yettergjart: (Default)
С другой стороны, много наездивши, назапасав множество единиц пространственного, пространственно-временного опыта внутри себя, - начинаешь оперировать ими как буквами внутреннего алфавита, складывать из них, дымящихся, единственных, пахучих, пряных – внутренние слова.
yettergjart: (Default)
«Быть хорошим человеком» - способ защиты от мира (отчасти и от самого себя). – Если-де я буду «хорошим человеком», - наивно полагает стремящийся к хорошести, - меня не обидят, не уязвят, ничего мне не нарушат = я меньше буду вызывать у других агрессию. Что наивно, поскольку источники агрессии и иных неудобных нам чувств и действий не в меньшей степени, чем в нас, а то и в большей – в самих субъектах чувств и действий (не говоря уж о том, что и хорошесть, и праведность, и кротость способны просто люто раздражать – например). Но как (внутренняя) защитная техника, как техника самоуспокоения это в целом неплохо работает. – Не говоря уж о том, что защищаешься ведь и от себя: чтобы не быть / не чувствовать себя виноватым / «плохим» и иметь в силу этого переносимый, а то даже и приятный внутренний климат. – И ещё неизвестно, какая защита насущнее – внешняя или внутренняя, - по всей вероятности, обе. (Так и живёшь, защищаясь на два фронта. В конечном счёте на один, конечно, потому что представления о нас так называемых других тоже даны нам, в конечном счёте, только в нашем собственном представлении, а «другие» – персонажи нашего внутреннего театра.)
yettergjart: (Default)
Любая работа – это прежде всего работа с собственным внутренним напряжением (обрабатываемый материал, сколько бы ни заявлял о своей важности, - в конечном счёте, только инструмент. Об этом, разумеется, никто не должен знать, - пусть все думают, что мы обрабатываем материал ради целей, связанных с ним и им определяемых. Но мы-то, трудоголики, знаем, что) она – процесс переработки напряжения в его преодоление и снятие, тщательно выстроенный выход из него. И если убрать из картинки работы всё сочное её мясо, всю сложнопереплетённую систему кровеносных сосудов, всю шерстистую шкуру и подкожный жир, когти, зубы и прочее – останется вот какой костяк: вначале напряжение туго-туго закручено – по мере работы оно постепенно, шаг за шагом, раскручивается – и сходит на нет.

Любая работа, таким образом, - это работа освобождения. (Как в воздухе,нуждающаяся в исходной несвободе, в как можно более предельной стеснённости. Потому что самое главное в этой работе - всё-таки не сладостный её результат, но ещё более сладостный, дающий и наращивающий чувство собственной силы и власти над собственной беспомощностью - процесс.)
yettergjart: (Default)
По-настоящему делается не то, что делается, а то, на что отвлекаешься (то, что, в отличие от обязательно-делаемого, имеет в себе как стимулирующий, растящий элемент сладкий – тем более сладкий, что своевольный, в конечном счёте, - ворованный воздух свободы). Обязательное неминуемо вызывает бунт уже самим фактом своей обязательности, тоску – уже самим фактом своей неотменимости.

Поэтому всегда полезно иметь перед собой как минимум две работы одновременно, чтобы, спасаясь от беспомощности, лени, тупости, чего угодно в одной – в любой момент иметь возможность сбежать в другую.

Так появляется шанс, что хотя бы одну из этих работ ты сделаешь. (Нет, это неправда, что, разбросавшись, не сделаешь ни одной: да, разбросаешься, но одна из них непременно тянет больше уже хотя бы потому, что служит убежищем, укрывищем, отдушиной.)
yettergjart: (Default)
Любовь слишком требует себе всего человека, целиком, без остатка, - даже не как совокупность каких-то действий и / или организация жизни, а и просто как ни во что не выходящее внутреннее переживание, как организация жизни внутренней - чтобы возможно было с этой лютой самоотдачей любить кого-то ещё (а без лютой самоотдачи не только не настоящее, но и не получается, само не пускает) – и как сильно и без всяких логических оснований и оправданий жаль, что это невозможно.
yettergjart: (Default)
Не могу не вытащить из комментов – к прояснению некоторых стойких иллюзий.

Навязчивый соблазн «цельности», того, чтобы всё в жизни на эту вполне мифическую цельность работало (соблазн, отравляющий изнутри, между прочим, своей настойчивостью всё, что не она, что не видится ею) - в том, что - как надиктовывает она доверчивому сознанию, - если-де цельность, то все её части будут друг друга подпитывать (смыслом ли, витальной ли силой) и, следственно, все части благодаря одной только принадлежности к целому, его благодатной силой возрастут, ни одна из частей не пропадёт и не затеряется. Не вотще сгинет, значит. Может быть, и не вполне сгинет. Младшая сестрица бессмертия.

Предположение, ни на чём, разумеется, не основанное – кроме готовности сознания обманываться и потребности его утешаться.
yettergjart: (Default)
Невыполненные, невыполняемые дела - жгут. Выжигают изнутри. Тёмный, низкий, тяжёлый, бессмысленный, постоянный огонь. Делаешь их только затем, чтобы не жгли.
yettergjart: (пойманный свет)
Вот кончится Копенгаген – буду его высиживать, вылёживать, выхаживать в себе, как большое золотистое яйцо.

Пусть только наберёт для этого материала побольше. Прорастёт внутренними связями, срастётся из неминуемо разрозненных лоскутов, надёрганных из его живого тела.

Станет наконец внутренним городом.

Случившись как чувственное впечатление, событие только-только отправляется в рост. Ему ещё предстоит долгая дорога. Закончившись, оно только начинается.
yettergjart: (toll)
Из своей жизни мне хочется спасать (от забвения – единоспасающими буковками) именно общечеловеческое, вышелушивать его из личной, единственной, случайной шелухи. (И любое самопрояснение чего-то стоит тогда, когда его результатом становятся формулы, открытые наполнению разным опытом.) А остальное, в общем-то, - пропади пропадом. Или оставайся пятнами на изнанке век – невыговоренным, – что по существу то же самое.

Я вообще-то даже не только понимаю, но и чувствую (это сильнее, конечно), что единственное, случайное, исчезающее, - на самом-то деле (драго)ценнее всего – именно в несводимости его ни к каким формулам, что формулы мертвы, что общечеловеческое вообще существует исключительно в форме единственного, прихотливого, капризного (значительное – в форме незначительного!), точечного, штучного (противящегося обобщениям! – и только тогда живого). Но ничего не могу с собой поделать.
yettergjart: (Default)
С тем, что мы преодолеваем (в себе, в прошлом, вовне – так ли важно), мы связаны особенно сильно, интимно, глубоко. Чем больше преодолеваем, тем глубже и связаны – самим фактом, самим усилием этого преодоления.
yettergjart: (копает)
В том, что днём - и даже ранним вечером, и даже не очень ранним, но вполне ещё свежим вечером (скажем, в половине 11-го) - не думается (а сплошь мается, мыкается, отвлекается, тянется время...), а думаться ясно, бодро, жёстко, собранно начинает только ночью, в третьем-четвёртом часу, уже в предчувствии неминуемого утра, - есть какая-то издевательская, но тем не менее очень стойкая закономерность. Можно засадить себя за работу светлым днём, можно даже терпеливо и прилежно за нею весь этот день сидеть (и весь день благополучно на это ухлопать), но думаться - а вместе с этим и чувствоваться - начнёт только ночью. Притом даже (почти) независимо от степени усталости.

Самое правильное в этой ситуации - не хотеть от себя невозможного и смириться.

Так и хочется пуститься в обобщения и сказать, что так же точно острее, точнее, яснее - когда кожей чувствуешь, что время истекло - живётся и в старости, в вечернюю и ночную пору жизни, - но, разумеется, не скажу.
yettergjart: (toll)
А есть ещё такая таинственная точка внутри изготовления каждого хоть сколько-нибудь живого текста, в которой – скорее даже физиологически, чем как-нибудь ещё – ты начинаешь точно знать, что текст станет превышать заданные ему объёмы – хотя он к этому ещё и не подступился, - начинаешь чувствовать разращивающие текст, набухающие в нём силы, - и, ещё не дописав, уже начинаешь думать о том, как, по каким направлениям ты – непременно давши ему сначала разрастись, стать самим собой, обзавестись всей полнотою качеств – будешь его сокращать.
yettergjart: (Default)
На самом деле, отвлечься вообще ни от чего нельзя, потому что существуют два сменяющих друг друга (иногда взаимонакладывающихся), передающих мысль друг другу на воспитание – и исчерпывающих практически всю внутреннюю феноменологию - модуса мышления, и только они одни, и ещё неизвестно, какой из них сильнее (я-то, конечно, думаю и знаю по многообразным опытам, что второй). Это – мышление (1) явное и (2) скрытое, «мышление поверх» чего бы то ни было, с предметом мысли никак не связанного (поверх чтения книги на совсем другую тему, писания текста к дэдлайну на ещё более другую тему, чистки картошки, пути в магазин, езды на автобусе, - особенно поверх действий типа трёх последних, Боже мой, что бы человечество делало без этой счастливой, рассеивающе-фокусирующей необязательности, да оно бы не придумало ничего вообще). Надо, чтобы «матрица», поверх которой «работается» скрытая мысль, была как можно более ей чужой, как можно менее от неё зависимой. «Скрытое» мышление, никак не видимое внутреннему глазу, таинственным образом чутко следует формам этой своей мыслительной матрицы, её мельчайшим деталям – и учитывает их в своём развитии. Невозможно отвлечься от мысли: возможно только загнать её вглубь – и там-то она ещё более (ибо неконтролируемо – и своевольно) пустится в рост — непредсказуемыми путями.
yettergjart: (Default)
Молчишь – и внутри тебя сжимается пружина, загущивается вещество бытия.

Молчанием разращиваешь внутренние пространства.

Всё важное – и крупное по внутреннему объёму – делается не только медленно, но и малыми, тщательно отмеренными, аптекарскими дозами.

Чтобы иметь шанс сделать (сказать, помыслить) хоть что-то существенное, надо довести себя до немыслимых напряжений тщательным, терпеливым воздержанием от речи.

То же самое, кстати, относится и к присутствию в мире, в разных социальных контекстах, - к простому телесному присутствию! - поскольку само присутствие – разновидность речи. И способно быть (как красноречивым, так и) суетным, болтливым, рассеивающим. Не таким уж парадоксальным образом и даже незаметно приводящим от избытка - к исчезновению.
yettergjart: (Default)
Истинно вам говорю: рассматривание фотографий в интернете (в моём случае – старых фотографий Москвы, но это опционально) – (не [только] [милая сердцу моему] прокрастинация, но и) форма рефлексии, способ её, и из самых действенных, самых богатых возможностями. Понятно, что параллельно этому прорабатываешь на скрытых от осознания уровнях текущую работу, но кроме того, неминуемо же вместе со всем этим прокручиваешь внутри себя связанные с обозреваемыми пространствами собственные биографические сюжеты. И продумываешь их.

Остановленное ушедшее, невозвратимое время, вечная, мушковая-в-янтаре сиюминутность невозвратимого. Что было огнём – стало янтарём. Что обжигало, прожигало, выжигало – можно взять в руки, держать сколь угодно долго.

Вспоминалось мне о несчастной любви (собственной, бившейся о некоторые пространства, много чего наопределявшей в жизни), думалось о её устройстве: суть её несчастности, думалось, - прежде всего прочего, чисто энергетическая, динамическая: невозможность движения, к которому была огромная внутренняя готовность, в котором была огромная внутренняя потребность. Что было готово стать распахнутым во все стороны объёмом - стало даже не плоскостью, не линией, не точкой: ничем вообще. Остановленное внутреннее движение, не получившее возможности стать внешним. Внутренний разбег, принуждённый оборваться – и врастать потом внутрь всю жизнь, раздирая своего носителя, как патологически изогнутый ноготь, обрастая по краям диким душевным мясом, смысловою и эмоциональною дикорослью.

То же, что видится нам (мне) тоской по некоторому (весьма в общих чертах знаемому) человеку – всего лишь, или прежде всего, тоска по собственной необретённой (заранее намечтанной) форме, по (вполне воображаемым) модусам собственного существования, по собственным возможностям быть собой. А совершенно, по большому счёту, неведомый другой – только стимул и повод.

Тоска по несостоявшейся себе, в конечном счёте, - о которой, как обо всём несостоявшемся, можно воображать теперь что угодно, вкладывать любые чаемые смыслы. Несбывшееся податливо, оно не сопротивляется.

Ну да, именно поэтому оно – область нашей свободы.

Самое главное – не теряйте несбывшегося.

Понятно, что всё это имеет теперь, присно и во веки веков, значение чисто теоретическое, но тем не менее.
yettergjart: (Default)
Вообще, по мере исчерпания моих дней всё больший вкус чувствую не к смирению и вписыванию в рамки, а, напротив того, к бросанию вызова – хоть бы и себе самой, хоть бы и той ответственности, что врастает тебе под кожу и убеждает тебя, что составляет с тобой одно целое, что ты без неё пропадёшь, что тебя без неё вообще-то и нет.

А вот фиг тебе, дорогая ответственность, фиг вам, любезные условности. Только скинувши вас все (содрав вас все с себя с кровью, с мясом, да), человек и становится самим собой – бесконечно уязвимым, незащищённым, как улитка, покинувшая свой панцирь – условие своей жизни. Панцирь остаётся, терпеливо вылепленный её формой, её теплом, подробностями её каждодневного телесного существования – они сюда набились в каждую складку, как крошки, не выскрести. А она ползёт себе по травке – пока на неё не наступят.

Оказывается, и старым нужно самоутверждение, - конечно, это оно, - только от молодого самоутверждения оно всё-таки чем-то существенным отличается. Может быть, тем, что оно (обречённее и) бескорыстнее – тут уж точно ни на что не рассчитываешь, не устраиваешь никаких перспектив, свободен от прагматики. Чистая сладость жеста.
yettergjart: (копает)
…и даже так: хочешь сделать что-то обязательное, от которого так и тянет тебя уклониться, - переведи его в другой статус. Сделай его отвлечением и уклонением, - из проклятой необходимости назначь его благословенной свободой, глотком (пусть ворованного – тем слаще, тем острее) воздуха, преврати из глухой стены, о которую бьёшься – в распахнутую дверь.

Оно будет делаться само, только успевай записывать. Обещаю.

Жизнь – внутренняя, смысловая, но значит, и рабочая тоже, раз уж работаешь со смысловым материалом, - расширяется извилистыми червиными ходами из непредвиденных точек – в непредсказуемые стороны.
yettergjart: (копает)
Всякая работа, требующая концентрации (и, следственно, неминуемо вызывающая сопротивление ей – как всему, что требуется), - неминуемо же порождает по своим окраинам, на своих полях мысли «не о том» - лишние, отвлекающие, - спасительные, освобождающие, расширяющие внутреннее жизненное пространство до выносимых объёмов.

И именно поэтому такая работа – зажимающая, казалось бы, человека в тиски - куда продуктивнее (да непредсказуемо продуктивнее) так называемой творческой, когда «творить», опять-таки, требуется. Чем туже зажимает, тем и продуктивнее.

Потому что оно, творимое и вытворяемое, тогда только и настоящее, когда само, когда сопротивляется и не укладывается, когда непредумышленно, врасплох и вопреки.
yettergjart: очень внутренняя сущность (выглядывает)
Разъезжания по другим городам и странам, несомненно, дают много материала для воображения, но оставляют для него очень мало места (и времени). В путешествие, в практику его всё-таки слишком вовлечены иные части человеческой цельности: зрение, слух, обоняние, осязание, вкус, вестибулярный аппарат, в конце концов, чувствительный к равновесиям и их нарушениям, к распределению тяготений в объемлющем нас подвижном целом. Они забирают себе – чтобы у них были силы осваивать новое, грузить его в память – слишком много вещества жизни, и воображение, уступая им, робко жмётся к стенке. Настоящая его жизнь – а мы, интроверты, подозреваем, что и настоящая жизнь вообще – разворачивается, когда всё это чувственное крикливое буйство, с его прямолинейностью, требовательностью, избытком – отступает, и воображение в тишине, чистоте и медленности может заняться изготовлением из того материала, который органы чувств, в их восприимчивой слепоте, успели нахватать – всего, что угодно. Объёмной полноты бытия.

Настоящие – только сны, проносящиеся у нас под веками, только светлые тени нашей внутренней темноты.
yettergjart: (Default)
Всё-таки не придумать отдыха лучше неспешной работы. С одной стороны, не надрываешься, потому что сдавать ещё не завтра. С другой - с каждым шагом твоя вечно неспокойная, хронически уязвлённая совесть, твоя постоянно грызущая тревога чуть-чуть тебя отпускают: по крайней мере, хоть что-то сделано, во всяком случае - делается. Чистый отдых такого сладкого освобождения (иллюзии его; не всё ли равно?) никогда не даёт.

Это как сдавить себе шею до задохновения, до темноты уже в глазах - и потихоньку, потихоньку, потихоньку растягивать шнур.
yettergjart: (Default)
Никуда не ходить, никого не видеть: вот счастье (то самое, которое – полнота жизни).

Следующим шагом на пути наращивания этой полноты счастья и жизни будет, чувствую я, «ничего не делать», - и нога для этого шага уже занесена.

Остаётся чистая жизнь: как белый холст. Жизнь как таковая.

Чистый выдох – без вдоха.
yettergjart: (Default)
Чем мучительнее и безнадёжнее осознаёшь себя неудачником, тем острее хочется быть (хотя бы) «хорошим человеком» - чтобы хоть что-то оправдало тебя – о, не перед миром (которому, по всей вероятности, всё равно), но хотя бы в собственных глазах.

Работа, чем бы ни была, - тут не помогает: она слишком поверхностна. Человеческое, работе предшествующее, - субстанциальнее.
yettergjart: (пойманный свет)
...это когда внезапно обнаруживаешь, что завтра не 30-е сентября, а вовсе даже щедрое и счастливое 29-е, и у тебя есть ещё целый дополнительный день для успевания неуспеваемого, а остальные дни до следующего рабочего понедельника вообще выходные (= никто в эти дни обязательного не спросит), и это такая роскошь, что, право, - мало что сравнится, и не промотать бы впустую.

Вечное чувство (почти непоправимой) незаслуженности бытия, мучительной вины за эту незаслуженность сменяется в такие минуты недолгим, но сладким чувством, что бытие можно получать и незаслуженным, просто так.

Полученное просто так, правда, всё равно потом надо будет - хотя бы для душевного равновесия, для душевной твёрдости - отработать, - будучи неотработанным, оно жжёт принявшие его руки, разъедает вместившее его вместилище, губит одаряемого. Знаем мы эти "просто так".

Но это всё-таки потом.

сладкий, сладкий вечер )
yettergjart: (Default)
Вот ведь как развиваются отношения с текстами, которые приходится писать? Схема совершенно жёсткая и воспроизводящаяся с исключительной верностью. - Вначале думаешь: я этого никогда, ни за что не напишу. У меня в голове нет об этом ни одной мысли, во всём существе моём – ни одной располагающей к этому способности. – Продолжаешь тем, что чувствуешь выделенное тебе на текст количество знаков всё более недостаточным: недостижимое и мучительно-избыточное сперва, оно затем начинает тебя всё более и более теснить, начинаешь возмущаться, почему нельзя написать больше (как только это чувство появилось, можно быть уверенной: дело пошло). -Заканчиваешь же тем, что выдираешь себя из текста с сожалением, покидаешь его, как обжитый дом, который бы ещё строить и строить.

Не так же ли, вот скажите, не так же ли обстоят дела с любыми новообживаемыми ситуациями вообще?

Мир – текст, истинно вам говорю.
yettergjart: (зрит)
(*один из очень немногих свойственных мне способов сброса напряжения - и один из самых интенсивных; да, интенсивный сброс напряжения тоже бывает.)

Чувствуется важным - человекообразующе важным - удержать в поле активного, чувственного внимания все времена, которые я видела, и присвоить все, которых я не видела. Срастить их в себе все во всевременную цельность - и жить в ней, как в собственной внутренней вечности.

Если невозможно бессмертие, то возможно же множество его заместительных форм, - обретающих в конце концов, при усердном культивировании, собственную ценность. И это одна из них. Один из важных способов саморазращивания.

1980-е. У метро Беляево  )
yettergjart: (Default)
Трудно жить с внутренним огнём, - что само по себе банально, но банально уже чуть менее, если вникнуть в природу этой трудности. Беда здесь в неустранимом несоответствии собственной степени внутреннего напряжения, в неумении и неготовности стать вровень собственным запросам. Ну, скажем, делать значимые и качественные тексты; проживать чаемую - и на каждом шагу подозреваемую в других - полноту жизни (которая не лучше и не полнее текстов, на самом деле; они сами по себе, будучи хорошо осуществлены, - ещё какая полнота жизни) - или хотя бы читать чужие качественные тексты в нужных объёмах и с нужной полнотой внимания и понимания. Вот когда до планки, задранной в собственном воображении, не дотягиваешься, - тут-то и сжигает, сжирает тебя внутренний огонь вместо того, чтобы греть и светить.
yettergjart: (Default)
Только подумаешь - не без чувства освобождения - что жажда жизни, самого вещества её, лютая, требовательная, тираническая, экспансивная и бесплодная в своей пустопорожней экспансивности, уже оставляет тебя, что можно наконец выдохнуть, заняться терпеливым выращиванием дистанции между собой и миром, неспешной шлифовкой её оптических стёкол, - как она налетает снова, с прежней силой, и давай тебя трепать, не заботясь о том, соответствуешь ты ей или нет, готова ли ты ей соответствовать, хочешь ли ты этого вообще.
yettergjart: (Default)
…и лишь одно меня печалит: не в любимой гостинице на проспекте Кирова поселюсь я нынче в Саратове, а в новой для себя, неведомой (зато у Художественного музея), потому что та дешевле. А я ужасно, на уровне пристрастного личного отношения, люблю это место посреди проспекта, сидя в кафе перед которым, охватываешь одним, цельным, цепким внутренним чувством и проспект, и окрестные улицы, и чуть ли не город в целом. Это оптимальная точка для разговора с городом - такая точка равновесия, милая мне по чисто динамическим причинам. Вот просто сидеть и созерцать. Саратов вообще, оказалось, такой город, которым (как органом мышления и чувства) плотно, упруго и точно думается и чувствуется. Он хорошо собирает - менее властно, более демократично, чем Петербург, но тут и сравнивать нечего, это другой жанр собирания. И, конечно, он – из тех городов, которые хорошо укладываются в одно внутреннее чувство.

Скажу ужасное: не для того в первую очередь ездит человек на разные интеллектуальные события, чтобы, скажем, узнать интересное, наловить авторов для журнала, а то и написать что-нибудь. Всё это сладко, конечно, но есть вещи и того слаще и важнее: пережить некоторые довербальные, почти (но всё-таки не только) телесные, вот те самые динамические состояния, которые потом могут становиться основой для смыслов – а могут и не становиться, и так хорошо.

Не совсем с правильной точки, но почти )
yettergjart: (toll)
Ещё из трудного при (хорошо идущем!) письме (есть и у него свои трудности, хотя – или именно благодаря тому, что – оно ведёт само, а непокорного тащит: иной раз его воле стоит и посопротивляться): не писать становящийся текст одновременно в нескольких местах сразу, перебрасываясь от одного места к другому в хаотическом, как правило, режиме. Тексту – и чем более он жизнеспособен, витален, тем более - свойственно расти одновременно из нескольких, иной раз из многих точек, все они зудят, соперничают друг с другом, каждая требует внимательного расчёсывания. Главное – выдержать последовательность, дорастить в этой последовательности ветвь или совокупность их, идущую из каждой точки, не потерять ни одной из линий, не позволить тексту разорваться, удержать его в цельности.
yettergjart: (Default)
…и в Прагу-то хочется не за красотами и её и не за содержаниями даже, не за европейскими смыслами, но единственно за смыслами, содержаниями и динамикой детства и начала (следственно – полноты возможностей, времени, подлинности), - запасы которых, понятно, с годами истощаются и в Москве вытесняются многим разным, а там они почти не растрачиваются. Там они в целости. Там есть места, где до сих пор воздух и свет 1981 года – отсюда уже почти недостижимого.

Туда – не за ростом, туда – за самой его возможностью, к его питающим источникам. А ведь прожит там был непрерывно (остальное – прерывисто и ненадолго) всего-то год с небольшим (и трудный, и неприятный, и неудобный – хотелось вырваться) – зато из самых больших. За разного рода матрицами, образцами, болванками поведения и внутренних движений, которые надо только подточить сообразно нововозникающим ситуациям, а вообще-то они тогда были уже заготовлены, - туда, туда.

Чехия не стала мне ни понятнее, ни ближе, ни – толком – известнее в собственных её содержаниях, ни – как таковая – нужнее за все эти внечешские годы. (Да, не читала как следует чешской литературы, не имев к тому достаточно влечения и достаточно насущной потребности – а как ещё проникнуть внутрь чужой, иноустроенной жизни? – да, чувствую себя в этом несколько виноватой, но не слишком, это не родное, даже не двоюродное, даже не пятиюродное, просто судьба свела – зато очень тесно. Так тесно прижала, что на мне отпечатался рубчик ткани чешского бытия.) Она стала парадигматичнее – выявилась в своём парадигматическом качестве. Не она, конечно, а мой опыт там, но без неё он не стал бы возможным.

Прага, некогда навязанное-чужое, с годами радикально поменяла статус (оказывается, некоторые вещи делаются силою одного только течения времени). Видимо, на роль (почти) утраченной родины (а человеку, видимо, необходима такая категория мировосприятия, - не менее, чем родина неутраченная, у неё свои задачи) назначена у меня и она.

150912_Прага2.jpg
yettergjart: (грустно отражается)
Вовремя написанный небольшой законченный текст – таблетка от бессмыслия. По крайней мере, если не от бессмыслия как такового, то от острых симптомов его переживания - точно.

Что разрушает и выжигает человека – то же самое, глядь, его и гармонизирует, причём два этих действия не отменяют, не смягчают и не уравновешивают друг друга, но прямо друг из друга следуют и, по всей видимости, в конечном счёте являются одним и тем же.

А это картинка ради красоты, поскольку, пока голова моя в содружестве с руками изготавливает тексты, воображение, ничем не стесняемое, жадно бродит по Москве и набирается там полноты жизни – и это одно из тех мест, куда оно заглядывает особенно охотно.

Сергей Волков. Раннее утро на Чистых прудах )
yettergjart: (копает)
Отвыкла отдыхать совсем, и это, конечно, страшно обедняет личность (лишая её больших, самоценных объёмов необязательного – и таким образом. по существу, объёма вообще). Отвлекаться – умею, и это худо-бедно выполняет функцию отсутствующего отдыха (потому что какая-то доза необязательного всё же нужна, иначе внутреннее зрение становится совсем плоским), отдыхать – нет (это совсем разные типы внутренней организации). Без тревоги, вечно родственной ей (почти не отличимой от неё) вины и состояния взведённого курка не чувствую жизни, не понимаю сама себя, не понимаю, что с собой помимо этих состояний делать.
yettergjart: (зрит)
Очень занимают меня разные формы благодарности миру за собственное существование. Чувство её необходимости, потребность в ней бывают так пронзительны – до перехвата дыхания – что, кажется, перетолкуешь в эту благодарность, в орудия её любые формы существования. Подумаешь, что в этом качестве может быть истолковано и прожито даже простое – зато жадное, внимательное, во все глаза – всматривание в него, впитывание его в себя.

Турин. Альпы. )
yettergjart: (ködben vagyunk)
Есть (по меньшей мере) два вида совпадения с городами, - я различаю их как «культурный» и «личный» или «личностный» (в этом последнем, конечно, есть культурные компоненты, а в первом, разумеется, изрядно личных черт, поскольку никакая культура иначе, как лично, и не усваивается). Обобщенье дико, но мне ласкает слух оно, - упорно кажется мне, будто в итальянских городах (о чём мне уже случалось здесь говорить) человек русской культуры – особенно выросший в тех пространствах, что сформированы сталинской архитектурой, воспитанной на итальянских образцах, не чувствует себя чужим, а, напротив, весьма органично, - с ним на каждом шагу случаются разного рода узнавания. Именно так я, дитя Ленинского и Ломоносовского проспектов в Москве, чувствовала себя нынешним апрелем в Падуе, - всем телом понимая её арки, колоннады, изгибы её улиц, особенно – её колористику, родную совершенно: охра да терракотта, рыжее, песочное, глиняно-керамическое, золотистое, янтарное, нежное и жаркое, цвета заката, цвета осени, цвета огня (это ли не дом 18 по Ломоносовскому, это ли не сказочный замок Дома Преподавателей, не дом ли 68 по Ленинскому смотрят на тебя другими лицами? Не арки ли домов 70 и 72, давно уже части твоего собственного тела, пропускают тебя через себя? Так бывает во сне, когда знакомые люди являются в иных обликах, но ты всё равно точно знаешь, что это они). Не отторгает, человекосоразмерная, обнимает со всех сторон, не стискивая, вписывается в твои движения, вписывает тебя в свои. Это совпадение первого типа.

А вот - второго: внезапное, укоренённое не очень понятно в чём – хотя докопаться, конечно, можно – персональное чувство родства с городами, которые вроде бы на твоё изначальное пространство не похожи, но, попадая в них, чувствуешь настолько растерянно-дурацкое «дома», настолько априорное «ну да, правильно, так и должно быть», что начинаешь сомневаться в собственном неверии в переселение душ. Так – до мучительного - обернулось с Варшавой, и сталинская высотка, прямолинейно цитирующая столь же изначальное ГЗ МГУ (казалось бы – узнавать взахлёб), имела к этому наименьшее отношение – «она вообще не отсюда», «этого тут не было». (По типу внутренних движений это очень родственно тому, что возникает при взгляде на фотографии семидесятых годов, времени детства, плоскости всех отсчётов: «так и должно быть», а остальное – отход от некоторой интуитивно понятой нормы, от естества – неважно, к лучшему или нет, важно, что отход и сдвиг.)

Падуя: )
yettergjart: (грустно отражается)
*в смысле, матриц переживания жизни.

По прошествии времени, по мере врастания когда-то прожитого в общий массив душевного материала, срастания его с ним – статус архетипичных приобретают (и это задним числом с изумлением обнаруживаешь, застаёшь себя за этим) – и возвращаются затем, и формируют, как матрицы, новопереживаемое - даже совершенно случайные в своём исходном виде события. События такого рода способны застигнуть нас когда угодно – не обязательно, то есть, в гораздых на образование первоформ ранних возрастах, - и заметиться / осознаться в качестве таковых – формирующих, направляющих – тоже способны когда угодно, хоть бы и годы спустя.

Действие их таково: всплывая в памяти (как правило, самопроизвольно), они организуют вокруг себя душевный материал, задают внутренние изгибы душевным процессам, некоторые ноты внутреннего звучания – работая, разумеется, как начало не смысловое, но предсмысловое, сообщающее смыслу условия возникновения.
yettergjart: (копает)
В кои-то веки пишу я текст в режиме не задыхающегося аврала (сдавать всё равно не имеет смысл раньше понедельника – никто его раньше понедельника не прочитает, у нормальных людей выходные), а медленного топчущегося, даже вязкого смакования. В этом что-то есть, в этом много чего есть. Медленно-медленно выщупываешь текст из его недавнего и несомненного бытия, следуя за (тоненькими, готовыми прерваться) нитями внутренних движений, обнаруживая по дороге – по крупицам – разное непредвиденное. = Не решусь утверждать, что какой-то из этих режимов лучше, - просто медленный – (гораздо!) реже, это да, поэтому его преимущества так остро и чувствуются, – но вообще преимущества у каждого свои. «Авральный» хорош тем, что резко, хотя и мучительно, мобилизует накопленные смысловые резервы (и‚ как правило‚ – в больших объёмах‚ как и положено внутреннему взрыву), стремительно повышает тонус душевных мускулов. Медленный – хотя и [до непозволительности] расточителен (сколько бы можно было в «быстром» режиме сделать за то же самое время!), зато позволяет многое (из находимого по пути) рассмотреть – и, главное, позволяет дышать, а не задыхаться.

А ещё, работа, распределяемая (пусть неравномерно – неважно) по дням, а не делаемая авральным рывком за одну-единственную наипоследнейшую ночь – позволяет почувствовать связь между днями.

Работа – это ещё и универсальное чувствилище. Одно из тех щупалец, которые мы смело и с полным правом можем высовывать в мир, чтобы его ощупать.
yettergjart: (sunny reading)
Ну да, конечно, как пойдёшь в эту вашу Билингву, так сплошное разорение. (Кое-что из сегодняшней добычи мне, правда, подарили, но остальное, да, разорение). Значит:

(1) Гвидеон: Поэзия в действии. Журнал Русского Гулливера. – 2012. - № 4;

(2) Лора Белоиван. Карбид и амброзия. – М.: CheBuk, 2012;

(3) Лев Лосев. Стихи. – СПб.: Издательство Ивана Лимбаха, 2012;

(4) Вадим Михайлин, Галина Беляева, Антон Нестеров. Шершавым языком: Антропология советского политического плаката. (Труды Лаборатории исторической, социальной и культурной антропологии. Вып. 20.) – Саратов, СПб.: ЛИСКА, 2013;

(5) Владимир Беляев. Именуемые стороны: Стихи и диалоги. – М.: Русский Гулливер; Центр современной литературы, 2013. – (Поэтическая серия «Русского Гулливера»)*;

(6) Александр Радашкевич. Земные праздники. - М.: Русский Гулливер; Центр современной литературы, 2012. – (Поэтическая серия «Русского Гулливера»)*.

*О двух последних авторах до сегодняшнего дня мне не было известно ничегошеньки. Но их книжки мне подарили просто так. И это ли не повод их прочитать?! Случай, бог изобретатель.

Как не хватает медленного, протяжного, созерцательного и самодостаточного существования (настоящее-то существование ведь именно такое; остальное – пена). Да знаю, знаю, что сама себе устроила и сама виновата, но ведь тем не менее же.
yettergjart: очень внутренняя сущность (выглядывает)
Когда очень, очень долго думаешь о чём-нибудь, желание перерастает предмет. Оно превращается в нечто самоценное, самозаконное, чему, если совсем пристально разобраться, до самого предмета не так уж много дела. Обзаводится своей собственной географией, холмами и оврагами, улицами и площадями, традициями. Превращается в привычную, тщательно обжитую среду обитания, без которой мы уже себя в конце концов и не мыслим: вынь нас из неё – станем кем-то другим, и не без травматичности.

С другой стороны, подумаешь, - может быть, наши желания созданы вовсе не (или не только, по крайней мере не в первую очередь) для своего исполнения (оно – всего лишь один из вариантов исхода их существования). А, скажем, для повышения динамичности, интенсивности и плодотворности внутренней жизни. Да хотя бы и внешней.
yettergjart: (копает)
Лишь жестокий аскетизм способен (по крайней мере, теоретически и отчасти) помочь хоть как-то овладеть тем дивным обилием (текстовой) жизни, которое раздирает воображение. Пойду-ка я трудиться (только вгоняя себя в узкие русла конкретных, а лучше трудных задач, до некоторой степени усмиряешь жадную, требовательную и ревнивую тоску по этому экстатическому избытку).
yettergjart: очень внутренняя сущность (выглядывает)
Ничто так не шлифует (оттачивает, уточняет) нас изнутри, как навязчивая идея. Она - средство внутреннего налаживания человека, повышения его внутренней организации.
yettergjart: (Default)
Мнится, будто жизнь постоянно надо поддерживать внутренним напряжением, - будто само это напряжение – гарантия продолжения жизни. Не будешь держать туго натянутую внутреннюю нить – ослабнет или прервётся сама жизнь.

(Это примерно то самое, что на внутреннем языке называется "терапевтической тревогой" - тревогой, свидетельствующей и поддерживающей подлинность и присутствие, "здесь-бытие" жизни.)
yettergjart: (плоды трудофф)
Радость мнится мне таким надёжным критерием подлинности и внутренней точности жизни, что её отсутствие или невозможность, в свою очередь, предстают как симптомы (моего) отклонения от этой подлинности и точности, некоторого экзистенциального заблуждения.
yettergjart: (зрит)
И надо признать, что самые острые эмоциональные и самые глубокие смысловые состояния и движения были мною всё-таки пережиты в отношениях не с людьми, а с миром в целом, с миром как таковым.

(Например, по сию минуту помню экстатическое состояние [бывает экстатическая умиротворённость, умиротворённая экстатичность? – если нет, то это была она. Если да, тем более] единства с миром, пережитое вечером 24 марта 1989 года на улице Вавилова, около трамвайных путей, недалеко от поворота на Ломоносовский, к Черёмушкинскому рынку. Сырой вечер, синие сумерки, неряшливая, честно-небрежная, за что и люблю, московская весна. Ни в тот день, ни в ту минуту решительно ничего значительного не произошло. Просто «вдруг» то ли понялось, то ли вообразилось, вполне невербально, нечто важное, сильное и вневременное (и с тех пор перекрёсток Вавилова и Ломоносовского служит для меня его знаком).

Можно ли это назвать мистическим опытом? Не знаю. Верующий бы, конечно, назвал. Я же просто «констатирую факт».)

*Выражение «роман с мирозданием», укоренившееся у меня на правах формулы, принадлежит Ирине Васильковой [profile] lady_vi aka [profile] ksenolit.
yettergjart: (заморозки)
Душа стареет неравномерно (а что стареет, в этом нет сомнений – чувства меняются и нет, не всякий раз к худшему, важно, что меняются): разные её участки стареют с разной скоростью. Некоторые, может быть, и не стареют, совсем не могу сейчас этого исключать.

***

Из ненаписанного мной можно составить библиотеку, но вот о чём точно стоило бы написать, если бы у меня был достаточный талант для этого – это целиком (или по преимуществу) «внутренний» (о внутренних событиях) роман о том, как человек уходит из жизни: не в смысле умирает, а – задолго до этого, где-нибудь с пятого десятка жизни – отступает в старость, сворачивается, дистанцируется от мира. О неразделимости (даже взаимообусловленности) смыслоносного и смыслоубивающего аспектов в этом процессе. О диалогах с собственным угасающим телом (о чём сегодня у себя писал paslen). Мне упорно кажется, что у Лидии Гинзбург то ли было что-то такое (романа она [прямо как я *тщательно зачёркнуто*] так и не написала, но тексты об этом), то ли она представляется мне в некотором роде образцовым автором для этой темы, как я её (тему) воображаю.
yettergjart: (счастие)
И что я вам скажу. Книги – это наркотик, причём они действуют соответствующим образом уже одним только своим телесным присутствием. От большого количества книг, охватывающего маленького библиофага на Non\fiction, библиофагу сносит крышу, он попадает в изменённое состояние сознания, и на качестве внимания это очень сказывается. Я умудрилась не заметить по крайней мере нескольких (в пределе, думаю, – многих) книг, которые мне точно были интересны. [Впрочем, тот, кто видел, сколько я всего оттуда припёрла – а то был большой, доверху набитый рюкзак и два пакета, - имел бы все основания сказать, что, мол, куда же тебе ещё, голубушка, лопнешь. Да, лопну!!] Не нашла «О фотографии» Зонтаг (хотя шла на ярмарку с мыслью, что ею обзаведусь в первую очередь). Не видела трёхтомника Гандлевского. Не заметила «Лавра» Водолазкина. Да, ещё не усмотрела «Ломбардии» Ипполитова, о которой тоже думала. Ещё чего-то не заметила, даже-не-помню-уже-чего-может-и-к-лучшему. [Не говоря уже о том, что на многое не хватило денег (и это при том, что часть книг мне была великодушно подарена), например, на трёхтомник Волохонского, который там БЫЛ!] Но!!! Тем не менее, мы таки имеем следующее:
Оторвались, развернулись )И хлеще того, с ярмарки я приползла с уверенным чувством, что мало и хочу ещё, да побольше, побольше – всего, включая простое соматическое присутствие посреди обилия книг. Всё это – простое доказательство того, что и ярмарка, и книги вообще воспринимаются прежде всего как явление витальное и, так сказать, энергетическое, - как форма полноты и обилия жизни (переживаемая притом, в силу некоторых биографических извивов и изломов, как наилучшая), а уже потом [если вообще, ха-ха-ха] как «источник знаний» и т.п. В потребности в них есть что-то сродни физическому голоду (библиобулимия?), и переживается она, подобно этому последнему, совершенно телесно; то есть, она втягивает человека целиком: с телом, с душой, с духом, с эмоциями, с воображениями, с беднягой-интеллектом, который, понимая свою безнадёжную вторичность во всей этой свистопляске, прилежно изобретает для неё оправдательные конструкции, чтобы ему самому было комфортнее. - Я бы сказала и прямее: желание книг и желание жизни совершенно тождественны, они оба – (бессильный и отчаянный, и от того избыточный) протест против смерти. (А всё смирения, смирения недостаёт – а с ним и мудрости, и ей сопутствующего чувства меры.) Да и сами знания – вещь в первую очередь витальная и энергетическая, а потом уже всё остальное.
И не могу не проиллюстрировать: )
yettergjart: (зрит)
Я знаю, для чего нужны эти самые «путешествия». Нет, не для «познания» (наше соприкосновение с чужим и другим в этих туристских наскоках слишком, и непреодолимо, отрывочно, поверхностно и случайно; знания, как вещи системной, это не даёт – если только, конечно, оно не становится результатом специально и тщательно разработанной техники и практики, как в интригующей моё воображение концепции «познавательных путешествий» Каганского) и даже не для насыщения чувственным, хотя это-то как раз лежит на поверхности и изо всех сил там и происходит. Они нужны для понимания того, насколько они на самом деле не нужны. Для освобождения от потребности в них.

Они нужны для понимания ограниченности, тупиковости, тавтологичности чувственного (может быть – и внешнего) как такового. Для обострения тоски по внутренней молчаливой жизни – которая, в свою очередь, почему-то - и не ограниченна, и не тупикова, и не тавтологична. Более того: она – один из немногих доступных нам опытов неограниченности и неисчерпаемости. (Не знаю сию минуту, есть ли другие виды такого опыта, но уж это-то точно он.)

Сам Рим, уж на что неисчерпаемый, таков только потому – и лишь постольку – поскольку становится фактом и фактором внутренней жизни. Овнутряется.

В чувственном – чем бы оно ни было – всего лишь собираешь материал. Во внутреннем, в умозрительном – происходит то, ради чего ты вообще что бы то ни было собираешь. Банально, но никуда не денешься.
yettergjart: (зрит)
После чувственного пиршества и буйства (Италия, вся, - именно и сплошь оно, даже когда она грязный и тяжёлый Неаполь [мало кто поймёт, но ему я обрадовалась в таком роде: ура! наконец-то откровенно трудный город!]), - очень хочется умозрительного: оказывается, бывает настоящий голод по умозрительному – совершенно так же, как тоска по краскам, запахам, движению. Этим, этим и займёмся!
yettergjart: (пойманный свет)
А ещё упорно думается о том (скорее всего, банально; но раз оно хочет думаться – пусть думается), что без зависимостей, без сильных внутренних тяготений человек (если он, предположим, без них вообще бывает) слишком легковесен. (Кстати, страх должен быть, пожалуй, отнесён к числу зависимостей.) – Зависимости помогают нам чувствовать если и не мир (сомнительно, что кто-то чувствует его в целом), то определённые его участки особенно интенсивно. Зависимость от чего бы то ни было – урок интенсивности.
yettergjart: (грустно отражается)
Тому, чтобы быть собой / интересной себе, заниматься всяким интересным формо- и смыслопорождением, - конечно, очень способствует внимательный и понимающий собеседник-слушатель, - но достаточно, скорее всего, и того, чтобы он только казался нам внимательным, понимающим и заинтересованным (достаточно толчка для создания внутренней динамики). И ещё более того: достаточно того, чтобы мы его только воображали (а встретили бы, допустим, только один раз – думаю, один раз лучше всё-таки встретить живьём: чтобы у теста нашего воображения была хоть какая-то закваска из так называемой реальности – ну это, как известно, то, что сопротивляется всякому воображению).

(При этом радостно помнить и то, что живым собеседникам, даже самым внимательным, мы уж не так во всём подряд интересны, а внутреннему и воображаемому можно выговариваться во всём подряд от души, не рискуя стеснить человека, оказаться невнимательной или, не дай Бог, виноватой перед ним [всё это перед живым - запросто]. Внутренние собеседники – тем уже счастливое явление, что им не больно. Больно тут может быть только мне – от собственных внутренних причин, - но за смыслопорождение не грех этим и расплатиться.)
yettergjart: (заморозки)
Чем бы она ни была (и где бы ни встречалась – хоть в отражении неба в луже), есть признак, по которому она узнаётся едва ли не безошибочно, ещё до понимания: особая, охватывающая всё психосоматическое существо смотрящего дрожь (я бы сказала: «покалывающая дрожь»), собирающая всё это существо в цельность – этот последний пункт очень важен. (Страх, например, этого не делает, хотя своя дрожь ему тоже сопутствует.) Дрожь узнавания и внутренняя вытянутость ей навстречу.

April 2019

S M T W T F S
 1 2 3 45 6
7 8 9 10 11 12 13
14 15 16 17 18 19 20
21222324252627
282930    

Syndicate

RSS Atom

Most Popular Tags

Page Summary

Style Credit

Expand Cut Tags

No cut tags
Page generated Apr. 21st, 2019 02:27 am
Powered by Dreamwidth Studios