yettergjart: (Default)
…и нет, вовсе не другие города придают человеку крупность, задают ему масштаб видения и существования, – нет, не они, даже самые мощные, как, например, Рим, в котором значительность, кажется, в воздухе разлита, в котором ею, мнится, пропитан – да попросту из неё и создан! - каждый предмет, включая и самые пустяковые, - не телесное пребывание в этих городах, не телесный контакт с ними – а только и единственно связанное с ними (или кажется, что связанное) воображение.

Не будет его – вообще ничего не получится. Настолько, что его одного (почти?) и достаточно.

И вообще-то не только нет ничего ни страшного, ни печального, ни даже сужающего опыт в том, что многих городов, доводящих воображение до экстаза, чьи одни только имена бросают в дрожь, я так никогда и не увижу (вот Буэнос-Айреса, например, точно никогда, у меня никогда столько денег не будет. Вряд ли увижу Рейкъявик. [«Что там делать?» - говорит мой язвительный муж. – А ничего не делать. Быть!] О Монреале и Торонто, о Сиднее и Мельбурне, о Кейптауне и Йоханнесбурге нечего и мечтать – хотя нет, мечтать точно можно, зная, что этим и ограничишься. Рим, слава богу, увидела, но так стремительно-недолго, что вполне можно счесть феноменом воображения и его – разве чуть-чуть чувственно подпитанного. И он, нахватанный на ходу, воображается неиссякающим источником внутренней крупности). В некотором, очень важном смысле и хорошо, и правильно, что не увижу. В конце концов, увиденный, сделанный предметом чувственного, повседневного опыта город всегда хоть немного расколдован (упрощён, снижен, пусть опять же мнимо). Неувиденные – остаются заколдованными. И тем сильнее воздействуют – тем жаднее и свободнее в ответ им, по всем определениям недостижимым, хочется расти.
yettergjart: (Default)
Я понимаю, что счастие – во-первых, вещь совершенно незаслуженная и, во-вторых, не критерий ни для чего (кроме разве что персонального, в том числе ситуативного уровня эндорфинов в крови), хотя и напрашивается быть критерием полноты и подлинности жизни, а то даже и синонимом их, в чём мы ему, обманчивому, конечно, не поверим. Но во всяком случае я точно знаю, что в этом году уже точно была один раз счастлива как сумасшедшая (ну, разумеется, незаслуженно, вопреки заслуженному, то есть всё правильно): когда незапланированно и немотивированно шаталась в два мартовских дня по Будапешту, - бегом, почти ничего толком не успев, но успев хотя бы подышать воздухом, наглотаться его, - и город (серый, будничный, усталый, осенний, за что особенно ценю, - значит, всё, что он говорит – правда) меня узнал и принял, просто сел на меня, как тщательно и терпеливо разношенная перчатка, и забубнил мне что-то о недопрожитой, о непрожитой жизни, а я ему говорю: ах, да ладно тебе, хорошо нам с тобою и так.
yettergjart: (Default)
Из всех видов любви понятнее, «внутреннее» всего мне (не любовь-восхищение, а) любовь-жалость, любовь-уязвлённость, любовь-чувство хрупкости (которая – хрупкость – настолько не отделима от драгоценности, что практически тождественна ей). Восхищение (сколько бы ни пламенело) неизменно холодно, оно настолько задаёт дистанцию – не помышляющую о сокращении – что оно чужое и адресоваться может только чужому, в сердцевине его – равнодушие и непринадлежность, нетающий лёд. Это и с людьми так, но отношения с ними, к ним – лишь частный случай отношений к миру и с миром. Так оставляют (в самом конечном счёте, – на поверхности-то, конечно, много всего происходит) равнодушным своего созерцателя сияюще-прекрасные, сочно-гармоничные, торжествующие в своей гармонии улицы европейских городов (царицы-Барселоны, брутального красавца-Гамбурга, да хоть и Праги), так сжимается в глубокой тревоге родства и заботы сердце, а вслед за ним и всё существо в ответ замурзанным, усталым, нелепым городам по эту сторону границы, отделяющей нас от бела света, с их пятиэтажками, потёртостями и облупленностями, мусорными баками. Не потому, что они хороши и уж подавно не потому, что красивы, это вообще не о красоте. Это – как-то о том, что такое, скудное любовью (а с нею – и самим бытием), особенно в ней нуждается.

Так и мнится в связи с этим, что в неудаче больше правды, чем в торжестве и победе (да хоть гармонии – над хаосом), победа и торжество – всегда исключение, единичны, точечны, непрочны… хрупки… - и вот тут уже можно влюбиться в них, потому что можно их пожалеть.
yettergjart: (Default)
А ещё я с нежностью вспоминаю Белград (бывший уже шесть с лишним лет назад). Он какой-то совсем свой, интуитивно понятный (по крайней мере, устойчивая иллюзия такая была). Хочется иметь повод попасть туда ещё.
yettergjart: (Default)
Кроме всего прочего, в этом году я:

= дважды за год была в Праге – чего вообще никогда не случалось за все тридцать семь лет моих многосложных отношений с этим городом: в январской, неожиданно-весенней и жаркой сентябрьской, - она поворачивается ко мне всё новыми лицами, а в руки всё не даётся, закрытый город, город-о-другом, город-о-других;

= второй раз в жизни приехала в Рим – с чувством возвращения в давно знакомое, он меня узнал и принял, я его тоже, было хорошо и глубоко, хочу ещё, хочу, собственно, всегда (хотя с этим городом нет никакой личной истории, кроме октябрьского отпуска 2012 года, но разве это личная история, – а может быть, именно поэтому: нет системы защит, взаимных обид и непониманий, ничего такого. Но чувство глубокого взаимного понимания – такого, которое до понимания, до знаний друг о друге – априорного, ага - у меня с ним есть, и личную историю он мог бы мне наговорить);

= на майских выходных, не имея возможности по случившемуся тогда очередному безденежью поехать далеко, объехала маленькие городки Липецкой области – в которые в иных обстоятельствах, пожалуй, и в голову не пришло бы сунуться: Усмань, Грязи, Лебедянь, Чаплыгин, а потом ещё подмосковные Егорьевск и Воскресенск - и это было неожиданно хорошо, глубоко, интересно и интенсивно, и у каждого города оказалось своё лицо, свой ритм, своя глубина;

= впервые в жизни пересекла Полярный круг и отметила за ним день рождения. Было жарко, Мурманск слепил солнцем, полыхал зеленью, шаблоны трещали по всем швам и расползались в разные стороны. Красота вокруг – сопки, губа Северного моря (собственно, уже самого Ледовитого океана) - была пронзительная, на грани выносимости, мучительно контрастировавшая со страшной советской и постсоветской (минус-)архитектурой. Город - суровый, грубый, жёсткий по внешней выделке, с большими запасами тёмной горечи внутри - был неожиданно-дружелюбен и понимающ. Увидела полярную ночь – и поразилась тому, насколько она действительно ночь, не хуже нашей тёмной; как замирает и затихает город в белых сумерках;

= достигла за этим Полярным кругом 53-х непредставимых лет, от непредставимости которых спасает только легкомыслие да защитные механизмы;

= видела давно мечтанные города: Гамбург, Копенгаген, Барселону – и совсем непредвиденную, незапланированную, случившуюся в режиме стремительной импровизации Андорру-ла-Велью, - самой остро-пережитой, самой почему-то лично пережитой оказалась именно она (ну, знаю почему: очень напомнила городки северо-западной Чехии, просто телесно вернула меня туда, - не успев, правда, толком рассказать о себе самой; но пережилась и запомнилась очень подробно). Гамбург, Копенгаген и Барселона прекрасны (если отвечать на простой вопрос, понравились ли они мне, я бы, конечно, в каждом из случаев сказала «да»), но личного контакта с ними не случилось – города-театры, они показывали мне свою пышную внешнюю сторону (чуть-чуть откровеннее был вообще-то на все мыслимые пуговицы застёгнутый Копенгаген, где мы по бедности жили в пригороде и возвращались туда каждый вечер на электричках – совершенно как местные жители, - в пригород, живущий целиком для себя, чуждый малейшей демонстративности – где, конечно, острее прочего чувствуешь себя чужаком, зато видишь настоящую местную жизнь, которая целиком для самой себя и в которой тебе никогда не будет места.
yettergjart: (Default)
Мне страшно понравилась Андорра, вернее, столица её, Андорра-ла-Велья, чьё богато инструментованное, переливчатое имя значит всего лишь «Старая Андорра», но ей даже это идёт: да, старая, да, мудрая, да, с большими запасами тщательно накопленного, терпеливо продуманного и прочувствованного бытия: тесная шкатулка с бытием – тёплым, интенсивным, заботливо устроенным, внимательно сберегаемым – и очень человекосоразмерным. Город-дом, город-комната, город-даже-шкаф, в точный размер телу и человеческим потребностям, в котором до всего, кажется, можно дотянуться, не сходя с места, разве чуть вытянувшись; город, не кричащий на тебя, не перекрикивающий тебя, а говорящий с тобой – не шёпотом, вполне в голос, это достаточно громкий город, - постоянной, торопливой, чуть сбивчивой речью (но горы по всем четырём сторонам, близкие горы, заглядывающие в каждую улицу, постоянно, ежеминутно напоминают о надчеловеческом, постоянно держат в поле надчеловеческого. Удивительный, кажущийся редкостным случай, когда человеческое и надчеловеческое – настолько близко, настолько в охвате одного взгляда). Горы держат Андорру-ла-Велью в ладонях – грубых, бережных, страшных.

Рифмуются ли так где ещё, чувствуют ли где ещё так друг друга – сливаясь почти в одно, сложно дифференцированное внутренне, слово - горы и город?

«Андорра-ла-Велья» - как звуки рожка в горном холодном воздухе: сочно вылепленные, крепкие, прозрачные. Трубное, сонорное имя. Имя, вскальзывающее в город, промывающее его насквозь. Выдувающее сор.

Жизнь под пристальным взглядом гор, надо думать, накладывает на здешнее самоощущение, на облик и дух городской жизни существенный отпечаток. Не то чтобы здесь «ничего лишнего», - нет, лишнего – суетного, мелкого, необязательного, живого – здесь как раз сколько угодно, но совершенно (кажется) нет надуманных красивостей (которыми, каюсь, барселонский Дали – не то чтобы прямо совсем оттолкнул, хотя можно сказать и так, - но вызвал сильное недоверие. Тут – всё по делу, - даже суета по делу. Тут ценят мелкое: в присутствии гор ничего другого и не остаётся. Перед их лицом можно быть только честным, сдержанным и поневоле-глубоким: тут не забабахаешь Саграду Фамилью, всю кипящую от стремления произвести впечатление, - перед горами стыдно станет).

Конечно, мне так и хочется сказать, что присутствие такого масштаба, каково присутствие Пиренеев (ах, горькое, горькое имя их, горькое и жгучее, скрученное в жгут) в Андорре, - должно напоминать о смерти. Смирять гордыню, загонять, забивать её вглубь. В глубокие штольни.

И это надо иметь силу выдержать. Горы её воспитывают. Терпеливо.

Конечно, всякий город говорит нам о нашем собственном, не имеющем к нему никакого отношения, через это только и читается, - на Андорру очень отозвались мои персональные архетипы. Господи, как она напомнила мне – как вернула в телесном переживании, в его интенсифицированных, сгущённых подробностях – городки северо-западной Чехии. Как она БЫЛА ими – всеми сразу: кратким, плотным, точным, преувеличенным – с подчёркиваниями, даже восклицательными знаками на полях – их конспектом. Для меня она была прямолинейным до прозрачности, чуть ли не до тавтологичности иносказанием Чехии, случившейся впервые со мной ещё в пластичную пору формирования архетипов, Чехии, которой я никогда не любила и не хотела чувствовать в каком бы то ни было своей – но архетипы на то и архетипы, чтобы проясняться, уточняться, укрепляться всей последующей жизнью. Теперь всё, что их хоть сколько-нибудь напоминает – для меня о начале жизни, о режуще-ранней, ранящей юности, о металлическом её воздухе. Резким разворотом возвращает меня туда.

…Чехия, «твоей земли и жимолости». Жёсткой. Скудной. Чужой.
yettergjart: (Default)
Всё-таки приморские города сообщают человеку совершенно особенное чувство, какого не дают даже города у больших рек (но даёт, например, Гамбург, которому в устье Северной Эльбы всерьёз задувает, надыхивает ему туда себя Северное море): чувство огромной перспективы, надбиографической, намного превосходящей всё наше утлое воображение. Они размыкают человека в мироздание. Убирают четвёртую стену у Дома Бытия – перед сценой существования открывается огромный зрительный зал, который неизвестно, видит ли нас, - но мы уже существуем в поле его зрения. Это страшно, если по-настоящему прочувствовать, - но в этом не жаль себя потерять.

Я уж не говорю о том, что в самом слове «Север», в самой его фактуре, в самих пронизывающих его интуициях есть такая крупность и мощь, что перед лицом всего, чего это слово лишь осторожно касается, - постыдно человеку быть мелким и незначительным.
yettergjart: (пойманный свет)
Вот кончится Копенгаген – буду его высиживать, вылёживать, выхаживать в себе, как большое золотистое яйцо.

Пусть только наберёт для этого материала побольше. Прорастёт внутренними связями, срастётся из неминуемо разрозненных лоскутов, надёрганных из его живого тела.

Станет наконец внутренним городом.

Случившись как чувственное впечатление, событие только-только отправляется в рост. Ему ещё предстоит долгая дорога. Закончившись, оно только начинается.
yettergjart: (Default)
Нельзя просто так взять и оказаться в Гамбурге. А мы вот взяли и оказались - именно потому, что ничегошеньки нам тут не надо, кроме самого города и нашего изумления факту и чуду его существования, его ритму, фактуре, плоти, запаху. Конечно, самые лучшие отношения с городами, как и с чем бы то ни было, - бескорыстные, нецелеориентированные (сколько бы ни твердила я сама себе, что цель, хоть бы и самая утилитарная, собирает, организует, спасает мельчайшие частицы жизни от рассеяния и утраты, сращивая их в цельность), - с другой стороны, нет крупнее корысти, чем набраться, нахвататься, насосаться у города чистого бытия, поскольку города и есть его сгустки, его накопители, и ездим мы туда не за чем иным, как только за ним, за ним, за ним.

yettergjart: (Default)
…а есть города, созданные нарочно для их идеализации со всеми её преувеличениями, слепотами, незамечаниями очевидного, отрывами от так называемой эмпирической реальности (реальности ведь всякие бывают, эмпирическая – та, которую возможно пощупать и исчислить, только одна из них, а есть и символическая, и эмоциональная, да мало ли какие ещё). Просто потому, что человеку и такое отношение тоже нужно для полноты человечности. Рационального понимания одного мало, в нём задохнёшься.

(Чуть излишне говорить, что для меня, недостойной, такой город для идеализации, домысливания, дочувствования, для повышенной внутренней интенсивности, город персональной, чувственно проживаемой вечности, опыт которого для той же полноты человечности необходимо повторять, повторять, повторять, – Петербург. Чуть излишне, но всё-таки – зная смысл в повторениях - скажу.)

Впрочем, может быть, для домысливания и идеализации – наряду с рациональным пониманием, параллельно ему, вопреки ему, в интенсивном диалоге с ним – создано вообще всё сущее. У всего, на что ни посмотри – неразъемлемо-двойное назначение. В этом смысле тот же Петербург ни от чего сущего под небом принципиально не отличается, кроме одного: высокой его интенсивности, адресованной тем, кто к ней, вот именно к этой интенсивности именно этого города, особенно и жадно восприимчив. Например, мне.
yettergjart: (Default)
вытащу из фейсбучного обмена репликами о Риме, - из той пучины, как что в неё канет, уже ничего не выгрести.

Думаю я о том, что Рим - предмет многолетних (чтобы - на всю длину потёмок) размышлений и чувствований даже для тех, кто не живёт там сколько-нибудь долго, а время от времени там появляется. Что есть такое «римское вещество», вещество римского существования, остро-характерное, которое постоянно, годами, где явно, где неявно, прорабатываешь самой собой (и вращиваешь в себя), раз или два его хлебнувши.

SAM_2536.JPG

Read more... )
yettergjart: (Default)
Есть города, самого воздуха которых не хватает для полноты жизни, для полноценной, так сказать, экзистенциальной динамики, самого, только в них бывающего света. У меня, пожалуй, по большому счёту такой только один (Москва не считается, она – условие всех условий и точка всех отсчётов, с ней – телесное тождество, куда ни отправься – всюду везёшь её с собой): Петербург – с его каменностью, сыростью, зябкостью, жёсткостью, тонкостью, требовательностью, надменностью, - со всем, что составляет действенный противовес московской разлапистой (равно необходимой – но очень нуждающейся в корректировке) эстетике, пластике и хаптике. (Остальным любимым городам я просто рада, хоть бы и изо всех сил рада, а этого не хватает в психосоматическом составе. Безвылазным, но остро нуждающимся москвичам я бы выдавала его в таблетках.)
yettergjart: (Default)
Прага, город начал, город итогов, город просвечивания одного через другое, понимания и прояснения одного другим, почти совпадения одного с другим. Специальный такой инструмент для соединения начал и концов - она вся.

То, что мои встречи с ней редки и прерывисты, только подчёркивает это. Она - никогда не фон (что, конечно, существенно обедняет её персональные содержания для меня), но всегда - фигура.

SAM_3257.JPG
yettergjart: (пойманный свет)
Но город городов этого года, конечно, Амстердам.

Меня ничего с ним не связывает – эта моя география совсем не экзистенциальна, - всего несколько дней мимолётных впечатлений. Я даже допускаю, что из городов, щедро дарованных мне уходящим годом, Стамбул (вокруг которого всё кружу, не решаясь приступить к формулировкам) куда значительнее Амстердама (хотя бы потому, что его – драматически, трагически два: Стамбул и Константинополь), а Триест, Милан и Турин по меньшей мере ничуть не уступают ему в значительности. (Разве вот Турин - совершенно пронзительный. - Чем севернее, чем жёстче – тем более почему-то моё, - и в Турине есть эта жёсткая, внятная мне северность; одновременно и тревожность – и «стальная выправка хребта», и плотность, которая силой берётся.) Но не в значительности же дело, в конце концов. Дело в эстетике (и вот она-то как раз ох как экзистенциальна!), в её тревожащей точности.

Ходя по его улицам, вдоль его каналов, я шалела от беспричинной, безосновной, безрезультатной любви.

Бог ли, бытие ли – говорит с нами голосами городов (собственно – голосами всего говорит, просто голоса городов – одни из самых сильных и громких). И вот устами Амстердама – его тяжёлыми, влажными, каменными устами – Говорящий сказал мне что-то очень важное. О нет, и не гармонизирующее, и тем более не успокаивающее (Амстердам напряжён и тревожен – сразу родство, сразу понимание – ещё до понимания: я же, дорогой мой, сама такая), и не оправдывающее, и даже не «приятное» - но важное. В нём нет «родного» 9остро-экзотичное, пожалуй, найдётся), «соответствующего» (хотя, впрочем – как-то соответствующее есть), нет, наверное, даже «адресованного», - но есть важное, взывающее к пониманию. К нему хочется возвращаться и возвращаться памятью-воображением (они же неразделимы), вчитываться и вчитываться в это сообщение Говорящего. Вчитывать его в себя. И погружаться, и впитываться (ему идут метафоры влаги), и сливаться с его сумерками. Ничего не связывает, ну да, – но хочется связать. Даже не имея к тому никаких оснований.

SAM_7902.JPG

и )
yettergjart: (Default)
Скажу и ещё одну, дикую по видимости, вещь: Кишинёв – маленький, соразмерный восприятию, считающийся с ним – особенно старый, одноэтажный – понравился мне куда больше превосходящего всякое разумение Стамбула. Он мне попросту понравился, - там хорошо, понятно и точно было быть. С ним хорошо было говорить на равных, не повышая внутреннего голоса, не понижая его, из смирения, до шёпота; хорошо было воспринимать его в ритме пешего хода. Он не ставит перед человеком чрезмерных задач – и как не быть ему за это благодарной.

Это всё не значит того, что Стамбул «плох», - это значит только то, что мерки «нравится» - «не нравится» Стамбулу вообще не подходят. Он разрывает такие мерки, они слишком малы для него. Он надчеловеческий, он вмещает в себя слишком много невместимого. Он – сам по себе чрезмерная задача, и не одна. Для него надо вырабатывать особое восприятие, которого за неполную неделю не вырастишь. Поэтому и разговор о нём, вызревающий потихоньку, всё ещё впереди.

А пока походим по Кишинёву )
yettergjart: (Default)
С изумлением обнаруживаю, что даже мимолётное – несколько дней жадным бегом – знакомство с городами, лишённое, казалось бы, всякой глубины, знания контекстов и т.п. – связывает нас с ними родством, а то даже и сильным. Совершенно, конечно, не раскрытым, не выговоренным в действиях, - но всё равно существующим, свёрнутый, как тугой бутон, независимо от того, что ему, по всей вероятности, никогда не раскрыться. – Поверхностное не менее властно, не менее разветвлённо, не менее длительно и памятно в своих воздействиях, чем глубокое. - Увидевши во Фейсбуке Триест, виданный этой весной именно что на стремительном бегу, - вдруг поразилась тому, что этот город меня узнаёт и помнит, притом не как исключение и экзотика, а как подробная, рутинная и самоочевидная часть моего собственного телесного опыта, как продолжение моего собственного тела.

Read more... )
yettergjart: (Default)
Мне страшно нравится Амстердам – до дурацкой некритичной восторженности (любить которую не могу, но как факт отмечаю), прямо физически не нарадуюсь на само устройство этого города, - на его пластику, соматику, динамику, ритмику. Нет, не в смысле обескураженно-очевидного узнавания своего, независимо от того, «нравится» оно или не «нравится», «удобно» или «неудобно», «красиво» или нет. Такое тоже бывало с иными городами, собственно, один только раз и было – с Варшавой, чувство возвращения и до-слов-понимания, забыть невозможно, но тут не то, тут проще, наивнее, поверхностнее: никакого родства, всего лишь очень нравится (хотя вполне чужое. Не всякое чужое отталкивает и выталкивает). Мне даже воображается, что тут я охотно могла бы жить – если бы случилось выбирать из разных видов чужого на чисто эстетических, чувственных основаниях (скорее здесь, чем, например, в Италии, потому что очень люблю север, северо-запад и совсем не люблю юга, а летом прямо-таки его не выношу. Вот если бы на этом их юге всегда были октябрь и ноябрь, тогда ещё другое дело).

Я даже язык голландский с большим эстетическим согласием восприняла в этот раз, - бывши тут два года назад на протяжении нескольких часов, конечно, как следует его не расслышала, с уха соскальзывал. А тут – такое фонетически избыточное германство (немецкий язык – один из самых милых моему слуху, не самый-самый, но один из, - и голландский услышался как один из его обликов), что опять же не нарадуюсь.

И счастливо дышать сырым, дождливым, холодным сентябрём, который – весь воплощение размытой, не давящей точности – очень идёт этому городу; он в нём (Амстердам в сентябре, сентябрь в Амстердаме) какой-то такой, каким и должен быть.

Амстердам. Метро. )
yettergjart: (Default)
…а ещё есть, наверное, города, которых не стоит видеть вообще никогда: затем, чтобы интенсивнее воображались, безудержнее насыщались смыслами. Которым назначено быть городами-стимулами, разращивать, воображаясь, наши внутренние пространства. Быть знаками дали. Оставаться в эдакой особенной категории невозможных возможностей.

В сущности, это – разновидность несбывшегося, конечно. Всякое несбывшееся – хранилище содержаний, которые в сбывшееся почему бы то ни было не умещаются. Не дай Бог ему поэтому сбыться, стать осязаемым. а значит – ограниченным фактом: куда нам тогда деть все эти содержания? Сбывшись – несбывшееся схлопывается, теряет объём. Оставшись несбывшимся, оно обогащает наше существование бесконечным количеством измерений: сколько ни насыщай его смыслами, образами, значениями – оно не переполнится никогда, оно всё вместит.

Затем и нужны города, которые мы никогда не увидим.

Read more... )
yettergjart: (Default)
…и лишь одно меня печалит: не в любимой гостинице на проспекте Кирова поселюсь я нынче в Саратове, а в новой для себя, неведомой (зато у Художественного музея), потому что та дешевле. А я ужасно, на уровне пристрастного личного отношения, люблю это место посреди проспекта, сидя в кафе перед которым, охватываешь одним, цельным, цепким внутренним чувством и проспект, и окрестные улицы, и чуть ли не город в целом. Это оптимальная точка для разговора с городом - такая точка равновесия, милая мне по чисто динамическим причинам. Вот просто сидеть и созерцать. Саратов вообще, оказалось, такой город, которым (как органом мышления и чувства) плотно, упруго и точно думается и чувствуется. Он хорошо собирает - менее властно, более демократично, чем Петербург, но тут и сравнивать нечего, это другой жанр собирания. И, конечно, он – из тех городов, которые хорошо укладываются в одно внутреннее чувство.

Скажу ужасное: не для того в первую очередь ездит человек на разные интеллектуальные события, чтобы, скажем, узнать интересное, наловить авторов для журнала, а то и написать что-нибудь. Всё это сладко, конечно, но есть вещи и того слаще и важнее: пережить некоторые довербальные, почти (но всё-таки не только) телесные, вот те самые динамические состояния, которые потом могут становиться основой для смыслов – а могут и не становиться, и так хорошо.

Не совсем с правильной точки, но почти )
yettergjart: (Default)
Сижу и думаю о том, что работа, назначенная у меня на роль почти единственного средства полноты и интенсивности существования, им же, родимым, страстно чаемым, и идёт в ущерб. Осталась – имея неотменимые работы, не имея времени на их выполнение - без вожделенного глотка Петербурга, замышлявшегося на конец мая. Ах, конференция, да что конференция, она, конечно, тоже интенсивность жизни (и основание для очередной работы, ага), но она, в конечном счёте, только повод (ну и вообще: до интеллектуальной значительности мне всё равно не дорасти, зато полнота бытия, раскрытость чувств, напряжённость восприятия, «экстатика» - каждому доступны). Есть интенсивность поинтенсивнее: бесцельнейше походить по улицам и повидать тех, кого долго не видела. Если (определённым образом внутренне организованный) москвич не получает регулярный – затачивающий, уточняющий, расширяющий – опыт Петербурга, он скудеет. И превращается в того самого «человека второго сорта», которым я всю жизнь невротически боялась быть – и которым неизменно оказываюсь. Петербург – это такое место, куда человек (если он – та, кого я с унылым постоянством вижу в зеркале) отправляется одновременно за крупностью, силой и точностью. Он весь – вращенный человеку под кожу орган жёсткой ясности видения.

Это сильнее книг, это полнее книг, сильнее и полнее которых у меня, печального книжника, наверно, ничего быть не может.

Да и просто подышать петербургским воздухом и посмотреть на петербургский свет.

150425_Петербург.jpg
yettergjart: (ködben vagyunk)
Есть (по меньшей мере) два вида совпадения с городами, - я различаю их как «культурный» и «личный» или «личностный» (в этом последнем, конечно, есть культурные компоненты, а в первом, разумеется, изрядно личных черт, поскольку никакая культура иначе, как лично, и не усваивается). Обобщенье дико, но мне ласкает слух оно, - упорно кажется мне, будто в итальянских городах (о чём мне уже случалось здесь говорить) человек русской культуры – особенно выросший в тех пространствах, что сформированы сталинской архитектурой, воспитанной на итальянских образцах, не чувствует себя чужим, а, напротив, весьма органично, - с ним на каждом шагу случаются разного рода узнавания. Именно так я, дитя Ленинского и Ломоносовского проспектов в Москве, чувствовала себя нынешним апрелем в Падуе, - всем телом понимая её арки, колоннады, изгибы её улиц, особенно – её колористику, родную совершенно: охра да терракотта, рыжее, песочное, глиняно-керамическое, золотистое, янтарное, нежное и жаркое, цвета заката, цвета осени, цвета огня (это ли не дом 18 по Ломоносовскому, это ли не сказочный замок Дома Преподавателей, не дом ли 68 по Ленинскому смотрят на тебя другими лицами? Не арки ли домов 70 и 72, давно уже части твоего собственного тела, пропускают тебя через себя? Так бывает во сне, когда знакомые люди являются в иных обликах, но ты всё равно точно знаешь, что это они). Не отторгает, человекосоразмерная, обнимает со всех сторон, не стискивая, вписывается в твои движения, вписывает тебя в свои. Это совпадение первого типа.

А вот - второго: внезапное, укоренённое не очень понятно в чём – хотя докопаться, конечно, можно – персональное чувство родства с городами, которые вроде бы на твоё изначальное пространство не похожи, но, попадая в них, чувствуешь настолько растерянно-дурацкое «дома», настолько априорное «ну да, правильно, так и должно быть», что начинаешь сомневаться в собственном неверии в переселение душ. Так – до мучительного - обернулось с Варшавой, и сталинская высотка, прямолинейно цитирующая столь же изначальное ГЗ МГУ (казалось бы – узнавать взахлёб), имела к этому наименьшее отношение – «она вообще не отсюда», «этого тут не было». (По типу внутренних движений это очень родственно тому, что возникает при взгляде на фотографии семидесятых годов, времени детства, плоскости всех отсчётов: «так и должно быть», а остальное – отход от некоторой интуитивно понятой нормы, от естества – неважно, к лучшему или нет, важно, что отход и сдвиг.)

Падуя: )
yettergjart: очень внутренняя сущность (выглядывает)
Отвлекаясь от Очередного Обязательного рассматриванием в ЖЖ фотографий Праги - прекрасной, никогда не надоедающей (к счастию, отношения мои с ней гораздо давнее и глубже туристских) – думала: мне стало легче и понятнее любить её, как только я стала понимать, чем она трудна (хотя бы - персонально для меня, этого предостаточно), чем она моему восприятию сопротивляется. С трудными городами вообще, как ничуть не парадоксально, легче, уже хотя бы потому, что им больше веришь - и больше с ними совпадаешь самим фактом собственной трудности - хотя бы и совсем другой по своему устройству. Неважно: есть некоторое общечеловеческое братство в трудности.
yettergjart: (копает)
Он тут такой хлипкий, что не даёт ничего написать и постоянно вышибает из сети, воспитывая в пользователе олимпийское спокойствие и ангельское терпение одновременно. (Единственный выход – не импровизировать, вопреки обыкновениям, онлайн, но написать текст сначала в ворде и потом. одним коротким движением, успеть сунуть его в интернет – чем и занимаюсь. Это кажется сковывающим, - отнимает у события присущую ему, органичную и коренную ему эфемерность, - но куда ж денешься) Качество интернет-соединения не относится к сильным сторонам флорентийской жизни – а мы сейчас именно в ней, в флорентийской. Были в Милане и Болонье (равно – и совершенно по-разному – огромные города, как миры: разные модусы мироздания), сегодня целый день под проливнющим холодным дождём ходили по неожиданно сумрачной, даже грубоватой, угловатой Флоренции – так непохожей на своё нежное цветущее имя, такой отличной и от Рима, и от дымного Милана, и от жарко-трепетной Болоньи. Я бы сказала, Флоренция – опять же вопреки женскому роду своего имени - город мужественный, мужской, закрытый и недоверчивый (по крайней мере, к нам она обратилась именно этим своим лицом и другого пока не показывает), какой-то нежданно северный – не только из-за пасмури и дождя. Въехали наконец в октябрь, после римского мягкого средне-позднего августа, миланского сентября, болонского раннего октября (все эти месяцы, вместе с огромными пространствами, уложились в несколько дней, чем добавили жизни безумия). Полноценный октябрь, холодный дождь и вымокшие лапы сообщают ситуации настоящесть: в мифе промокнуть нельзя.

Завтра будем ходить ещё один день, к вечеру будем в Риме – до крышесносного невероятно возвращаться в Рим, как домой. Город, как известно, становится своим, когда в него возвращаешься. Как плохо всё это умещается в голове.

У людей ночь с воскресенья на понедельник, у некоторых людей, включая меня, даже отпуск, но эти некоторые люди, которые включая меня, такие замечательные разгильдяи, что сидят и пишут Текст, который надо было сдать ещё неделю назад, а они, конечно, не успели. Работа, как всегда в последний момент, особенно за его пределами, чем дальше, тем интереснее и вообще понятнее, но времени нет уже никакого – завтра надо послать, ибо невыносимо неудобно перед всеми, перед кем я обязана, иначе я сорву тему февральского номера («Знание-Силы»). Утром очень надо послать продукт в редакцию, когда бы это утро ни наступило, а оно уже скоро и почти уже вот. Эмоциональный фон всех дней общения со всеми городами, которое, казалось бы, требует человека целиком, составила трудновыносимая тревога и мучительное падение самооценки, и без того не слишком высокой. В общем, я сейчас лечусь от тревоги и низкой самооценки – я, наверно, никогда от них не избавлюсь, ибо они у меня вообще коренные и фоновые, и бедный Текст сам по себе тут совсем ни при чём – но хотя бы на отдельных участках их возможно бывает ослабить до переносимого уровня. Над этим и работаем.
yettergjart: (Default)
И вот ещё интересно: в Риме почему-то кажется насыщенным и содержательным уже просто жить повседневной жизнью: ходить по магазинам, готовить еду, шататься по улицам, ездить на автобусах… – она здесь очень полна, мнится, превосходящими её соками, сочится ими (как золотистым маслом) и лоснится. Что-то до некоторой степени похожее происходит (для меня) в Москве, но там насыщенность принципиально другая: это насыщенность прежде всего прочего личной памятью, персональной семантикой. Москва и Рим в этом смысле различаются так же, как мелко исписанный, не раз перечитанный, исчерканный комментариями разных времён толстый личный дневник – и толстая-толстая же книга (да такая, которая сама себя пишет) обо всём, что тебя превосходит – к которой, правда, тоже можно оставлять свои комментарии на полях, и, о чудо – они её не испортят.
yettergjart: из сообщества <lj comm="iconcreators"> (краски)
Подумалось: вот было бы здорово, если бы меня с Римом связали какие-то обязательства, общие дела, которые надо было бы отрабатывать и от которых было бы не отвертеться. Ничто так не интенсифицирует отношения с чем бы то ни было, хоть бы и с городом. Есть города (и не только они; но они тоже), с которыми достаточно поверхностного общения; в отношениях с иными – и Рим как раз таков - хочется укорениться. (Я, конечно, плохой отрабатыватель обязательств; но та вечная, стойкая и терпкая виноватость, которая из этого постоянно и неизменно следует – укореняет в мире не хуже прочего, а то даже, пожалуй, и получше; это – полноценная и сильная разновидность связи.)

И одно из самого прекрасного в Риме – то, что он, будучи неисследимо больше всего твоего (настолько, что оно, твоё, на этом фоне может буйно радоваться своей несущественности – что и делает), легко и даже радостно тебя, маленькую и несовершенную, принимает: ааа, и ты здесь?! – заходи! Он, вот ведь что удивительно, не отторгает, не исключает и не посрамляет варварства (даже и того маленького, личного, которое ты всюду таскаешь с собой как собственную, замусоленную персональную форму) – он включает его в себя, насыщается им, - поэтому он такой витальный, переполненный жизненными силами, несмотря на всю свою древность – и более того, даже благодаря ей.
yettergjart: (ködben vagyunk)
Вот именно: создать свою экзистенциальную карту города. Это всё, что мы по-настоящему можем сделать с ним – как с данностью, возможностью и вызовом. Сделать свой, единственный и недублируемый слепок с него. Как энциклопедию мы его всё равно никогда не выучим, да и не надо, - все энциклопедии уже существующих городов написаны без нас (то ли дело несуществующие, но это отдельный вопрос). С городом надо вступить в заговор – разумеется, тайный – против всего, если угодно, мира, чтобы были такие вещи, которые знают и могут с полудвижения понять только двое – человек и город. В этой системе координат пустяки типа плесени на стене (понятно же, что «таинственной» :-)) или вкуса бутерброда, купленного в уличном киоске с фастфудом, значат ничуть не меньше, чем Большое и Вечное (потому что указывают, в конечном счёте, туда же – эти (милли)секундные стрелки бытия, что и его вековые, тысячелетние стрелки), и вступают с Большим и Вечным в сложные и неисследимые связи.
yettergjart: из сообщества <lj comm="iconcreators"> (краски)
Вот ещё вдруг поняла какую вещь. Мне не хочется воспринимать Рим как культурную программу, согласно которой обязательно надо сделать то-то и то-то, пойти туда-то и увидеть то-то, - как эдакую дисциплинирующую матрицу, в которую если не уложишься, так уж конечно будешь чувствовать себя виноватой (воспринять его так, кажется – значит вымертвить его, живой и непредсказуемый. Я сегодня с радостью открывала, топчась вокруг Римских Форумов – Fori Romani, - насколько он эклектичен и насколько плевать хотел на всякую сбалансированность и соразмерность. У него в самой сердцевине – чёртова каша из времён, и всё это живое и толкается. В этом чувствуется свидетельство чего-то очень настоящего). Хочется - как среду обитания и партнёра по взаимодействию (со щедрыми пропусками обязательного – Рим, кажется, великодушен).
yettergjart: (грустно отражается)
Почему-то хочется в Стамбул (он давно и жадно занимает моё воображение, этот город-корабль между цивилизациями) в январе – то есть, чтобы и зима, противостоящая жирной жаркости юга, и раннее-раннее, совсем спросонок, утро года – он мне в это именно время упорнее всего воображается. Чтобы непременно холодно было, чтобы металлически-серо, чтобы дождь, чтобы протяжный и распахнутый, полный морем воздух, чтобы ломко, ясно (в смысле отчётливости линий и внутренней раскрытости восприятия – яркого солнца совсем как раз не надо), остро – такая у этого желания-образа собственная эстетика. Не факт, что я когда-нибудь туда вообще попаду (деньги и время, время и деньги), - но и не страшно, можно и просто так повоображать: желания, в конце концов, - это самоценная культурная, смыслоорганизующая форма, имеющая смысл и помимо своих осуществлений, и независимо от них.

(А в Стамбуле, не без некоторой парадоксальности, - по чужим фотографиям, естественно, - мне воображается и что-то очень родственное Будапешту [в части Буды, в основном] – городу, вросшему когда-то под кожу и так и оставшемуся там, - из-за острой его значимости много-много лет боюсь туда соваться, - просто уже из-за уровня связанного с ним общего экзистенциального, так сказать, напряжения. - И ещё Стамбул в моём воображении почему-то сопрягается у меня с Венецией – в которой показалось вообще нежданно много азиатского, - такого хищного, болезненноватого азиатского цветения, не без трагизма и надрыва, уже вполне, конечно, европейских.)

Вообще, хочется насыщать глаз красотой и значительностью мира – пока хоть какая-то возможность есть, пока этот глаз вообще смотрит, - даже независимо от того, насколько я буду способна понять увиденное и насколько глубоко я в силах буду это усвоить. Думается: понимать и глубоко усваивать надо было в молодости, когда это имело шанс возыметь на жизнь, мировосприятие, мышление и т.п. серьёзное формирующее воздействие. Теперь поздно – но смотреть и впитывать, «интериоризировать» (ах, люблю это словечко. Ну как по-русски скажешь: «овнутрять», что-ли?) хочется всё равно – чистая физиология, душевная физиология (ага, есть и такая). Впускать в себя бытие, не слишком заботясь о том, какие оно произведёт в тебе формирующие последствия (вот освобождение, даруемое пониманием своей временности) – безответственно, так сказать. Даже не диалог с ним вести (это тоже в молодости хотелось: диалогизировать, наговаривать себя бытию в уши), а просто слушать его. Просто давая ему быть и себе быть с ним вместе, и удваивать, умножать тем самым маленький скоротечный факт собственного существования.

И вообще же‚ чем, опять же, больше живу, - тем больше мне нравится сам процесс жизни, прежде смысла его и уж подавно глубоко-глубоко прежде всех достигаемых и недостигаемых результатов.
yettergjart: (пойманный свет)
А есть ещё города, которые хочется выдумывать. Не обязательно даже там быть во плоти, но насыщать смыслами на расстоянии – это обязательно. У меня таков (например) Вильнюс, куда мне вообще-то очень хочется (была один раз в почти невообразимом уже отсюда 1981 году, в 9-м классе, помню очень приблизительно – острую волнующую инаковость, с которой не знаешь, что делать; серо-коричневую, тепловатую позднесоветскую зиму – Господь, рисуя нам те дни зимних каникул, плохо промыл кисточку, и не сомневаюсь, что Он сделал это специально, только вот зачем?; тёмный камень стен; немосковскую сдержанность, камерность уличных пространств). В моём воображении он совсем другой – льдисто-прозрачный, зелёный, тонкий, с капелькой света внутри. В этом-то воображении в нём и хочется жить. Специальный такой город для домысливаний. = Очень волнуют вообще города, смешавшие разные, разноприродные до несовместимости культурные потоки: от Вильнюса до Иерусалима, - только Иерусалим очень уж мощный, к нему и в воображении-то подступиться страшно, а Вильнюс, помнится, - человекосоразмерный.
yettergjart: (Default)
А по некоторым городам скучаешь не потому, что они значительны, красивы, разнообразны, насыщены жизнью и культурными событиями и фактами как её разновидностью (всё это – показатель городского «качества» - качества города как единицы жизни), а просто как по собственной внутренней – а потому и внешней – форме, которую время от времени хочется, для чего-то нужно принимать. Ну, скажем, чтобы пережить какой-то аспект самой себя, с этими городами связанный. Бывают такие места для самообретения. Скажем, Прага, при всей её личной (гипер)значимости, уже самой своей интенсивностью взывает – вызывает человека – к общечеловеческому существованию, к выходу за свои исторически данные пределы. Вот есть такие места, где стыдно не быть всечеловеком. А есть города, где – даже помимо их исторической значимости – важно и получается быть самой собой [а общечеловеком – ой, не всегда получается - нигде. Почти никак не. Но оттого не менее хочется :-)] Где запасы этой самой себя хранятся. И даже, я думаю, потихоньку вырабатываются. Где не стоишь на ветру универсальности. Города, которые к тебе милосердны.

Так я скучаю по довольно трудному, усталому, замученному русской историей и экономикой и очень родному (нет, не кровно, глубже) городу Туле. Надо туда время от времени ездить.
Read more... )

April 2019

S M T W T F S
 1 2 3 45 6
7 8 9 10 11 12 13
14 15 16 17 18 19 20
21222324252627
282930    

Syndicate

RSS Atom

Most Popular Tags

Style Credit

Expand Cut Tags

No cut tags
Page generated Apr. 21st, 2019 02:30 am
Powered by Dreamwidth Studios