исцеляющего воздействия: всё человеческое символично, нет пустой породы, - человек символичен насквозь, пронизан золотым светом.
yettergjart: (toll)
Как написал неисчерпаемо прекрасный Дмитрий Бавильский, "мне-то куда важнее написать, чем быть прочитанным". Господи, насколько же это так, - может быть, для людей определённого внутреннего устройства, а может быть. и вообще, не знаю. Прочитанность - это всегда вторично и вообще не о нас, написавших. Это всегда о том, кто прочитал; это никогда не наша история; мы о ней не только ничего не знаем, но, может быть, и соваться в это не следует, - с самого момента прочтения это уже целиком чужое смысловое хозяйство, и распоряжаться в нём должно быть так же неловко, как переставлять вещи в чужом доме. (Идея ответственности за написанное, спору нет, хороша, но тоже вторична и, в конце концов, вынужденна, как всякая ответственность.) То, что пишется, пишется - пока пишется - затем, чтобы быть, для увеличения количества бытия, иногда - для повышения его качества (ну и ещё с некоторыми прикладными целями, например, прояснения внутренних событий пишущего). А вовсе не для чтения.
yettergjart: (Default)
Может быть, «хорошая» жизнь (раскрытие этого понятия – дело долгое; коротко говоря – в высоком соответствии с хорошими ценностями) – форма благодарности (может быть, и лучшая, самая адекватная форма благодарности) – миру ли, Тому ли, Кто (во что мне не слишком верится) всё создал. – Плохо (безответственно, разнузданно, разбросанно, неглубоко, нечестно…) живущий попросту (постыдно) неблагодарен – и это имеет какое-то очень прямое отношение к качеству бытия в целом. Не только личного существования, но бытия вообще.
yettergjart: (Default)
Господи, как хочется медленного огромного дачного, детского времени, - это, наверно, единственное, что я согласилась бы вернуть из детства, если бы Не Знаю Даже Кто вдруг стал мне это настойчиво предлагать. Даже не обилия будущего впереди (будущее - скорее категория юности и молодости; его бы я тоже хотела много, но это разговор отдельный), а вот этого огромного настоящего, большого неисчерпаемого Всегда, в котором нет даже движения (вернее, оно там не значимо и совершенно совпадает с бездвижностью), которое стоит вокруг необозримым шаром, которое сколько ни трать - ни за что не растратишь. В котором можно бесконечно быть, поскольку оно тождественно самому Бытию. Оно бывало только летом на даче, больше не бывало никогда (дача была важна прежде всего, когда не единственно, как устройство для выработки этого особенного времени), и как отчаянно не хватает его для полноты жизни как состояния мира и самой себя.
yettergjart: (грустно отражается)
…не рационально выстраивать хочется своё запущенное, дремучее существование, но проматывать его, проматывать жадно, охапками, ничего не жалея (есть такие вещи, именно в нежалении которых заключается самое острое чувство их ценности, и жизнь – первейшая из них). Без проматывания, без растраты какая же полнота жизни?

А полноты жизни только и хочется.

Не упущенная, тщательно, до последней клеточки проюзанная, выюзанная жизнь скудна – и лишь упущенное, запущенное, погубленное и потерянное сочится полнотой, избыточествует и громко смеётся над всем рационально выстроенным и удачно состоявшимся. Нет слаще замаха «пропадай всё».

Да и ну их, эти ваши удачи и достижения. Нам, неудачникам, ведомы глубины. Сиречь бездны, от которых удачники, может быть, как знать, мнят себя с какой-то степенью надёжности защищёнными. Лишь нам, неудачникам, известна как следует, на собственной шкуре, всей собственной шкурой, дырчатая, драная структура бытия, с большими провалами и прогулами (от слова «гул») в небытие. Право, слишком; лучше бы и поменьше – что толку в таком знании. Этого всего, напротив, лучше бы и не знать. Может быть, знание о дырах в бытии разращивает их. А неведение – затягивает их тоненькой, хрупкой плёночкой, - которой, может быть, при должном чутком отношении предстоит разрастись в полноценное (почти?), плотное бытие.
yettergjart: (Default)
Пожалуй, если есть чувство, определяющее во мне – теперь, на 53-м году – всё остальное, то это – чувство хрупкости (а потому, неразделимо - и драгоценности) всего живого. Впрочем, и неживого тоже, потому что и оно – живое.
yettergjart: (Default)
…а изнутри другого языка окликает нас другая – настолько иначе пережитая и структурированная, что другая - суть вещей, вот ведь что.

мя )
yettergjart: (Default)
Родной язык – это тот, не только говоримое на котором, но самые звуки которого, фактуру этих звуков ты чувствуешь (ведущей в глубину и) совпадающей с самой сутью вещей. (Который метафизика-до-рефлексий. Проще: который дорефлексивен.)

Глубину, любезную мою, беру здесь в скобки по той простой причине, что и поверхность иной раз бывает чрезвычайно красноречива и самодостаточна.

У мира важны не только кости, кровь и жилы, но – не в меньшей степени – его роскошная (представляется – леопардова) шкура, все её шерстинки, их цвет, блеск и жёсткость.

nyelvecske.jpg
yettergjart: (az üvegen)
…вообще, мы постоянно, на каждом шагу входим в соприкосновение с Большими Вещами жизни (самой жизнью как таковой, смертью, рождением, ростом, убыванием, катастрофой, судьбой, - список явно неполный, но вряд ли он велик), просто они – видимо, для пущей вместимости – являются нам в малых обликах. Зато постоянно, на каждом шагу.
yettergjart: (Default)
Предметы – сгустки, узлы существования – сосредоточивают и упорядочивают его в себе, дают возможность прикасаться к нему, не слишком обжигая пальцев, менять его форму, его общую фактуру. Повседневные манипуляции с ними – практическое философствование; простые бытовые действия - магичны, демиургичны.
yettergjart: (копает)
Видимо, человека естественным образом тянет, клонит к небытию, раз для того, чтобы быть, приходится постоянно прикладывать усилия – преодолевать в себе инерцию небытия (вместе с собственным сопротивлением), расталкивать, будить себя от сна полубытия. Работа, как известно, именно это: обречённая попытка быть, заранее проигранный бой с собственным исчезновением.
yettergjart: (грустно отражается)
(Мучима) Наслаждаясь бессонницею, влезла в люблянские и североитальянские фотографии с формальною целью выбрать, что бы из этого загрузить, тщеславясь, на фейсбук, на самом же деле – чтобы пережить эту часть жизни ещё раз, застала себя за чувством, что даже странно, что мы там были, что всё это где-то существует на самом деле. Быстрый предутренний сон, со всей его фантастичностью, лёгкий, прозрачный, под едва сомкнутыми веками. А вместе с тем застала себя и за мыслию: «чужое» отличается от «своего», среди многого прочего, ещё и отъемлемостью, забвенностью, лёгкой отделяемостью от нас. «Своё» - въязвляется. И наоборот: что въязвилось – то и своё.

И в этом смысле – степенью реальности, да.

Сон о Триесте )

Летит

Jun. 3rd, 2017 04:57 am
yettergjart: (летим!!!)
Теперь летом само время, мнится, обретает повышенную летучесть и улетает стремительно, проваливается в огромную светлую пустоту. Лето детства - с которым, конечно, не устаёшь соразмерять все остальные мыслимые лета жизни, что «оказалась длинной» - было совсем другим, время в нём стояло неохватным светящимся шаром, ему не было конца.

Как будто плоть бытия истончилась, что-ли. Исчезаемее стала.
yettergjart: (az üvegen)
Пространство - ковш для зачерпывания времени, воздуха и света. Для этого только и нужно. Иначе им совсем не в чем было бы задержаться.

Конечно, они всё равно в нём не удерживаются, - сквозящий ковш, сквозной, - но едва заметные их частички, капельки оседают на стенках пространства, впитываются в них, оплотневают, - и пространство постепенно начинает из них состоять: всё больше из них, всё меньше из самого себя.

Пока, может быть, не исчезает совсем.

Затем и ходим в разные пространства: за исчезающим, исчезнувшим временем, за осязаемыми - чтобы рукой пощупать можно было - доказательствами того, что смерти ну хоть сколько-нибудь, ну хоть совсем чуточку нет.
yettergjart: (Default)
Следственно: одна из основных моих интуиций – неготовость бытия (и всего вообще, и человеческого в частности); необходимость – настоятельная! – создавать его усилием, преодолением, - недоверие к данному, к дающемуся само-собой. Страх перед отсутствием усилия.
yettergjart: (Default)
…ну и вот ещё: событие, кажется, тогда только по-настоящему было, когда вспоминается, и не раз, - когда всё время к нему возвращаешься и тем самым создаёшь, наращиваешь его, добавляешь ему бытия, - осуществляешь его. Чтобы состояться вполне, ему надо стать точкой возвращения. Случившись всего лишь раз, оно - не более, чем возможность самого себя, - которая вполне способна и не осуществиться.

Поэтому по отношению к прошлому наша задача, в своём роде долг: вспоминать, вспоминать, вспоминать, - поддерживая его в бытии, удерживая в нём. А что при этом (неминуемо) происходит домысливание, в том числе и неконтролируемое – так это нормально. Без домысла и вымысла прошлое не будет самим собой. Это его необходимые компоненты.
yettergjart: (Default)
Есть эрос-жалость (очень властный), эрос-родство – сильнейшее и сразу, прежде любых аргументов, переживание братства в существовании (есть, наверняка, и многие другие, но вот эти два знаю хорошо и почти изначально), и они ничуть не слабее эроса традиционно понятого – того, что влечёт друг к другу разнополые существа, и не менее жгут, и не менее подчиняют себе. Этот последний – всего лишь частный случай, один из многих, просто он, волею некоторых судеб, более всего осмыслен и, так сказать, культурно артикулирован. Общий же корень всех этих осознанных и неосознанных разновидностей – чувство единства и взаимотяготения, взаимосоотнесённости, взаимопронизанности всего сущего.
yettergjart: (Default)
Страшно хочется просто так, самоцельно смаковать пространство и само бытие, медленно ходить по улицам, рассматривая всё подряд уже просто потому, что оно есть, нерасчётливо зависая взглядом и вниманием на любом пустяке, ни взгляда, ни внимания не стоящем. Вне социальных и прочих ролей. Внекоординатного существования.

(«Проект», конечно, фокусирует и острит зрение, но и сужает его.

Хочется актов непроектного зрения.)

Стоило бы, конечно, по крайней мере часть по крайней мере каких-то дней превращать в такой «знак пробела»: сделать главной задачей этого вневременного времени – просто быть и ни на что другое всерьёз не отвлекаться (разве что опираться на это другое чуть-чуть как на подручный инструментарий, не преувеличивая его значения).

«Отдых» - это не (столько) восстановление сил, сколько насыщение бытием как таковым, чистым, слабодифференцированным, «стволовым» бытием – условием всех возможностей всех его будущих дифференциаций.

По сию минуту чувствую себя ребёнком лет трёх-четырёх, которого волокут за руку к нужной и полезной цели, а он упирается, отворачивается, потому что ему хочется что-то посозерцать: то самое «зависнуть взглядом» - и смаковать зависнутое, просто так. (Понятно же, что сама себя тащу и сама упираюсь.)

Старость, кажется – это убывание не столько сил, сколько бытия и потребности в бытии. И, может быть, тех внутренних объёмов, которые способны это бытие вместить.
yettergjart: (Default)
Больницы – это такие места, где бытие (с его суетой, самообманами, отвлечениями) истончается, и проступает «нашей жизни скудная основа» - грубая, жёсткая, непосредственно граничащая со смертью, очень ей родственная, из одного материала с нею сделанная и в конце концов переходящая в неё. (Родство жизни и смерти – не противоположность, не противостояние, а именно родство – в таких местах видишь, чувствуешь и понимаешь, как, пожалуй, нигде.) Больницы и поликлиники воспринимаются мной скорее как зоны перехода ТУДА, чем как форпосты (обречённой, но всё-таки) борьбы со смертью, чем как укреплённые границы жизни. Упорно чувствуется, что позиции жизни там слабее всего.

В посещении больниц, особенно в качестве пациента, есть что-то очень январское: январь и сам таков, слой жизни в нём тонок и неуверен, а бетонный пол скудной основы, который (которую) сколько ни грей – не согреешь, - вот он, всегда пожалуйста. Это (да и январь!) – упражнение человека в скудости. Нет, в двух коренных, родственных вещах: скудости и ясности. Сёстры скудость и ясность, одинаковы ваши приметы.

После выхода из больничных ворот вся Москва (вне-больничная, помимо-больничная) кажется драгоценным подарком, переживается как особенно богато-подробная. Больницы (мнится) – зоны безразличия мира к тебе (если не беспощадности, - что в общем-то одно и то же), а за их границами, мнится далее, бытие чрезвычайно участливо, заботливо и личностно. Особенно Ленинский проспект, он же весь личностный, он весь – моя биография в кирпиче и умозрение в красках.

(А больницы – места лиминальные, они нужны для постепенного выведения человека за пределы бытия. Само пребывание в них, пусть даже не стационарное – несомненно относится к обрядам перехода. Тут-то личностное и отступает. Проступает общечеловеческое.

Ещё думала о том, что больницы и родственные им учреждения типа поликлиник и должны быть неуютными, прогорклыми и страшными – это честно, только это и честно, поскольку они – переходная, буферная, лиминальная зона между жизнью и смертью, бытием и небытием – а это не может быть ни комфортно, ни утешительно – это может быть только неудобно и страшно. В общем, больницы – это наше memento mori. А то, что там случается ещё и лечиться – продукт, по существу, побочный.)
yettergjart: очень внутренняя сущность (выглядывает)
Проживание пространств – особый способ работы с бытием. = А что экзистенциальная практика (то есть – работа с самим собой), так это несомненно: ездить, перемещаться по свету стоит уже хотя бы затем (минуя «впечатления» и т.п., не говоря о «релаксации» - какая там релаксация, когда чужое вокруг, тут только держи востро ухо и глаз, - релаксация – это дома на диване за письменным столом) - чтобы выявлять собственные истинные границы, отдирать себя от пейзажей там, где мы имеем тенденцию сливаться с ними, срастаться с ними. Практика добывания себя - нерастворимого.

Чётко знаю, что, живучи в Красных Домах с того самого шестьдесят пятого незапамятного, жизнеобразующего года, я сливаюсь с пейзажем до неразличимости, образую одно большое тело с ним, поэтому любая попытка оторвать себя, особенно всерьёз и надолго, от этого праматеринского лона приводит к своего рода депривации, абстинентным ломкам. = Тем более имеет смысл себя отрывать и уводить: выработка пластичности, замена ею – ломкости и хрупкости заизвестковавшихся, кальцинировавшихся душевных костей.

Ещё: сливающийся с пейзажем, адаптированный к собственным привычкам человек не замечает, или почти, собственного тела – слишком уж тут всё приноровлено к его потребностям, привычкам, внутрь встроенным ритмам. Выдравшись из родимых обстоятельств, практически (и, как правило, с неприятным удивлением) обретаешь тело заново – во всех его тяжестях и неуклюжестях, во всех твоих запущенно-невыполненных ответственностях перед ним.

Не говоря уж о том, что работа, вовлечённость в связанные с нею обстоятельства и обязательства сама по себе делает жизнь настолько плотной, интенсивно-уютной, тесно обжитой – гнездо по точной твоей форме! – что выдираешься из этого не иначе как с внутренним сопротивлением: без этой плотной сплетённости всего – неуютно, холодно, пусто, - болтаешься в раззёвывающихся пустотах бытия, которым заботливая работа не поставляет сию же минуту надёжное заполнение (что-то вроде автоматической кормушки). (Всё-таки, чёрт, до чего я уже себя довела: только работая как можно беспросветнее, чувствую себя человеком, достигаю нужного – высокого – градуса экзистенциального напряжения, - без которого, конечно же, никак. Мне неустойчиво без этого, как без родительской поддержки – простого обнадёживающего родительского присутствия – в детстве. – Вот же, инфантильность способна спроецироваться на что угодно. Взрослый – [мнится] - максимально независим, или умеет себя таковым делать. Даже, наверно, от того способен он [по идее] быть независимым, что чувствуется ему очень-очень важным. – А взрослые вообще бывают??..)

Csak innen el, innen el*.

* «Лишь бы прочь отсюда, прочь отсюда» - цитатка из Кафки, читанного мной в венгерских переводах на очень сквозняковой заре юности и так и оставшаяся в моей голове в этой именно форме. Пусть в этой и будет.
yettergjart: (копает)
- буду себе это повторять, пока не вдолблю на уровне очевидности, пока не будет действовать как автоматизм:

работа – вытягивание себя за волосы из небытия. Вот вытягиваю. И сама же, зараза, сопротивляюсь. Ещё бы: в небытие так сладко сползти, - а бытие – сплошное усилие, резкий ветер и свет в глаза.
yettergjart: (Default)
Спускаясь в метро на станцию «Охотный ряд», вдруг с подробной отчётливостью вспомнила собственную странную мысль – из детства, из осени 1977 года, стукнувшую меня по голове при разбирании свежеотпечатанных тогда фотографий из поездки на осенних каникулах 6-го класса в Карелию – Петрозаводск и Кижи (одно из первых острых чувств чужого пространства во всей его чуждости, но дело не в этом). Фотографии были, как водится, чёрно-белые, - и тогда-то мне и подумалось: а вдруг мир «на самом деле» чёрно-белый, а цветным только притворяется на поверхности? (и таким образом фотография видит и нам показывает самое важное, а неважное пропускает?) Пересказывая то же моим позднейшим слогом (а эта мысль-она-же-чувство жила со мной долго, по-разному внутренне проборматываясь – помню, как она думалась в одном из своих обликов ещё в 1983 году, в будапештском, через мост шедшем автобусе, - пока не закатилась незаметно однажды, на каком-то этапе личностного развития, в щель между внутренними половицами): фотография-де отражает самое существо, формулу мира; чёрно-белое изображение показывает разные степени сгущенности существенного – где темнее, там плотнее, где светлее – там разреженнее, - наглядно-де видно, как оно всё лепится, формируется из вещества бытия.
yettergjart: (az üvegen)
Обсуждали с [profile] paslen’ом стимулы к писанию дневника и фотографированию [побуждаемые предположением, что второе вытесняет первое] (по моему разумению, принципиально разноустроенные. Их разноустроенность я сформулировала примерно так: пишущий старается разобраться, как событие устроено изнутри - даже когда просто пишет чистую хронику: пошёл туда-то, видел то-то - это уже выявление структур. А фотографирующий схватывает и сохраняет внешнюю шкурку событий во всей её предсловесности. Это и два разных типа внутреннего движения: фото = схватить; писание = пройти ещё раз тем же путём, что был прожит дословесно / в латентной словесности, - но пройти уже иначе. [profile] paslen процитировал Сьюзен Зонтаг в том смысле, что фотографирование-де возникает в момент бытийной нехватки, когда, ощутивши неполноту, человек заполняет её присвоением (символическим, знамо дело). В ответ на что мне подумалось, что всякое присвоение (а особливо символическое!), кажется, только тем и занято, что восполнением бытийной нехватки - которая, как мне в свою очередь опять же кажется, - едва ли не хроническая, а может быть, и коренная характеристика человека.

То есть, дефицит бытия (который всё время приходится восполнять; подзаряжаться бытием) очень напрашивается на звание конституирующего свойства человека. Вот я себя таким образом понимаемым человеком очень даже чувствую – очень воспринимаю повседневное существование как терпеливое противостояние небытию (в частности, ту же, многократно заболтанную на этих страницах работу – как спасение от небытия; я бы даже сказала – от соблазна небытия, ибо оно бывает соблазнительно, втягивает; а бытие требует усилий, «мужества быть»; оно в своём роде героично).

April 2019

S M T W T F S
 1 2 3 45 6
7 8 9 10 11 12 13
14 15 16 17 18 19 20
21222324252627
282930    

Syndicate

RSS Atom

Most Popular Tags

Page Summary

Style Credit

Expand Cut Tags

No cut tags
Page generated Apr. 21st, 2019 03:01 am
Powered by Dreamwidth Studios