yettergjart: (Default)
Вот что меня точно притягивает в воспоминаемом ныне с большого расстояния детстве, - это чувство безусловной цельности бытия, плотной живой цельности (почему-то – зелёной и белой по преимуществу, по внутренним её цветам, иногда – с проблесками золотистого) (лет примерно до тринадцати, - потом пошло расслоение), связанности всех его частей друг с другом и напрямую и очень коротко с этим связанной безусловной этого всего осмысленности. Совсем, совсем не всё в этом воспоминаемом меня радует и тянет в него вернуться, - но это - из того, что радует и тянет точно.

Read more... )
yettergjart: из сообщества <lj comm="iconcreators"> (краски)
...но тому, кто, составляя список ближайших работ, после пункта (4) старательно написал пункт (7) и не сразу это заметил, не пора ли отдыхать в сумасшедший дом?..

- ...нет. Не пора. Вот отработает ВСЁ набранное, тогда можно. Сумасшедший дом заслужить ещё, знаете ли, надо!..

...и вообще, глубоко-синяя четвёрка и совсем-совсем глубоко, до тёмной еловой зелени аквамариновая семёрка так точно гармонируют друг с другом, так, в соединении своём, всей своей фактурой говорят о море и небе, о тишине и тайне, что - особенно при острой потребности в гармонии бытия - почему бы и нет!?

4+7 = ? )
yettergjart: (Default)
Вспомнилось вдруг – в ответ случайно найденной фотографии из детства; пусть будет и здесь, - ФБ – неудобное хранилище нашего всего, а ЖЖ conservat omnia.

1977_Эстакада у метро Парк культуры.jpg

1977. Эстакада у метро «Парк культуры».

Ритм семидесятых, воздух их. Серьёзность детства. Вот отличительная черта детства как состояния, одна из, но из самых главных: оно было очень серьёзным. Ничто так не противоположно детству (вряд ли только моему), как «лёгкое отношение ко всему». Этому лёгкому отношению человек учится-учится всю жизнь, да никак толком и не научится, да, может быть, и не надо, недаром в руки не даётся.

Ещё: детство синестетично насквозь. (И взрослость, на самом деле, тоже, просто она умеет от этого отстраняться, а в детстве это совсем завораживает.) Слова «Парк культуры» - нет, слово «парккультуры», одно, одним выдохом - было жарким и душным, как разогретый асфальт, пыльным и синеватым, и притом округлым, компактным, вполне убираемым в карман. (Слова были разного размера, были и громадные, застилавшие полнеба.)
yettergjart: из сообщества <lj comm="iconcreators"> (краски)
А иной раз для попадания в состояние счастья (= интенсивного переживания гармонии хоть с ближайшим участком мироздания) совершенно достаточно бывает – без выхода в хоть сколько-нибудь смысловые пласты - определённого цвета или сочетания цветов – увиденного всё равно где, хоть на мусорной, как это ни смешно, куче, ибо цвет – вещь совершенно самодостаточная и мало, если вообще, заботящаяся о своём субстрате.

Если говорить о сочетаниях, то практически безошибочно работает в этом качестве, например, сочетание оранжевого и фиолетового: ярко-оранжевого с насыщенным, глубоким фиолетовым.

Но это - счастье определённого рода: земное (заземляющее – замедляющее: гуще и медленнее делаешься ему в ответ), греющее, уютное, уворачивающее в свою тёплую полость (фиолетовый своей грустной нотой не даёт при этом забыть о пронзительной уязвимости всего сущего). Есть и другого рода – то, которое обозначают – практически воплощают – цвета и оттенки того участка спектра, что простирается от (пронзительной) границы между зелёным и бирюзовым – от аквамарина – через лазурь – через глубокий голубой - до кобальта (не получается не вздрагивать глубоко и благодарно в ответ самому уже слову «кобальт», которое редкостным образом, чего обычно со словами не бывает, совпадает собственной окраской с обозначаемым им цветом, только оно ещё и блестит, и влажное – как уличный булыжник после дождя). Это вот счастье – выводящее за пределы, освобождающее. Очень родственное (совершенно мне не свойственной) уверенности в бессмертии. (То самое, о чём «с детства он мне означал синеву иных начал» - вот и мне тоже, что заставляет подозревать в таком воздействии синего – антропологическую универсалию. Именно иных начал: тут есть обертон инаковости, - но не чуждой, а зовущей, внятной, адресованной инаковости.)

Чистая, казалось бы, физиология: воздействие на сетчатку глаза определённых раздражителей, даже без художественных претензий – но как действует.
yettergjart: из сообщества <lj comm="iconcreators"> (краски)
И приснилась мне сегодня дивная в своей компактной осмысленности фраза: "Случай оказался мудрее намерений". (За ней следовало ещё некое рассуждение, но ни слов его, ни смысла я не помню - помню только общую структуру: тоже компактную, угловатую, ступенчатую, - и серо-коричневую по цвету, в то время как эта вводная фраза полыхала зелёным и красным). Непременно её где-нибудь использую.
yettergjart: (sunny reading)
Рухнула книжная стопка из числа прочитанного [да, да, уже складываю стопками, давно :-Ь]. Собирала, разбирала, думала: прочитанные книги уже невозможно воспринимать в отрыве от тех кусков жизни, внутри которых они были прочитаны – и которыми стали (причём совершенно независимо от степени своей интересности или, скажем, личной важности – достаточно того, что они были). Перебирая их – перебираем самое себя, собственные составные (запасные?) части, ключи к самим себе, в том числе, к таким дверям, о существовании которых мы успели уже и забыть – а возьмёшь в руку ключик, и сразу ясно: да была же такая дверь! А за ней – многие пути, на которые она вела, и далеко ещё не факт, что как следует исхоженные. (Библиотека – персональная карта владельца-читателя, его мыслимых и возможных внутренних пространств.) Читая, мы вчитываем, вписываем, впитываем себя в читаемый текст, чтобы на отдельных своих участках стать от него неотделимыми. Прочитанная книга перестаёт быть (только) сама собой – и становится собственной записной книжкой читателя, пуще того – его иносказанием, собранием (тайных, конечно) имён того, что он, её читаючи, проживал, хотя бы даже оно не имело к читаемому ни малейшего формального отношения (а отношение существенное – конечно же, имело, нам ли, библиофагам, этого не знать). Читаемая на фоне личных событий, книга структурирует их, придаёт им форму, укладывает их в её собственные внутренние полки и ящички. Как воспринимать книгу Ревекки Марковны Фрумкиной «Сквозь асфальт» без астраханского мартовского ветра, как мыслим горячий позднеоктябрьский Рим без книги Дмитрия Дейча «Прелюдии и фантазии», что за поезд Москва-Харьков и куда он вообще способен приехать без «Влюблённого демиурга» Михаила Вайскопфа? (это я только о самых очевидных, для выпуклости, - внешних, дорожных фонах-проявителях.) Да никак и ничто, и никуда. Книга и дорога – только возможности события, только половинки его, будущего и полного, - событием в полноте и силе они становятся, только когда соединятся и смешаются. До неразличимости, да.

Жизнь – постоянное размывание границ между «чужим» и «своим», постоянный переход одного в состав другого: просто чувствуешь всё время, как осыпаются друг в друга их пески, как смешиваются их воды. Сизо-пепельное, цвета городского голубя «чужое» и золотистое, светло-янтарное «своё». Чтение даёт это понять и пережить, как, может быть, мало что другое.

Поэтому совершенно понятно, что, отправляясь, например, на книжную ярмарку (уххххх, как я завтра, фактически уже сегодня, туда отправлюсь, как я там оторвусь и развернусь – это экзистенциальный жест, да) – мы отправляемся туда не за чем-нибудь, а за сырьём, строительным материалом для самих себя.
yettergjart: (пойманный свет)
Ещё из римского, октябрьского – повосстанавливаем из блокнотных каракулей, пусть будет здесь, под рукой.

Римский октябрь в своей второй половине (и даже римский ранний ноябрь) похож на наш ранний сентябрь или даже на поздний август – на всё то, что для меня до сих пор – наверно, такое не проходит - пахнет (тревожным и обещающим) началом учебного года, а значит – собиранием сил из рассеянного летнего состояния, молодостью и её непременно спутницей – незащищённостью, пластичностью, открытостью (собранной открытостью! лучшее из мыслимых на земле состояний). Прагой и Будапештом (моими жизнеобразующими матрицами) – слаюыми подобиями, как я теперь понимаю, Больших Европейских городов, способными служить разве что их (больших европейских) репетициями, подготовками к ним (но это я «головой» знаю; для меня они всегда будут жгуче-, прожигающе-первичны). Рим – именно такой, Большой и Европейский; без подготовки он, пожалуй, может стать для внеримского, рассеянно-восточного человека и шоком; его много, и он концентрированный – даже здесь, в районе нашего обитания, который ещё не самый центр, а просто более-менее старый (судя по домам, застраивался он в основном в первой половине – середине XX века; для Рима – сущая ерунда, нежная юность, даже, пожалуй, - лепечущее детство) участок города. Просто живёшь в гуще такой нормальной, повседневной и бытовой итальянской жизни, и она очень живая – спокойно-живая, в ней большие внутренние объёмы и много воздуха (эдакая имманентная крупность). Она некоторым существенным образом непровинциальна: широко дышит.

(Может быть, это – единственная не-провинция среди всех городов и стран европйеского культурного круга: они все провинциальны по отношению к нему, он – центр их всех (совершенно неважно, осознаваемый или нет), точка их отсчёта. [А критерий центральности очень простой: густота и концентрированность бытия. Чем дальше от центра, тем – разреженнее.])

Воображалось: Рим тёмно-кирпичный, старо-медный, тяжёлый и тёмный, тесный и громоздкий. А он – золотой, золотистый, полный воздуха, света, открытый. Он кажется явлением скорее природы, чем культуры – огромный щедро и жадно развёрнутый, бархатистый подсолнух, чутко поворачивающийся на медленное солнце Бытия – которое для него в каком-то смысле всегда в зените, даже когда висит низко над горизонтом. Рим – город полудня. Он светится даже в темноте. Он тёплый, даже когда холодно.

Да, безусловно (это тот редкий случай, когда подтверждаются отроческие иллюзии, сохранившиеся у некоторых до седых волос), попадание в Рим (по крайней мере, для обитателя и выкормыша разреженных восточноевропейских окраин) – это несомненный акт взросления. – Рим – это глоток внутренней крупности (просто как формы, как объёма, предшествующего содержаниям – как возможности для содержаний, содержаниями его ещё предстоит заполнить [понятно, что можно и не суметь], – но уже сама крупность предлагаемого объёма – вызов к ним). Рим задаёт масштаб существования (не мышления и даже не чувствования – нет, крупнее, объёмнее: самого существования): просто показывает всем органам чувств (включая, разумеется, шестое) самое возможность такого масштаба. – Рим, конечно, - вызов, задание. – И угловатый московский вечный подросток невольно распрямляется в ответ вечному городу.

В Белграде, как не переставало чувствоваться там в самые солнечные моменты – горькая память. В Риме же памяти столько, что она превосходит всякую горечь. Слишком много накоплено – в таком количестве время точно переходит в иное качество: наверно, в качество вечности.

А жизнь тоже не может не перейти в какое-то иное качество – именно из-за накопленных объёмов. Очень возможно, что – в качество счастья, - которое, как известно, не что иное, как интенсивность и полнота жизни. Вот это – то самое, что есть тут, что в воздухе разлито: интенсивная, рыжая, охристая, округлая, избыточная, одновременно и размашистая и гармоничная (как так может быть?!) полнота жизни. Очень светлая и, рискну сказать (ну совсем не характерное и нелюбимое слово, а вот просится же на язык), оптимистичная полнота жизни. Рим – при всей гипермногоопытности – жизнелюб, в нём нет (по крайней мере, мне до сих пор не почувствовалось и не заметилось) трагизма и надрыва (любимой восточноевропейской забавы). Он как-то шире, крупнее и мощнее этого.

Перед Римом, таким всевозрастным, всякий, хотя бы и сорока семи пепельных лет, чувствует себя ребёнком, и ему хочется с этим городом, на его солнце – играть.
yettergjart: (Default)
Нет ничего более тождественного началу жизни, чем квадрат пространства между улицей Строителей и проспектами Ломоносовским, Ленинским и Вернадского.

Как мне странно продолжать жить в местах собственного младенчества, детства, юности, молодости и едва (а может быть, и вовсе не) отличимой от них зрелости (теперь и она мне представляется сплошной молодостью). Здесь всё переполнено началом, обещанием, брожением, огромным перевесом будущего над настоящим, всё неотличимо от него, немыслимо и не переживаемо без него. Языком этих пространств начало говорило со мной настолько всегда, что оно продолжает это делать и сию минуту. Я же и вот прямо сейчас чувствую себя подростком, прозрачным, летучим, пробующим, начинающим, обречённым на открытия и ошибки, с негарантированными границами и основами, которые в любую минуту могут стать другими.

Старость – это когнитивный диссонанс. Само это пространство не умеет быть ничем иным, как набором инструментов для молодости, совокупностью указателей для её дорог.

А между тем уже созрела осень до синего налива, дым, облако и птица летят неторопливо. Не умещается в голове. Моя персональная, круто и всклянь налитая синим осень: сорок семь – тёмно-синяя с тёмно-зелёным цифра, такая тёмно-синяя с таким тёмно-зелёным, что не можешь понять, откуда вообще взялись такие краски в твоей персональной палитре – она же вся рыжая, охристая, золотистая, ну в крайнем случае бирюзово-голубая, нежно-зелёная, - откуда эти краски темноты и холода, что с ними делать, про меня ли они вообще?

Июль, загустев, стекает к своему концу огромными золотистыми каплями, очень медленными, почти стоячими.

Я всё-таки родилась в правильное время, очень мне соответствующее – это всё-таки не совсем июль, почти совсем уже не он, он полон августом, всеми его смыслами и предчувствиями, – а август – это громадный вокзал, рельсы, дымы, большие дороги, огромное небо над ними.

Просто странно и сопротивляется всякому пониманию, всем чувственным и эмоциональным очевидностям, самому естеству - что это было уже так давно.

Ещё чуть-чуть – и полвека.
yettergjart: (Default)
А ещё есть такие разновидности цвета, которые делают человека счастливым просто автоматически, одним своим прикосновением к глазу и даже только к воображению. К их числу, например, относится «сладковатый» синий, подсвеченный тёплым фиолетовым, в его двоящемся с этим фиолетовым единстве.

Фиолетовый – цветовое имя глубины и грусти (вообще неотделяемой от правды существования – сколько бы ни ликовали благословенные бирюзовые оттенки голубого, обещая нам радость, лёгкость и полёт), классический синий – цветовое имя глубины и высоты одновременно (открытости во все стороны), терпеливой и внимательной; синий «сладковатый», с фиолетовыми нотами – цветовое имя смирения и прощения.
yettergjart: (цветные - вверх)
Конечно, январь – это тоже расколдовывание мира. У расколдовывания мира много форм, и январь – одна из них. «Расколдовывание» мнится упрощением, на самом деле – это замена одной, очаровывающей и втягивающей, сложности – другой, иначе устроенной, которая такой втягивающей силой не обладает. Замена золотистого* – серым и жёстким. Полёта – на пеший ход.

К началу своих серых, графитно-серых, асфальтово-серых чисел январь совсем растрачивает волшебство – которым переполнен поздний декабрь и, по инерции, самые первые дни января (но тоже не всегда, чёрная пустота куда чаще – тут-то и восславишь фонарик работы, который в этой темноте всегда можно зажечь и который на самом деле тоже золотистый). Золотистая шкурка сползает – и оказывается на поверхности, зябнущая, нашей жизни скудная основа. Январь делается (убедительно прикидывается) монохромным, лишённым объёма (в общем, задаёт человеку дополнительную работу по раскрашиванию изнутри, любимому занятию интроверта), холодным всего лишь потому, что (беспредметное, щедро-всепредметное) волшебство позднего декабря его больше не согревает, тёмным единственно потому, что оно его больше не освещает. Выживание в январе – внутреннее, психологическое – превращается в отдельную нетривиальную задачу.

Эта задача сопоставима с основной задачей ноября (когда человек уворачивается от так же скудеющего мира внутрь и начинает питаться внутренними ресурсами), только в январе она брутальнее, потому что резче, внезапнее – обрываешься в неё из предновогодней эйфории, а в ноябрьское угасание входишь медленно, широко, плавно, всем октябрём. = Январь и ноябрь – месяцы, как нарочно задуманные для честности с самим собой – грех этим не воспользоваться.

*Золотистое – это категория мировосприятия, как известно. (Ну, не оно одно: есть ещё, в статусе таких категорий, бирюзовое / лазурное, оранжевое… ну много чего, но это отдельный дискурс, и сейчас не будем отвлекаться).
yettergjart: (Default)
…кстати, синий (особенно в некоторых своих напряжённых вариантах, в переходной зоне между глубоким синим и бирюзово-голубым – есть у него такие экстатические участки) – ещё и цвет универсальности, того самого выхода за те самые пределы, что так навязчиво мнятся существом человеческого.

(На самом деле, конечно, это не всё существо человеческого – не менее «ядерным» образом к нему принадлежит и обживание пределов. Но это уж другие цвета.)
yettergjart: (цветные - вверх)
А ещё определённый оттенок синего цвета – глубокий, яркий бирюзовый – способен вселить в меня уверенное, совершенно соматическое (и столь же «обоснованное», я думаю, как и эффекты психотропных средств, так что я тут ни в малейшей мере не обольщаюсь) чувство того, что «всё будет хорошо»: некой глубинной и коренной, а потому устойчивой и в конечном счёте неустранимой благонастроенности мира.
yettergjart: (цветные - вверх)
А вот когда занимаешься интересным – уууууу! тогда не просто обостряется «цветное», синестетическое видение звуков, составляющих соответсвующие слова (я бы сказала, звуки начинают блестеть, как будто промытые только что прошедшим дождём). Тогда ещё и остро вспоминаются разные запахи – «фон», второй план сознания всегда же заполнен, при концентрации на событиях переднего плана, разными плохо прослеживаемыми событиями, - так вот, события «фона» тоже становятся (при [острой] значимости первого плана) ярче и заметнее, даже, как ни удивительно, самоценнее. То есть, я хочу сказать, что яркость и значимость событий «первого плана» обостряет и интенсифицирует всю внутреннюю жизнь в целом, забирая и далёкие глухие её окраины.

October 2017

S M T W T F S
1 2 3 4 5 67
8 9 10 11 12 13 14
15 16 1718192021
22232425262728
293031    

Syndicate

RSS Atom

Most Popular Tags

Style Credit

Expand Cut Tags

No cut tags
Page generated Oct. 17th, 2017 04:54 pm
Powered by Dreamwidth Studios