yettergjart: (Default)
Ничего нет слаще домашней одинокой работы и мечтания о недоступном мире. Доступность мира, схлопывание дистанций снижает, упрощает, профанирует его.

Вообще, самое сладкое в событиях ли, в работе – приготовления к ним да воспоминания о них

(молодость да старость всякого дела, ранняя его весна и всё более поздняя осень. Внешняя его, по сути, оболочка. Самое крепкое. А зрелость-сердцевина – промелькнёт театрального капора пеной).

(В работе приготовительная стадия точно сладка, она даже терапевтична: снижает страх перед предстоящей работой, заговаривает зубы чувству неминуемого бессилия перед нею. Да, наверное, и детство с молодостью делают то же самое – очаровывая нас миром вопреки и параллельно всем страхам перед ним, делая мир не просто выносимым и приемлемым, но, пуще того, страстно желаемым). Но воспоминания, конечно, слаще, потому что случаются – созревают, разворачиваются – тогда, когда событие уже отпускает нас на волю.

Это сладко (и насыщено жизнью, сильной, сложнодифференцированной!) настолько, что впору поддаться соблазну думать – вот бы проживать события сразу в статусе и модусе воспоминания, минуя их «актуальную» (припирающую человека к стенке) стадию.

Ну, или проскакивать её поскорее, претерпевая, как неизбежное зло.

(Сколь же сладка, подумаешь, в таком случае старость, когда в статусе воспоминания оказывается вся жизнь.)

Даже оплакивание утраченного, осмелюсь признаться, - сладко. (Именно потому, что, будучи утрачено, оно ничего от нас не требует. Оставляет на свободе, свободе, свободе.)

И всё это, заметим, - сладости неприсутствия, неучастия, непринадлежности.

И некому молвить: из табора улицы тёмной…
yettergjart: (Default)
Мысль о смерти и смертности – не из тех, которые думаешь, но из тех, которыми живёшь, которыми охвачен(а) как разлитыми по всему существу состояниями – не направлениями внимания даже, а если и направлениями, то такими, которые направляют всё существо человека в целом: они – модусы существования. – Об этом, это думаешь не потому, что такое думание чем-то поможет или решит какие-то вопросы, - не поможет и не решит. Просто потому, что думаешь; затем, чтобы думать. Иногда у этого думания бывают и побочные продукты, но они именно побочные. Не ради них всё. Не в результатах тут дело.

Эти мысли живёшь, чтобы они тебя проработали и преобразили. С ними взаимодействуешь как с формирующим началом. (И нет, это не результат. Это процесс.)

Так в молодости всей собой думаешь молодость, в любви всей собою думаешь любовь. (В детстве, наверное, - плохо помню уже, всё хуже помню, - не думаешь детства всей собой – просто потому, что не знаешь ещё отличных от него состояний как собственного опыта, - внутренне ни от чего его не отличаешь. Содрогаешься только, когда оно кончается – и начинаешь думать молодость.)
yettergjart: (Default)
Со старением ровесников, с собственным старением перерождается ткань бытия.

Но теперь, теперь только я понимаю всей собой – не головой, а вообще всем, опережая голову – что старость, выпутанность, насколько возможно, из социальных уз, существование после самой себя – это огромный выдох, возможность быть самой собой в чистом виде, помимо всех (или большинства) надиктованных социумом условностей, ничего никому не доказывая. Уже можно не утверждать «себя» во множестве её суетных, надуманных, исторически преходящих определений. Уже можно себя отрицать, не замечать, что угодно, - останется – пока будет оставаться – самое существенное.

И это так велико, что мудрено ли, что и плату спрашивают соответствующую. Такое возможно только перед лицом небытия.

Удивительно, насколько в молодости (которая вся так помнится, так живо и подробно, будто она – ещё чувственная реальность, будто она здесь-и-сейчас) этого не знаешь.
yettergjart: (Default)
Как в молодости – не просто даже хотелось, но чувствовалось страшно, определяюще важным, чтобы что-то непременно происходило и менялось, и получать «впечатления»

(которые считались априори выращивающими, укрупняющими, - в конечном счёте, почему-то непременно улучшающими меня, хотя понятно, что этого ещё ничто не доказало, как, впрочем, и того, что лучше быть как можно крупнее, чем мелким, - не будь мелкого, крупность крупного не была бы ни видна, ни понятна, - у нас, мелких, важная функция в бытии, но то отдельный разговор),

так теперь драгоценным кажется каждый момент, в который ничего не происходит, в котором жизнь, не раздираемая «впечатлениями», «переменами» и «событиями», остаётся наедине с самой собой и чувствует собственные корни. И смакует это чувство.

Отсутствие «событий» и «происшествий» - основа жизни. Всё же, что «происходит» - (хрупкая) настройка над ней и может быть легко сметено.

Не говоря уж о том, что жизнь – событие сама по себе. Настолько (большое и значительное), что ничего другого ей по большому счёту не нужно, - все добавления по большому счёту ничего не меняют.

(Да, да, я отдаю себе отчёт в том, что развитие такого восприятия прямо связано с убыванием всякого рода ресурсов, включая исчерпание времени жизни. Молодые так чувствовать не должны, у них другие стадиальные задачи; они работают над развитием других областей общекультурной оптики.)

Во всяком случае, внимание ощутимо смещается с «фигур» к «фону»: с фигур-событий к фону-основе, к фактуре и подробностям этой основы, ко всему тому, что прежде (в начале жизни, - давно!) мнилось не просто незначительным, а даже незаметным. – А от «фигур» хочется попросту отводить глаза.

(Надо ли говорить, что «прокрастинации», оттягивание необходимого, упрямое растягивание бессобытийных участков между событиями для того и нужны, чтобы в жизни было больше бессобытийного, то есть настоящего. – Это, если угодно, протест, и не такой уж бессознательный, против засилия «активности» и «событий».)
yettergjart: (Default)
Пока живы друзья юности, мы молоды уж хотя бы потому, что сохраняется сам воздух начала жизни, что молодость остаётся актуальной как не просто память, но память живая, действенная, бесконечный (мнится) источник образцов поведения, которых и припоминать не надо: вот они все под рукой. Друзья юности, пока живы, подтверждают и сохраняют нас молодыми.

Теперь приходится учиться быть старой, жить в формате прощания, - не умею, конечно (и учиться-то не умею!), и не хочу уметь, что, разумеется, самообман.

Бесконечность кончается – не переставая в воспоминании, ещё на кончиках живого чувства быть совершенно бесконечной.
yettergjart: (sunny reading)
(книжных, каких же ещё)

Вообще-то, конечно, стоило бы (мне) так построить свою жизнь, чтобы чтение = заполнение и проработка себя текстами и мыслями тех, кто куда более меня достоин писать тексты и думать мысли (мой удел – мысли, скорее, чувствовать; но это я замечаю совсем уж на полях) занимало в ней основную часть времени, усилий и внимания, а писание – часть совсем небольшую. Да, меня ещё прежде потребности в гонорарах гложет и честолюбие (выговориться-самоутвердиться), и желание хоть как-то примазаться к существованию и судьбе книг и авторов, которые меня волнуют, и ещё пуще его – жажда иллюзии бессмертия и иллюзии порядка-из-хаоса (основные стимулы писания – именно эти иллюзии). Но мир текстов так огромен, так насыщен и осмыслен, что единственно достойная позиция по отношению к нему – внимательное, старатальное, смиренное, благодарное впускание его в себя. О критичности и проблематизации (так занимавших меня в начале жизни) мне что-то и не думается в этом контексте вообще, даже удивительно; приходится себе о них усилием напоминать, и напоминается что-то без всякого энтузиазма. Старость, конечно, не всегда и не обязательно смиреннее молодости, но в моём случае получилось именно так: моей старости хочется свернуться (как в гигантскую, многовтягивающую воронку) в совершенно младенческое какое-то внимание – как будто предстоит большой рост, и надо запасаться материалом. А для чего же ещё?..

Я совершенно не сомневаюсь, что лучший способ прочитать книгу – это написать о ней (и горько завидую тем, кто может действительно хорошо это делать). Но всё больше, всё упрямее кажется, что если (мне) и написать – то максимум в формате дневника, внутренней письменной речи. А полнее всего, точнее всего, объёмнее и вместительнее всего – молчать.
yettergjart: (заморозки)
По счастию, старость тащит за собой, в себе столько запасов молодости (такой подробной памяти о начале, что, по существу, - самого начала), внутренней яркости, внутреннего движения и света (какой-нибудь июнь 1982-го до сих пор трепещет не в памяти даже, а в живом ощущении, как пронизанный солнцем свежеразвернувшийся лист, со всеми прожилками, - это не «тогда», это просто другое «сейчас»), - что этого действительно хватит на всё время угасания, на всю длину потёмок.

Запасавшись молодостью всю жизнь, теперь мы тратим её – и наверняка не растратим до конца, потому что её было очень много.

Старость – это интересное открытие границ, ограничений и ограниченностей своего «я» и (на втором шаге, конечно) принятие их (то самое «знание+осознание его ограничений», которое, по не помню откуда прицепившемуся ко мне определению, означает мудрость. Особенно осознание ограничений, да. Ну и понимание, что с ними делать, вот что самое интересное.)

Старость – это работа с границами. Ну, всякий возраст – это так или иначе работа с границами, просто в первой половине жизни из в основном пересекаешь, проблематизируешь, растягиваешь, ломаешь, прорываешь, переконфигурируешь, бьёшься об них лбом и начинаешь снова, - а в старости по большей части если уж и не принимаешь (глупо как-то не принять, хотя тоже в своём роде интересно) и разведываешь, как они устроены.

Понятно, что и то, и другое смыслоносно.

Read more... )
yettergjart: (Default)
В длинных ночных бдениях, протирающих ночь насквозь до самого утра, к человеку возвращается - почти во всей своей остроте - студенчество, сессии, предэкзаменационная зубрёжка ночь напролёт с отчаянным хватанием жабрами драгоценного, ускользающего, никогда не достаточного воздуха времени, - а со всем этим - и молодость в полный рост. С огромными объёмами таинственного, нерастраченного будущего впереди.
yettergjart: (Default)
Весна не для того, чтобы работать. Весна для того, чтобы созерцать бытие, впитывать его, пренебрегать условностями. Весна – время цельности, безграничья, растворения границ в весеннем воздухе, всеединства.

Весна пьянит - изо всех сил, всей мощью напоминая нам, что мир необозримо и непреодолимо превосходит и наши (хрупкие, как декорации) обязательства, и наши обстоятельства, и нас самих.

Весна – это наглядный, осязаемый урок сразу и крупности мира, и нашей незначительности.

И если в молодости – да вообще чуть ли не всю жизнь! – это тревожило, беспокоило, угнетало, вызывало протест и желание спрятаться (защищаться от весны – оберегая свои хрупкие, спорные, проблематичные границы), - то теперь это освобождает.

Потому что не только понимаешь, но и соглашаешься, и радостно принимаешь – что так оно и есть.
yettergjart: (Default)
Чем меньше остаётся дней жизни впереди – тем слаще их транжирить. Тем убедительнее иллюзия собственной силы и свободы от их малости и убывания. Щедрость саморастраты, неразумие саморастраты – доблесть бедных (старых), богатым (молодым) это слишком легко.

В стремлении рационально и с пользой употребить каждую минуточку жизни есть что-то рабское.

Каждым проматыванием дня впустую ты бросаешь вызов собственной смертности.
yettergjart: (Default)
В молодости хотелось несчастья и страдания, «надрыва» - и как знака подлинности существования и самой себя, и как источника и инструмента этой страстно вожделеемой подлинности, а с нею и глубины (не страдавший-де – мелок, «хорошая жизнь портит»), и как, наконец, испытания собственных границ, их конфигурации и прочности. Ну и витальных ресурсов было в избытке, даже – в мучающем избытке, хотелось растратить, чтобы легче было. Быть счастливой (даже когда вдруг почему-то, вслепую, получалось) чувствовалось и невозможным, и неприличным. Да, нарывалась, да, получила по полной программе.

Теперь явное убывание витальных ресурсов располагает к другой позиции (да, к самообереганию – и к обереганию других как связанных со мною в одну жизненную систему). К изыскиванию возможностей быть счастливой и чувству драгоценности каждой из них – вплоть до малейших.

К старости человек становится мелочным, да. Тративший и транжиривший себя охапками – трясётся над каждой капелькой бытия.
yettergjart: (заморозки)
И ещё думаю, что человек молод (хотя бы – остаточно молод; молод по типу внутренней динамики), пока ему хочется ездить по свету (это – как форма набирания в себя чужого); но тогда и шире: пока ему вообще хочется набирать в себя, присваивать и осваивать чужое, проблематизировать свои пределы, расти и меняться. Когда этот голод – настойчивый, не хуже соматического - перестаёт терзать человека, оставляет его на (благословенной) свободе, наедине со своим неисчерпаемым здесь-и-сейчас – вот и старость.

Может быть, старость – это возвращение к детской неисчерпаемости текущего момента (за его пределы ведь начинаешь рваться позже, в отрочестве-юности, терзаема зудом преодоления данного и заданного). В старости мир возвращает нам свою полноту – тем более счастливую, что мы ничего от неё, от него не хотим, что мир нужен нам всё меньше и меньше.
yettergjart: (Default)
Старость делает ещё и вот что: начинаешь наслаждаться – уж не избыточно ли? не до зависимости ли? – каждой каплей существования (так и подумаешь: мелочно даже, крохоборство какое-то, над каждым пустяком руки от жадного счастия дрожат. С другой стороны - ну и что? Ну и пусть!), самим фактом его. Начинаешь чувствовать, а вследствие того и думать, что существование – само по себе счастье. Этого совершенно не было в молодости, когда к бытию, к разным его участникам, к самой себе у меня было бесконечное количество мучительных неудовлетворяемых претензий. Сейчас, кажется, я уже готова простить и принять даже самое себя – в её, вообще-то, малоудовлетворительном, если по большому счёту, (и вполне непоправимом в этом отношении) облике, - простить и принять уже за то, что эта самая я – часть драгоценного бытия и настолько обречена в будущем несуществованию (во что, разумеется, совершенно не удаётся поверить), что она как будто уже и не я.
yettergjart: (Default)
А вообще, чем дальше, тем непреодолимее знаю, что самое главное, самое насущное происходит и возникает тогда, когда не происходит ничего и ничего при этом не делаешь (то самое, чего я в молодости терпеть не могла, - не из-за чрезвычайного трудолюбия, а из-за постоянной, высокой, раздиравшей тревожности, которая буквально выпихивала меня из таких «зависающих», самоценных состояний, делала их для меня невыносимыми, - всё-таки для пребывания в них необходима некоторая степень и доверчивости – к бытию вообще, и, что того важнее – самопринятия). В этих ситуациях совершается сама жизнь, помимо и прежде её интерпретаций и смысловых наполнений, - жизнь в её чистом, беспримесном виде, жизнь как основа и условие всего остального.

В таких ситуациях происходит её выработка – из тайных неизъяснимых источников и из любого подручного материала. И выработка человеком самого себя – из того же самого, по видимости случайного сырья.

То же самое происходит и во сне (видимо, потому, что в нём человек очень мало что контролирует, - осознанные сновидения не в счёт. – Тут-то и вступают в действие таинственные неизъяснимые источники – не заглушаемые в этом действии нашей утлой сознательной волей).

Жизнь есть сон.
yettergjart: (Default)
Ну да, ещё одна молодость. Неожиданно, признаться. – Начало нового дела – всегда молодость (беспомощность и необходимость обрастания навыками, а пока не обрастёшь – ты без них как без кожи, и кости мягкие – стоишь нетвёрдо. На самых первых порах – просто младенчество). – К великому счастью, молодость не первая, уже есть запасы твёрдости, наработанные на других материалах, - и твёрдости, и осторожности, и умения защищаться (в том числе – от собственной глупости, наивности и возможных поражений), и сильно меньше одного из самых сумасшедших и опасных компонентов молодости - эйфории, но она и из самых необходимых её компонентов, без эйфории какая же молодость.

Чем больше молодостей у человека, особенно – по полной программе прожитых, тем, наверно, он экзистенциально крупнее, а? (Ах, как я люблю экзистенциальную крупность, мало что так люблю, как её.) Человек измеряется количеством начал, а?

(Причём то, что всякое начало хорошо бы доводить до спелой сердцевины и зрелого конца, а то безответственно как-то, при этом вопрос очень отдельный. – Да, разумеется, но сейчас дело не в этом.)

И ещё я всегда страшно ценила людей, до замирания в трепете перед ними, отваживающихся резко и крупно менять свою жизнь, особенно в так называемых поздних возрастах, когда уже вроде бы всё затвердело. Вот чуть ли не за один только этот жест ценила всегда, практически независимо от результатов этих перемен, которые, понятно, могут быть очень всякого качества. Мне этот жест казался (да и кажется) даже этически значимым: как особенно радикальный акт ответственности за свою жизнь. (Тема ответственности – одна из тех, перед которой, вокруг которой я, довольно бесплодно, но и довольно навязчиво, топчусь всю жизнь.) (Перед кем ответственности? – Перед чем-то вроде Мирового Всего, не знаю. Адресат этой отвественности настолько не был никогда важен, что никогда всерьёз и не прояснялся.)

И вот и я туда же. (Это, конечно, не самая крупная по масштабу из перемен; пуще всего я ценила с довольно раннего сознательного возраста – почему-то - людей, переселяющихся в чужую культуру. Думаю и даже надеюсь, что меня минует чаша сия, но нынче мы, к счастию, не об этом.)

А я-то уже совсем было собралась врастать в старость.

Я, конечно, всё равно в неё буду врастать, никуда не денусь, - но параллельно с ещё одной молодостью.

Старость молодости не отменяет – но и сама не отменяется ею, вот ведь что.

Дикий шиповник и белый, белее любого )

И ещё

Jul. 22nd, 2017 06:29 pm
yettergjart: (Default)
В первой половине жизни отчаянно хотелось дальнего, присвоения его, взаимодействия с ним. Теперь всё больше хочется внимательного, прочувствованного, детального взаимодействия с ближним – с самым ближним, в пределах того, до чего можно дотянуться рукой.

Хотя, конечно, это противоположно прибывающей с годами внутренней свободе.

Хотя как знать.

Read more... )
yettergjart: (az üvegen)
DSCN1321.JPG

Весна – распахивание окон восприятия. Проветриваются внутренние пространства, закупоренные зимой в самих себе. Мощный и трудный опыт открытости. И незащищённости, которая неминуемо ей сопутствует. По-настоящему, качественно и честно прожитая весна – всякий раз «с содранной кожей на открытом ветру» (как давным-давно выразилась я о молодости, ещё и не выйдя из неё). Весна – опять же по-настоящему проживаемая - ежегодное возвращение молодости, вечное повторение её неусваиваемых уроков: с её уязвимостью, неготовостью, возможностью и необходимостью становления. Весна – всегда хоть немного беда: разрушение зимних устроенностей, зимней твёрдости, - что отчасти компенсируется прибыванием света, раздирающего уютные завесы сумрака, но не в меньшей степени и усугубляется им. От «правильной» весны больно, что не отменяет сопутствующих ей радости и освобождения, но, напротив того, необходимо связано с ними.

На шестнадцатом своём году, в незапамятном-незабвенном 1981-м, я написала про это стишочек, который, видимо, когда-то где-то в интернете уже цитировала, поскольку в электронном облике, в отличие многого прочего, он здесь на жёстком диске сыскался. Пусть-ка будет достоянием человечества:

ну? )
yettergjart: (az üvegen)
1984_афиша.jpg

1984. Афиша московских кинотеатров.

Я так всё это помню, что даже странно и не верится, что этого больше нет. Помню на запах и ощупь, вкупе с шероховатостью бумаги, с её влажной и складчатой свеженаклеенностью, с рельефом шрифта. С углом гаражей Красных домов, на котором у нас тоже такое висело. Я до сих пор вижу там эту афишу фантомным зрением, чувствую её фантомным чувством.

У прошлого - два особенно странных, мучительно-странных свойства: то, что оно действительно было, и то, что его больше нет. Не укладывается в голове ни то, ни другое.

Впрочем, жизнь и вообще-то не очень в ней укладывается, а когда укладывается - то это явное упрощение.

Жизнь укладывается только в одном-единственном, громадном, как крик, чувстве. Имени у него нет, потому что все имена меньше его.

De profundis clamavi ad Te, Domine.
yettergjart: (пойманный свет)
Свет уже не умещается в рамках февраля. Ему там уже тесно, он разламывает их. Он рвётся в весну.

Весна – большое разрушение сложившегося.

Теперь я с полным правом могу радоваться весне – промучившей всю молодость: мне больше не надо ей соответствовать (её буйству, её напору и полноте жизни, красоте, гармонии и прочим недоступным мне вещам), я имею право ей не соответствовать, - молодой ещё может, я уже точно никак, - её торжество и прибывание жизни уже не имеют ко мне никакого отношения, они не могут быть прочитаны как воззвание и упрёк (всю молодость, и позже ещё, так только и читались). Она, как явление искусства, имеет теперь ко мне отношение ровно в той мере, в какой становится фактом моего восприятия – моего исключительно эстетического – (почти) незаинтересованного и (почти) невключённого - опыта.
yettergjart: (копает)
И думаю ещё вот что. Чувствуя, и более часто, чем готова признаться, вину за то, что при много- и разнообразнописании не пишу «Большого» и «главного», не собираю себя в опус магнум (и когда бы только за это одно. Пусть бы оно было самой большой виной в моей жизни, я бы согласилась - а так тоже небось заместительная тревога, иносказание невыговариваемого), - на самом деле не испытываю я в этом Большом и Главном сейчас никакой настоящей потребности – вот именно настоящей, способной служить серьёзной мотивацией. Необходимость писать / делать «главное» - конечно, культурный прессинг, неизбежное следствие иерархически организованной (иерархически представляемой) культуры, но фиг бы действовал какой бы то ни было культурный прессинг, если бы он не отвечал и некоторым внутренним потребностям. Не на каждый же подряд прессинг мы реагируем, тут есть своё избирательное сродство. - В молодости такая потребность: в чём-то собирающем, удерживающем «всё» в пределах одной большой конструкции - была очень сильна, но это и понятно: то была потребность в защите, в улиткином панцире, который всегда с тобой. Ни из одного из моих панцирей ничего серьёзного не вышло, что в своём роде и хорошо: это заставило научиться жить без панциря, вырастить внутренний скелет, в заметной степени независимый от рода, формы, количества и направленности внешних занятий. = Отсутствие сверхзадачи, конечно, очень освобождает (с ужасом представляю – люблю я себе что-нибудь с ужасом представлять – что было бы, если бы тщательно выполняемый труд долгих лет вдруг взял да был бы закончен раньше моей жизни. Последовало бы такое испытание пустотой, к которому человек, долгие годы проживший под защитой Проекта, не может быть готов по определению. Завершение такого – катастрофа разве в чуть меньшей мере, чем гибель всего наработанного. ТАК тоже лишаешься сделанного – оно уходит). А главное, оно – наличие вместо Одной Большой Задачи множества мелких задач, самопорождающихся, образующих более или менее непрерывное поле – даёт по крайней мере иллюзию насыщенности будущим. = Рассовывая себя по множеству карманов и карманчиков бытия (в том числе и по тем, где ничего не стоит затеряться – да и затеряемся), - утешаемся иллюзией спасения себя от полного исчезновения: вдруг да не всё сразу пропадёт (когда всё в одном большом чемодане – пропадёт всё точно), вдруг хоть что-нибудь останется?
yettergjart: (Default)
Всё, 2012-й можно уже отпускать в вечность. Он – тяжёлая золотая монета – с трудом и неохотно выскальзывает из рук.
***
Раз уж зима и лето календарно и метеорологически противоположны друг другу - это ли не хороший повод для их различного смыслового устроения и использования? – и их самих, и, в частности, присущих им форм отпускного времяпрепровождения. – Лето – для набирания, в запас, чужого, зима – для воссоединения со своим, тщательного и внимательного проживания своей с ним связи. (О, подумалось: не так же ли распределяются «смысловые задания» между молодостью и старостью?)

Вообще, мне чем дальше, тем больше чувствуется, будто это набирание чужого в запас – суета, по крайней мере - в этом много компонентов суеты (пожалуй что – и решающе много). Хочется – в своё, вглубь (как-то кажется, что канал, соединяющий «своё» с «универсальным» - очень прямой).

В этом смысле усталость очень хороша и смыслоносна: она отвращает от суеты. Мягкими лапами она берёт нас за плечи, отворачивает от (суетного множественного) чужого и разворачивает в стороны (единственно насущного) своего.

***

Поставили мы ёлку: началось время перехода. – Человеку явно нужно чувство волшебства, таинственности, у него явно насущна потребность во вневременном – вот он и делает себе это всё из любого подручного материала (а из чего ещё его можно сделать? – подручное, неумышленное, честно-случайное надёжнее всего). Понятно, что смена календаря – только повод, удобный своей регулярностью, с одной стороны, и нечастотой - с другой (не приестся, не притупится восприятие – всего-то раз в год!).

Ёлка стоит, мерцает, случайная и вневременная, и знаешь, что дело не в ней, что она – как и смена календаря – только знак: неминуемо несовершенный, ничего как следует не отражающий, ни на что сам по себе не похожий, просто приспособленный к нашему восприятию – как от руки написанный указатель. Если нужно пережить прикосновение к (открывающимся в зазоре между двумя отрезками времени) основам Бытия – почему бы и не так?!


Посмотреть на Яндекс.Фотках
yettergjart: (пойманный свет)
Ещё из римского, октябрьского – повосстанавливаем из блокнотных каракулей, пусть будет здесь, под рукой.

Римский октябрь в своей второй половине (и даже римский ранний ноябрь) похож на наш ранний сентябрь или даже на поздний август – на всё то, что для меня до сих пор – наверно, такое не проходит - пахнет (тревожным и обещающим) началом учебного года, а значит – собиранием сил из рассеянного летнего состояния, молодостью и её непременно спутницей – незащищённостью, пластичностью, открытостью (собранной открытостью! лучшее из мыслимых на земле состояний). Прагой и Будапештом (моими жизнеобразующими матрицами) – слаюыми подобиями, как я теперь понимаю, Больших Европейских городов, способными служить разве что их (больших европейских) репетициями, подготовками к ним (но это я «головой» знаю; для меня они всегда будут жгуче-, прожигающе-первичны). Рим – именно такой, Большой и Европейский; без подготовки он, пожалуй, может стать для внеримского, рассеянно-восточного человека и шоком; его много, и он концентрированный – даже здесь, в районе нашего обитания, который ещё не самый центр, а просто более-менее старый (судя по домам, застраивался он в основном в первой половине – середине XX века; для Рима – сущая ерунда, нежная юность, даже, пожалуй, - лепечущее детство) участок города. Просто живёшь в гуще такой нормальной, повседневной и бытовой итальянской жизни, и она очень живая – спокойно-живая, в ней большие внутренние объёмы и много воздуха (эдакая имманентная крупность). Она некоторым существенным образом непровинциальна: широко дышит.

(Может быть, это – единственная не-провинция среди всех городов и стран европйеского культурного круга: они все провинциальны по отношению к нему, он – центр их всех (совершенно неважно, осознаваемый или нет), точка их отсчёта. [А критерий центральности очень простой: густота и концентрированность бытия. Чем дальше от центра, тем – разреженнее.])

Воображалось: Рим тёмно-кирпичный, старо-медный, тяжёлый и тёмный, тесный и громоздкий. А он – золотой, золотистый, полный воздуха, света, открытый. Он кажется явлением скорее природы, чем культуры – огромный щедро и жадно развёрнутый, бархатистый подсолнух, чутко поворачивающийся на медленное солнце Бытия – которое для него в каком-то смысле всегда в зените, даже когда висит низко над горизонтом. Рим – город полудня. Он светится даже в темноте. Он тёплый, даже когда холодно.

Да, безусловно (это тот редкий случай, когда подтверждаются отроческие иллюзии, сохранившиеся у некоторых до седых волос), попадание в Рим (по крайней мере, для обитателя и выкормыша разреженных восточноевропейских окраин) – это несомненный акт взросления. – Рим – это глоток внутренней крупности (просто как формы, как объёма, предшествующего содержаниям – как возможности для содержаний, содержаниями его ещё предстоит заполнить [понятно, что можно и не суметь], – но уже сама крупность предлагаемого объёма – вызов к ним). Рим задаёт масштаб существования (не мышления и даже не чувствования – нет, крупнее, объёмнее: самого существования): просто показывает всем органам чувств (включая, разумеется, шестое) самое возможность такого масштаба. – Рим, конечно, - вызов, задание. – И угловатый московский вечный подросток невольно распрямляется в ответ вечному городу.

В Белграде, как не переставало чувствоваться там в самые солнечные моменты – горькая память. В Риме же памяти столько, что она превосходит всякую горечь. Слишком много накоплено – в таком количестве время точно переходит в иное качество: наверно, в качество вечности.

А жизнь тоже не может не перейти в какое-то иное качество – именно из-за накопленных объёмов. Очень возможно, что – в качество счастья, - которое, как известно, не что иное, как интенсивность и полнота жизни. Вот это – то самое, что есть тут, что в воздухе разлито: интенсивная, рыжая, охристая, округлая, избыточная, одновременно и размашистая и гармоничная (как так может быть?!) полнота жизни. Очень светлая и, рискну сказать (ну совсем не характерное и нелюбимое слово, а вот просится же на язык), оптимистичная полнота жизни. Рим – при всей гипермногоопытности – жизнелюб, в нём нет (по крайней мере, мне до сих пор не почувствовалось и не заметилось) трагизма и надрыва (любимой восточноевропейской забавы). Он как-то шире, крупнее и мощнее этого.

Перед Римом, таким всевозрастным, всякий, хотя бы и сорока семи пепельных лет, чувствует себя ребёнком, и ему хочется с этим городом, на его солнце – играть.
yettergjart: (грустно отражается)
Почему-то хочется в Стамбул (он давно и жадно занимает моё воображение, этот город-корабль между цивилизациями) в январе – то есть, чтобы и зима, противостоящая жирной жаркости юга, и раннее-раннее, совсем спросонок, утро года – он мне в это именно время упорнее всего воображается. Чтобы непременно холодно было, чтобы металлически-серо, чтобы дождь, чтобы протяжный и распахнутый, полный морем воздух, чтобы ломко, ясно (в смысле отчётливости линий и внутренней раскрытости восприятия – яркого солнца совсем как раз не надо), остро – такая у этого желания-образа собственная эстетика. Не факт, что я когда-нибудь туда вообще попаду (деньги и время, время и деньги), - но и не страшно, можно и просто так повоображать: желания, в конце концов, - это самоценная культурная, смыслоорганизующая форма, имеющая смысл и помимо своих осуществлений, и независимо от них.

(А в Стамбуле, не без некоторой парадоксальности, - по чужим фотографиям, естественно, - мне воображается и что-то очень родственное Будапешту [в части Буды, в основном] – городу, вросшему когда-то под кожу и так и оставшемуся там, - из-за острой его значимости много-много лет боюсь туда соваться, - просто уже из-за уровня связанного с ним общего экзистенциального, так сказать, напряжения. - И ещё Стамбул в моём воображении почему-то сопрягается у меня с Венецией – в которой показалось вообще нежданно много азиатского, - такого хищного, болезненноватого азиатского цветения, не без трагизма и надрыва, уже вполне, конечно, европейских.)

Вообще, хочется насыщать глаз красотой и значительностью мира – пока хоть какая-то возможность есть, пока этот глаз вообще смотрит, - даже независимо от того, насколько я буду способна понять увиденное и насколько глубоко я в силах буду это усвоить. Думается: понимать и глубоко усваивать надо было в молодости, когда это имело шанс возыметь на жизнь, мировосприятие, мышление и т.п. серьёзное формирующее воздействие. Теперь поздно – но смотреть и впитывать, «интериоризировать» (ах, люблю это словечко. Ну как по-русски скажешь: «овнутрять», что-ли?) хочется всё равно – чистая физиология, душевная физиология (ага, есть и такая). Впускать в себя бытие, не слишком заботясь о том, какие оно произведёт в тебе формирующие последствия (вот освобождение, даруемое пониманием своей временности) – безответственно, так сказать. Даже не диалог с ним вести (это тоже в молодости хотелось: диалогизировать, наговаривать себя бытию в уши), а просто слушать его. Просто давая ему быть и себе быть с ним вместе, и удваивать, умножать тем самым маленький скоротечный факт собственного существования.

И вообще же‚ чем, опять же, больше живу, - тем больше мне нравится сам процесс жизни, прежде смысла его и уж подавно глубоко-глубоко прежде всех достигаемых и недостигаемых результатов.
yettergjart: (летим!!!)
В каждом окончании работы (особенно хоть сколько-нибудь крупной или требующей большого напряжения) есть что-то от молодости: сразу – в точности как в начале жизни - чувствуешь развернувшееся перед тобой обилие возможностей, и шалеешь от него, и не знаешь, в какую сторону первее бросаться.

Чем больше человек, получается, работает – тем более он и молод.
yettergjart: (зрит)
пошла последняя неделя до деньрожденья. Как-то оно грустно мне. Густеющий к концу, как венозная кровь, июль всегда наводит меня на такие мысли-они-же-чувства. – Сладки последние дни старого возраста. Последнюю неделю осталось мне носить легкомысленный юный возраст сорока шести лет (я и его-то была недостойна, но ведь дали же, позволили прожить) – ставший за год терпеливого ношения лёгким и прозрачным, сухим, как песок. Вот его ветер и отвеивает. Мы с ним, с этим возрастом, сжились, срослись, как-то договорились – и тут-то мне и устраивается, для остроты и обновления чувств, испытание новым возрастом. Эта цифирка потяжелее будет. Я к ней, собственно, начала привыкать уже заранее, не с размаху же падать, - но всё равно она сырая, как подвал с каменными стенами, холодная, - и, мнится, налагает на человека такую чортову прорву ответственности, которую я себе и представить-то не в силах, не то что адекватно справиться с ней. Он такой чужой и взрослый, этот новый возраст. В нём зябко, как в школе в первые дни непредставимого учебного года; жёстко, как в необношенной одежде (да и не по размеру); гулко от его незастроенной, незаселённой ещё пустоты. (Человек постоянно обречён что-то начинать, даже когда думает, что для него «всё» уже заканчивается. = Подумала вдруг: мы молоды и начинаемся, когда нам хоть что-нибудь неосвоено и трудно, когда хоть что-то ставит нас в ситуацию беспомощности и необходимости до него дорастать. А вот уж этого-то на наш век хватит.)
yettergjart: (зрит)
Наиболее содержательно – то время, в которое ничего не происходит и как будто ничего не меняется. Как бы время безвременья. Как бы несамостоятельная, слепая, соединительная ткань между событиями. Это – то, на чём вообще всё держится и, более того, ради чего всё остальное и происходит.

Времена с внешними событиями всего лишь добывают и разминают для этих, настоящих содержаний материал. (Который, может быть, даже не так уж обязателен.)

В молодости чувствовалось прямо наоборот: остро хотелось событий. Чего бы то уже ни было, раздирающего ткань повседневности. Чрезвычайного, исключительного (только оно отождествлялось с настоящим). Был страшный голод по исключительному; хотелось избытка и чрезмерности – как нормы. Мнилось, что жизнь проходит впустую, что она не происходит вообще, если её не распирают события; что человек вообще не может быть самим собой, если они с ним не происходят или если он их себе не устраивает. (Вот удивительно: именно тогда, когда все чувства и без того были экстатически обострены – раздирала потребность в воздействиях на себя, обостряющих чувства.) Было стыдно перед самой собой не иметь событий в достаточном (читай: в неопределённо, неограниченно большом) количестве.

Может быть – если уж собирать коллекцию определений того, когда проходит молодость, а я её потихоньку собираю – молодость кончается (ещё и) тогда, когда переключается гештальт: наиболее значительными в жизни начинаешь чувствовать и понимать не ситуации исступлений и чрезмерностей, вообще не события, а по видимости бессобытийную временную ткань. Начинаешь понимать, что в событии происходит только оно само, а в этом бессобытийном времени - всё. Событие – узко и ограниченно, а границы бессобытийного распахнуты, и в них может войти что угодно.

Теперь мне хочется прятаться от событий‚ да. Устраивать себе бессобытийность (как в молодости рвалась устраивать - события), то есть – полноту жизни.

События полноту жизни – расплёскивают, разбрызгивают. А бессобытийность её собирает. Жизнь стекается в неё, как в огромное озеро – и подземные, и дождевые воды.
yettergjart: (зрит)
…а дело в том, что в молодости всё пропитывается ею: любая мелочь впитывает в себя громадные объёмы непрожитого ещё, чаемого времени, невыдышанного воздуха. Поэтому, что из молодости ни вспомни – любую ерунду (автобусные билеты; бутерброды с майонезом; цвет чернил…) – всегда вспоминаешь, на самом деле, её, только её одну: опьяняющую непрожитость жизни и полноту перспектив, в которой выдуманное неотделимо от реального и ещё, может быть, даже пореальней его, потому что сильнее действует. Всё, даже то, что тогда было трудным, даже – едва выносимым, - упорно, вопреки всем очевидностям и любой критичности, вспоминается как прекрасное и осмысленное.
yettergjart: (Default)
Весна, протяжность дорог. Протяжность их в самом воздухе, в структуре каждого вдоха, даже если никуда не идёшь и не едешь: внутренняя, встроенная, вращенная.

Лучшее, что можно сделать с этой весной – это Read more... )
yettergjart: (tea)
Наблюдения классика о клонящих к суровой прозе годах таки нуждается в некоторой коррекции (впрочем, до моих нынешних лет автор наблюдения, как известно, не дожил :-)). Происходящее всё больше хочется выговаривать, хотя бы внутренне, в ритмическом виде, не исключая и рифмованного (как, впрочем, в том же самом виде хочется его по преимуществу в себя и вчитывать). Может быть, это оттого, что ритмическое, а тем паче рифмованное настырнее неритмического и нерифмованного претендует на роль и качество формулы – а происходящее, не удивлетворяясь сыпучей фактографией, всё больше хочется собирать в формулы (которые, в свою очередь, мнятся быть ближе к «общечеловеческому»). Вообще мнится мне (а вшивый всё о бане), что молодость – ранняя, первая, острая, – и старость – может быть, тоже (только?) ранняя, первая и острая, а может быть, и вообще – это возрасты поэтические по преимуществу, тяготеющие к ритмически-организованному и плотному способу мироизложения и мировосприятия. Может быть (пускаюсь в безответственные спекуляции) потому, что молодость таким образом пытается справиться со своим избытком, а старость таким же (по видимости?) образом живёт в режиме экономии средств, выговаривая и вычитывая только самое главное, не расточая себя и своего внимания по пустякам (ибо, как помню со студенческих лет случайно брошенное высказывание одного моего университетского преподавателя, стих – сообщение более весомое). Ей уже – в силу предвидимой ограниченности времени - надо успеть сказать самое главное.
yettergjart: (зрит)
А ещё я думаю, что молодость при нарастании возраста не исчезает и не вытесняется другими, как бы это сказать, фигурами мироотношения [ибо фигура мироотношения она и есть] – но приобретает иное качество (как бы «окукливается», что-ли? – перестаёт распространяться на всё душевное пространство, оставляя там места и для прочего) и вступает с новообретёнными возрастами во взаимодействие в качестве одного из компонентов (Большого Целого).

Иными словами, с возрастом мы явно обретаем разнообразие [в одной отдельно взятой голове].
yettergjart: (летим!!!)
А всё-таки самое прекрасное в весне - то, что ей абсолютно всё равно, которая по счёту она в нашей жизни. Подумаешь: «сорок седьмая», – сама себе не веришь – ну как это может быть?! - сжимаешься, холодеешь: тяжёлая, стылая цифра, тёмно-синяя, тёмно-зелёная, налитая ледяной водой, тянущая вниз. – А весне – всё равно, она всегда первая и впервые, она не умеет считать. Подобно безответной – и всё равно счастливой! – любви, она отучает от эгоцентризма, от унылой окукленности в себе, - просто вот берёт властной рукой и выводит. Во весь мир втолковывает человеку, что не в нём дело. Тянет вверх, наполняет всё растущим, раскрывающимся движением. Она сама – это движение и нас в него превращает. Лишает возраста – и как набора условностей, и как сокращающегося расстояния до смерти, переполняет надеждами сразу-на-всё, делает каждый запах – волшебным (каждый: вплоть до запахов бензина и сырости), каждое движение – лёгким.

Весна, торжество мирового самоценного избытка. Весна, даровой опыт молодости – даровой, потому что не надо отрабатывать, потому что нет уже никакой настоящей молодости с её задачами, обязательствами, необходимостью создать себе место под солнцем, нишу в социуме, вписать себя в координаты. Можно переживать чистое вещество молодости – весна так же морочит голову, как и двадцать пять лет назад: «будущим», «возможностями», «ростом» - а на самом деле, лёгким эфирным веществом, отделившимся от настоящих смыслов всего этого. Ну и пусть. Весна – она вся о будущем, о преодолении, о перерастании, тема у неё такая. Высокотематизированное время года.

Весна, как и утро – замечательный повод начать себя заново. Чувствуешь, как прямо под собственными пальцами превращаешься в пластичный материал, наполняясь влажным весенним воздухом – становишься пористой губкой, готовой впитывать всё подряд.

Даже если это морок – ну и пусть. Всё равно морок очень полезный.

Вылупляешься из тёплого, уютного кокона зимы – и вылетаешь бабочкой.
yettergjart: (летим!!!)
Когда человек один, он вне времени и возраста (кстати, очень возможно, что в той или иной степени вне и прочих социальных координат, включая образование+род занятий, этнос+язык(и), пол+гендер…) Это всё, то есть, не так структурно, как хочет и умеет казаться. – Другие самим своим присутствием рядом помещают нас в плотную сетку координат.

То есть – сужают. Деуниверсализируют.
и вообще )
yettergjart: очень внутренняя сущность (выглядывает)
…ломать стереотипы – обжитые, защищающие – любые, выдёргивать из-под себя мнящиеся надёжными подпорки - падай! - заново делать себя незащищённой, дезориентированной, растерянной, как в молодости, заставлять себя осваивать, вырабатывать из собственного душевного вещества новые формы защиты и устойчивости: сколько раз выбьешь себя из прежних устойчивостей, сколько раз заставишь себя начаться – столько будешь молодой. Всякая утрата, сдирающая с тебя хоть маленький участок кожи – немного молодость: рост и открытость.
yettergjart: (зрит)
«Молодость», независимо от своих реальных содержаний – это такая точка интенсивности внутри, само воспоминание о которой (актуализация которой) приводит в движение готовые слежаться смысловые пласты.

Поэтому пусть себе вспоминается, пусть себе тоскуется – сколько бы ни было в этом преувеличений и даже искажений. Здесь дело не в «истинности» вспоминаемого. Только в динамике.
yettergjart: (зрит)
Когда перегоняешь себя из потенциального состояния в актуальное, из замысла в действие – то сама от себя и уходишь. Сделанное (читай – то, что было прежде, вот только что, частью сделавшего) всегда достаётся кому-то, хотя бы и – никем, предположим, не увиденное - «миру в целом». Состоявшись, оно ускальзывает из-под нашего контроля, обрастает крепнущими границами, отращивает собственную судьбу. А несделанное остаётся с нами (и тем самым - увеличивает нас изнутри, тогда как сделанное – уменьшает, опустошает). = Так что, в общем, ещё неизвестно, что лучше – впрочем, на самом деле уже известно: в свете того, что во второй половине жизни всё больше чувствуется нужным отдавать себя миру, раздавать накопленное (с собой в небытие не утащишь – а тут хоть с какой-то вероятностью пригодится) – пора делать решительный выбор в пользу сделанного. Себя растить – при всей сладости процесса (так напоминает молодость, что почти вправду возвращает в неё; да и то – пока растём – молоды, даже если помирать завтра. Это же к смерти не имеет отношения!) и при всей его несомненной, принципиальной незавершаемости – по большому счёту поздно. (То есть можно ещё расти сколько угодно, пока – и если – растётся, но во всяком случае, в качестве главного, ведущего модуса существования) Пора всё раздавать – пока не пропало.

Справедливости ради надо признать, что нечто ощутимо успокоительное в этом тоже есть. И именно это – практика раздачи – даёт (остро-необходимое, как витамин весной!) чувство чистоты и точности.
yettergjart: (летим!!!)
И всё-таки в Праге, в самом шелесте её имени, сухом и дымчатом, для меня всегда будет что-то волшебное, некоторая необозримая совокупность невыполненных, но неотменимых обещаний. (Даже если это только потому, что Прага – компонент молодости, - всё равно, какая разница. Молодость со всеми её преувеличениями в любом случае создаёт в человеке что-то такое, что выходит за её пределы.) Прага всегда останется для меня одним из имён волшебства, - даже на своих серых, ныне раскрашенных окраинах (в категоричном отрочестве я бы точно сказала, что это «гробы повапленные». Тогда – в 15-16 - всё это было для меня точно гробами, даже не повапленными, всего-де живого и настоящего: «дистиллированная жизнь», - ругалась я на чём мой тогдашний свет стоял в приватных записках, - «минус-жизнь», «минус-среда». - Теперь язык не поворачивается.) (А волшебство – это вот что такое: это потенциальная преображаемость ткани бытия, которую всё время чувствуешь. Насыщенность его – и постоянная насыщаемость – смыслами и перспективами, включая, особенно, непредвиденные – как кислородом.)
Read more... )
yettergjart: (грустно отражается)
Молодость – верный способ для мира уловить нас в сети (мир ловил меня и – да, поймал), внушить нам идею, она же и чувство, что мир – а особенно отдельные, волею слепого случая пережитые в молодости его участки – имеют к нам острое, личное и красноречивое, совершенно единственное отношение, что сказка мира только и делает, что рассказывает о нас. Если бы не молодость с её уязвлениями всем подряд, сдирающая защитные шкуры, вживляющая нам, восприимчивым, под кожу то, что вот сию минуту ещё, казалось бы, было чужим и безразличным - что бы мы знали о способности мира быть личностным и адресованным, капризно-требовательным и непостижимо-пристрастным?

Сколько бы я всего сделала иначе, случись – назад.
yettergjart: (летим!!!)
В молодости – в этом в высшей степени временном, сквозяще-временном, стремительно минующем состоянии – непостижимым образом есть что-то вечное, универсальное. По меньшей мере, заявка на универсальность, на «всечеловечность» (в молодости, помню, ничего так не хотелось, как быть «всечеловеком», «человеком вообще». Выписаться из широт – а если в какие-то и вписаться, то непременно в те, что дают наибольшую возможность универсальности.) Если ребёнок ещё целиком привязан к своим обстоятельствам, которые принимает за константы мира, а взрослый (ну, типовой взрослый) сознательно встраивается в заданный социумом набор координат, - то молодость – сплошной выход за пределы (попытка невозможного, да!). Понятно, что это стремление ничуть не менее насущно и человекообразующе, чем встраивание в координаты с его ответственностью, смирением, врабатыванием, самопреодолением и прочими замечательными вещами – тем более, что у него сколько угодно и своего смирения, и своего врабатывания, и своей ответственности (о своём самопреодолении и говорить нечего – на поверхности). За это-то – а не только за обилие времени впереди и потенциального вокруг и внутри – и люблю молодость как модус существования. (А что до незащищённости и «бескожности», которые ей неминуемо сопутствуют, - их надр просто принять. И прожить насквозь, да.)

Понятно поэтому, что молодости в человеке ровно столько, сколько есть в нём стремления к всечеловечности и к выходу за (коснеющие) пределы.
yettergjart: (зрит)
Очень странно.

А ведь жизнь в её развитии – ещё и освобождение от несбывшегося. От несостоявшихся проектов. Оказывается, сильнее всего несбывшееся терзает в середине жизни. Теперь, по мере углубления во вторую её половину, всё яснее и яснее, что без несбывшегося вполне можешь обойтись. Уже нет той лютой ревности к жизни, при которой едва ли не всё подряд хотелось вырвать у жизни из рук и присвоить (мне – очень хотелось, и не думаю, что это уникально).

Да, развитие жизни – это убывание претензий на универсальность (которые мне почему-то, и вряд ли совсем без оснований, мнятся принадлежащими к ведущим характеристикам молодости).

Но всё-таки (разумеется, иллюзия, закрепившаяся, до автоматизма дошедшая привычка чувствования – и всё-таки) я и сию минуту, за двадцать дней до сорока шести, как в юности, чувствую себя на маленьком, продуваемом разными вертами (лёгком и летнем!) полустанке, от которого ещё пойдут – и сейчас идут – большие дороги.
yettergjart: (грустно отражается)
А ещё весна – ежегодный и даром дающийся шанс для нас, выросших – побыть молодыми. Очередной раз поэкспериментировать с собственной черновиковостью и пластичностью, хоть в воображении. Цикличность природных событий и человеку, линейному существу, сообщает нечто циклическое – родственное бестревожной вечности. (Цикличность – младшая-младшая, человекосоразмерная и человековмещаемая сестра вечности).

Как не принимать благодарно этой даровой, необременительной молодости, которую, в отличие от молодости первой-и-единственной, даже не надо отрабатывать (типа получения образования, завоевания себе места и статуса в социуме, приобретения круга друзей и вообще «своих», делания себя по каким-то моделям…) Её можно просто проживать – и всё. Тем более трепетно-благодарно, что она ещё короче, чем первая-и-единственная.

April 2019

S M T W T F S
 1 2 3 45 6
7 8 9 10 11 12 13
14 15 16 17 18 19 20
21222324252627
282930    

Syndicate

RSS Atom

Most Popular Tags

Page Summary

Style Credit

Expand Cut Tags

No cut tags
Page generated Apr. 21st, 2019 02:30 am
Powered by Dreamwidth Studios