yettergjart: (Default)
И до чего же, Господи, сладко никуда не ходить и ничего не делать срочно-прямо-к-завтрашнему утру.

(Достаточно человека как следует ограничить / загнать в угол, и он будет неистово ценить т.н. «простые радости», а главное, прекрасно поймёт, что ни фига они не просты.)

Это сладко так, что никаких других радостей не надо: совершенно самоценное состояние, полное смыслами, ростками смыслов, возможностями смыслов – блаженной, медленной, золотистой, текучей как мёд свободы. Можно спокойно поредактировать текст в майский номер «Знамени», спокойно и уютно заняться материалами к августовскому номеру «Знание – Силы», а потом спокойно написать рецензию на кого-нибудь из давно обещанных, а потом…

Но ведь не к завтрашнему же утру.
yettergjart: (Default)
Ничего нет слаще домашней одинокой работы и мечтания о недоступном мире. Доступность мира, схлопывание дистанций снижает, упрощает, профанирует его.

Вообще, самое сладкое в событиях ли, в работе – приготовления к ним да воспоминания о них

(молодость да старость всякого дела, ранняя его весна и всё более поздняя осень. Внешняя его, по сути, оболочка. Самое крепкое. А зрелость-сердцевина – промелькнёт театрального капора пеной).

(В работе приготовительная стадия точно сладка, она даже терапевтична: снижает страх перед предстоящей работой, заговаривает зубы чувству неминуемого бессилия перед нею. Да, наверное, и детство с молодостью делают то же самое – очаровывая нас миром вопреки и параллельно всем страхам перед ним, делая мир не просто выносимым и приемлемым, но, пуще того, страстно желаемым). Но воспоминания, конечно, слаще, потому что случаются – созревают, разворачиваются – тогда, когда событие уже отпускает нас на волю.

Это сладко (и насыщено жизнью, сильной, сложнодифференцированной!) настолько, что впору поддаться соблазну думать – вот бы проживать события сразу в статусе и модусе воспоминания, минуя их «актуальную» (припирающую человека к стенке) стадию.

Ну, или проскакивать её поскорее, претерпевая, как неизбежное зло.

(Сколь же сладка, подумаешь, в таком случае старость, когда в статусе воспоминания оказывается вся жизнь.)

Даже оплакивание утраченного, осмелюсь признаться, - сладко. (Именно потому, что, будучи утрачено, оно ничего от нас не требует. Оставляет на свободе, свободе, свободе.)

И всё это, заметим, - сладости неприсутствия, неучастия, непринадлежности.

И некому молвить: из табора улицы тёмной…
yettergjart: (Default)
Весенний свет медленно, но ощутимо вырабатывает себя из зимнего, всё больше в нём весеннего вещества.

Весна освобождает сама по себе: вдруг разжимаются внутренние рамки. Весна – урок распахнутости пространств: любых, внешних, внутренних, проницаемости границ между ними, несущественности этих границ, несуществования их.

Насколько же огромнее и выше весеннее небо всех наших обстоятельств (всего, что мы таковыми назначили). Настолько, что при одном только взгляде на него все эти обстоятельства, неоправданно разбухшие в наших глазах (оправданно они разбухнуть всё равно не могут, сколько ни бухни), темнеют, съёживаются, исчезают.

Так и ходить бы по этой весне, ходить и ходить, никуда не приходя, по ней, всё более огромной, впитывать её в себя – а с нею лёгкость и свободу, которые, конечно, не мои, которыми вообще нельзя обладать (слишком велики, слишком всехние) – их можно только хлебнуть. Но уже и это невместимо много.
yettergjart: (Default)
По-настоящему делается не то, что делается, а то, на что отвлекаешься (то, что, в отличие от обязательно-делаемого, имеет в себе как стимулирующий, растящий элемент сладкий – тем более сладкий, что своевольный, в конечном счёте, - ворованный воздух свободы). Обязательное неминуемо вызывает бунт уже самим фактом своей обязательности, тоску – уже самим фактом своей неотменимости.

Поэтому всегда полезно иметь перед собой как минимум две работы одновременно, чтобы, спасаясь от беспомощности, лени, тупости, чего угодно в одной – в любой момент иметь возможность сбежать в другую.

Так появляется шанс, что хотя бы одну из этих работ ты сделаешь. (Нет, это неправда, что, разбросавшись, не сделаешь ни одной: да, разбросаешься, но одна из них непременно тянет больше уже хотя бы потому, что служит убежищем, укрывищем, отдушиной.)
yettergjart: (Default)
Со старением ровесников, с собственным старением перерождается ткань бытия.

Но теперь, теперь только я понимаю всей собой – не головой, а вообще всем, опережая голову – что старость, выпутанность, насколько возможно, из социальных уз, существование после самой себя – это огромный выдох, возможность быть самой собой в чистом виде, помимо всех (или большинства) надиктованных социумом условностей, ничего никому не доказывая. Уже можно не утверждать «себя» во множестве её суетных, надуманных, исторически преходящих определений. Уже можно себя отрицать, не замечать, что угодно, - останется – пока будет оставаться – самое существенное.

И это так велико, что мудрено ли, что и плату спрашивают соответствующую. Такое возможно только перед лицом небытия.

Удивительно, насколько в молодости (которая вся так помнится, так живо и подробно, будто она – ещё чувственная реальность, будто она здесь-и-сейчас) этого не знаешь.
yettergjart: (Default)
Отсутствие умения отдыхать (отпускать себя на внешнюю и внутреннюю свободу, распоряжаться этой свободой, жить в этой свободе – умение всего этого мнится мне сейчас высочайшим искусством, куда сложнее и тоньше – потому что интуитивнее, неизреченнее – искусств, работающих с любым внешним материалом), - умения снимать или хотя бы снижать внутреннее и внешнее разрушительное напряжение – это же (нет, не добродетель трудолюбия, эта добродетель о другом) – помимо и прежде невладения, нежелания овладевать соответствующими техниками души – вещь чисто этическая (именно в смысле Большой Этики – принципов отношения человека и мира как целого*): отсутствие доверия и доверчивости. Неумение (нежелание учиться) доверять себе и миру: свобода – это доверие. А надрывное работание – одно из множества неутешительных лиц обречённого на поражение стремления всё контролировать. Работа – это контроль (над собой, над обрабатываемым материалом). – Мне, многие годы, с отрочества, прожившей с надрывным (и скорее разрушительным, чем восстраивающим) культом работы (и близнеца её – самопреодоления) внутри, теперь усталость принудительно открывает глаза на то, что в этих (контролирующих) усилиях слишком много от насилия. Что усилие и насилие вообще глубокие родственники.

Тут можно прочитать себе очередную, страх как эффективную мораль о пользе знания меры. – Не знаю я меры, нет у меня дара умеренности (благословенного, сберегающего), связанного с ним тонкого чутья.

*Большая Этика – совокупность принципов (и практика) отношений человека с миром как с целым. Малая Этика - совокупность принципов (и практика) отношений людей между собой и с самими собой. Из ненаписанного, как водится.
yettergjart: (Default)
…Господи, да что ж тут удивительного. – Уехать далеко и надолго - и запереться в комнате и никуда не ходить (а сидеть и жадно читать, читать, читать, и ну его всё остальное…) – это потому тождественно до полного совпадения, что свобода же, свобода, свобода, два её лишь очень поверхностно различимых облика, - но второй из них привлекает меня всё больше и больше: просто уже потому, что он точнее и чище. Он не требует никаких внешних приспособлений или требует их минимум.
yettergjart: (Default)
Пространства ожидания (типа: медленно грузится или медленнее потребного реагирует компьютер) заполняются чистым веществом самого себя, оставляют человека наедине с собой без его собственного выбора. Ожидания – пространства вынужденной, даже навязанной свободы.

Так надо же, необходимо же ими пользоваться, уметь пользоваться ими, вырабатывать и нарабатывать навыки. Тем более, что свобода вообще на вес золота, даже навязанная.

(Ожидание – это свобода в напряжённом контуре, с воспалёнными границами. Не радующаяся самой себе. Но это всё равно свобода.)
yettergjart: (Default)
Прошло время собирания жизни, наработки материала для неё, вещества её

(в молодости ведь, и когда растрачиваешь, - всё равно собираешь: всё в копилку, всё в рост, всякое лыко в строку, даже если поймёшь это лет через двадцать-тридцать. Вот и правильно, и не надо сразу понимать, это сужает, - надо дать себе свободу непонимания. Тем больше будет пониманию пространства, чтобы развернуться).

Настало время растрачивать накопленное. Транжирить его.

Чтобы ничего не осталось.

Стремление что бы то ни было оставить после себя, сама потребность в этом – несвобода.
yettergjart: (Default)
И думаю я о том, что милее всего мне события в модусе их ожидания, постепенного внутреннего нарастания (формирования, выращивания ими человека в будущее соответствие им) или воспоминания о них, - лучше всего, конечно, воспоминания, потому что в этом их качестве мы от них, наконец-то, окончательно и надёжно свободны.

«Здесь-и-сейчас» - самый неудобный модус существования событий, принуждённый, принуждающий, претерпеваемый, - но, по счастью, проходящий стремительно.
yettergjart: (Default)
К великому счастью, мне повезло любить чужие тексты гораздо больше собственных. Это очень освобождает.
yettergjart: (toll)
Всё-таки в том, чтобы работать в местах, для того не предназначенных: в поезде, в метро, в трамваях, на остановках, в очередях, в кафе, да хоть просто на улице, - есть не просто прелесть необязательности – будто и не вполне работаешь (сопоставимая с той, что в детстве влекла делать уроки непременно на кухне под радио, - «У тебя что, своего места нет? Иди за стол в комнату! Хоть радио выключи!»). Есть в ней и та, с нею сопряжённая, особенная свобода, которая снимает – хоть ослабляет - внутренние зажимы, сообщает и процессу письменного думания, и его результатам парадоксальность и дерзость, помогает видеть для тебя самой неожиданные ходы. В комнате за столом такого можно добиться или только с большого отчаяния (когда сдавать уже вот прямо завтра или вообще сейчас), или глубокой ночью, переходящей в утро, когда ни одно здравомыслящее существо не работает, и выходит, ты, флибустьер и авантюрист, беззаконничаешь на чужой территории, на вообще ничьей, за пределами всех территорий.
yettergjart: (Default)
...для того-то и нужны другие города (которые никогда не будут нам принадлежать и никогда не будут вполне нами обитаемы), чтобы разращивать в нас пространство этого драгоценного, насущно-необходимого не-здесь. Чтобы его было больше, чтобы оно было разнообразнее, многоголосее.

Иметь в памяти и опыте другие города - это просто способ быть собой. Не больше, но уж и ни капельки не меньше.

Для ресурсов инаковости, ага.

У меня издавна вызывали внутреннее сопротивление типовые призывы жить здесь-и-сейчас с максимальной-де степенью полноты. Фигушки вам. Полнота жизни состоит как раз в ускользании, в принципиальной неполноте присутствия, а кто со всей возможной силой присутствия (и этой, как её ещё, осознанности, - вот тоже не люблю) проживает это своё разлюбезное здесь-и-сейчас, того миг в сети уловил, не оставил ему свободы.

А осознанность, ни в чём не повинную, за то не люблю, что она претендует исчерпывать человека (хотя бы в его сиюминутности), что она, в конечном счёте, - насилие над естеством (недаром к ней требуется настойчиво человека призывать, упорно её культивировать, чтобы она вообще была). Человеку свойственно видеть в полумраке, в тумане, скользящим взглядов, - это нормальный режим видения, сберегающий глаза от выжигания.

И вообще, подозреваю, самое главное человеку свойственно улавливать боковым зрением. То, на что, как на солнце, невозможно смотреть прямо, - глаза выжжет.



Read more... )
yettergjart: (Default)
И вот теперь, когда мир, в сущности, тебе уже не нужен, - когда нет уже жгучей, выжигающей потребности в нём, - можно об этом мире мечтать взахлёб – совершенно бескорыстно – не втягиваясь.

И тебе ничегошеньки за это не будет.
yettergjart: (Default)
Чем меньше остаётся дней жизни впереди – тем слаще их транжирить. Тем убедительнее иллюзия собственной силы и свободы от их малости и убывания. Щедрость саморастраты, неразумие саморастраты – доблесть бедных (старых), богатым (молодым) это слишком легко.

В стремлении рационально и с пользой употребить каждую минуточку жизни есть что-то рабское.

Каждым проматыванием дня впустую ты бросаешь вызов собственной смертности.
yettergjart: (toll)
И ещё по ночам счастливо и свободно – даже при жёстком и вплотную подступившем дэдлайне – работается потому, что знаешь: в это самое время ждущий текста редактор спит, и будет спать до самого далёкого утра, и не думает ни о тебе, ни о тексте: с тобой не связано напряжение чужого ожидания и твоей очередной потенциальной вины (которая, как мне в глубине себя кажется, в отношениях с другими вообще практически неизбежна). При понимании этого сразу рушатся внутренние перегородки ночи, и вся ночь перед тобой стоит цельным куском свободы.
yettergjart: (копает)
И подумала я о том, что по-настоящему могу жить только в режиме самосжигания. О, это не отменяет и, увы, не упраздняет ни лени, ни медленности, ни необязательности, ни того самого, что называется красиво клацающим латинским словом прокрастинация. Просто стоит мне поддаться всем этим собственным природным свойствам, как я немедленно получаю зашкаливающую тревогу и мучительное падение самооценки. Самосжигание, надрыв, гиперэксплуатация самой себя и сладостное истребление собственного ресурса, при всей их как будто бы тоже мучительности, оказываются при этом просто счастливо спасительными: они избавляют и от тревоги, и от почти безнадёжно низкой самооценки, пока длятся. Парадоксальным образом, эта максимальная, казалось бы, несвобода даёт надёжную иллюзию свободы, в которой можно дышать.
yettergjart: (Default)
Как в первой половине жизни волновало меня всё, что человека впечатляет, захватывает и вовлекает, так теперь, во второй, мило всё, что отпускает его на свободу.
yettergjart: из сообщества <lj comm="iconcreators"> (краски)
Я по существу никто, промежуточный человек, так и не занявший как следует (почти) ни одной из очерченных социумом и культурой ниш (журналистика, конечно, предоставившая мне форму социального оправдания – сама по себе род промежуточности, неудивительно, более того, очень органично, что моей формой социального оправдания стала именно она). Но ведь, как подумаешь, это - тоже статус: в конце концов, промежуточные люди, если уж ни на что другое не годятся – то, по крайней мере, делают осязаемее и внятнее те области (социального, культурного существования), которым не принадлежат.

А что это - форма свободы, уж и не говорю.
yettergjart: (копает)
И думаю ещё вот что. Чувствуя, и более часто, чем готова признаться, вину за то, что при много- и разнообразнописании не пишу «Большого» и «главного», не собираю себя в опус магнум (и когда бы только за это одно. Пусть бы оно было самой большой виной в моей жизни, я бы согласилась - а так тоже небось заместительная тревога, иносказание невыговариваемого), - на самом деле не испытываю я в этом Большом и Главном сейчас никакой настоящей потребности – вот именно настоящей, способной служить серьёзной мотивацией. Необходимость писать / делать «главное» - конечно, культурный прессинг, неизбежное следствие иерархически организованной (иерархически представляемой) культуры, но фиг бы действовал какой бы то ни было культурный прессинг, если бы он не отвечал и некоторым внутренним потребностям. Не на каждый же подряд прессинг мы реагируем, тут есть своё избирательное сродство. - В молодости такая потребность: в чём-то собирающем, удерживающем «всё» в пределах одной большой конструкции - была очень сильна, но это и понятно: то была потребность в защите, в улиткином панцире, который всегда с тобой. Ни из одного из моих панцирей ничего серьёзного не вышло, что в своём роде и хорошо: это заставило научиться жить без панциря, вырастить внутренний скелет, в заметной степени независимый от рода, формы, количества и направленности внешних занятий. = Отсутствие сверхзадачи, конечно, очень освобождает (с ужасом представляю – люблю я себе что-нибудь с ужасом представлять – что было бы, если бы тщательно выполняемый труд долгих лет вдруг взял да был бы закончен раньше моей жизни. Последовало бы такое испытание пустотой, к которому человек, долгие годы проживший под защитой Проекта, не может быть готов по определению. Завершение такого – катастрофа разве в чуть меньшей мере, чем гибель всего наработанного. ТАК тоже лишаешься сделанного – оно уходит). А главное, оно – наличие вместо Одной Большой Задачи множества мелких задач, самопорождающихся, образующих более или менее непрерывное поле – даёт по крайней мере иллюзию насыщенности будущим. = Рассовывая себя по множеству карманов и карманчиков бытия (в том числе и по тем, где ничего не стоит затеряться – да и затеряемся), - утешаемся иллюзией спасения себя от полного исчезновения: вдруг да не всё сразу пропадёт (когда всё в одном большом чемодане – пропадёт всё точно), вдруг хоть что-нибудь останется?
yettergjart: (копает)
Есть у меня, однако, своеобразная фобия пустоты – экзистенциальной, знамо дело, того, что «больше ничего не будет» (причём давно, с детства, - очень хорошо обжитая фобия), - которая и всегда-то цепко держит, но особенно обостряется в ситуациях перехода, смены чего бы то ни было – например, наступления нового года, исключительно формальной смены календаря: всегда начинаешь бояться, что уж теперь-то точно «ничего не будет», «всё» осталось в прошлом. И нахватываешь себе обязанностей, нахватываешь, - лишь бы жизнь была плотна, лишь бы она чувствовалась, – лишь бы она вообще была. Эта фобия – не единственный стимул нахватывания, но она – из главных и, пожалуй, самая ранняя, - была, когда об остальных ещё и помину не было.

Оно понятно, что такое нахватыванье порождает много новых, «заместительных» тревог – которые рады заместить собой и если не вытеснить, то хоть замаскировать тревоги настоящие, глубокие, с которыми по большому счёту ничего не поделаешь. С другой стороны, занятия многим сразу, необходимость распределять время и силы между этим многим хороши по крайней мере тем, что дают серьёзный шанс научиться организованности. Естественно, этого урока можно не усвоить, но шанс такой есть – и важность его простирается далеко за пределы практических задач.

Дело в том, что организованность – это такая внутренняя форма, которая способна быть устойчивой по отношению к разного рода хаосу, и внешнему и внутреннему. Будучи доведена до (насколько возможно) автоматизма, она защищает. Она – род автономии (эта же последняя, в свою очередь, - одно из имён свободы).

И это история о том, что и фобии могут становиться источниками свободы.
yettergjart: (счастие)
Книги – форточки, открываемые в духоте индивидуального существования, причём действуют они в этом качестве уже одной только фонетикой своих названий, их, если угодно, чувственным обликом, - да хоть именами авторов, вкусом и объёмом составляющих их гласных и согласных. Любое название, даже помимо самой книги взятое – формула внутреннего направления, ключ к этому направлению (и, взволновавшись им, можно всласть домысливать, о чём в книге может быть сказано – и тем самым добавлять ей разомкнутости, бесконечности). Книга во всех своих подробностях, от цвета переплёта до запаха страниц – знак того, что жизнь не сводится к твоим персональным обстоятельствам, - и может ли что быть более освобождающим, чем это чувство? – даже и не знаю.
yettergjart: (летим!!!)
Постарайся делать свободу из всего, из всего, из всего.
yettergjart: (копает)
Как сладко делать необязательное: даже устаёшь ощутимо меньше, совершенно независимо от степени сложности этого необязательного и поздности часа суток. (Потому что – меньше напряжение. - А всё чувство свободы спасительное, всё оно.) Делая необязательное, можно хоть всю ночь до утра просидеть, совершенно не устав, а с обязательным измучаешься и рухнешь.

Очень возможно, для того, чтобы любая работа делалась легко и с большими объёмами воздуха внутри, надо понять её – всю, как таковую, как жанр существования, так сказать – как необязательную, - что, если здраво рассудить, ничуть не противоречит истине.
yettergjart: очень внутренняя сущность (выглядывает)
Вот честное слово: просто так топтаться по квартире, занимаясь пустяками, мне сейчас гораздо интереснее, чем куда-то идти и о чём-то там разговаривать. (Именно интереснее. Насыщеннее. Гуще. Глубже. Подлиннее. Точнее.)

Да, старость, сужение горизонтов, убывание энергии и мотиваций. Ну и что?

В конце концов, в этом есть своя правда.

В том же конце тех же концов, лишь тот, кто медлит и смакует пустяки, действительно живёт в настоящем. – Те же, кто бежит и всё время что-то делает, - это настоящее только и делают, что (отрицают и) преодолевают (в лучшем случае, впаривают ему лишь инструментальную ценность) – ради ещё неизвестно каких химер.

Так вот, старость от всего этого – и от химер будущего – освобождает.

Старость – это царство настоящего, обогащённого всей полнотой прошлого, - которое придаёт ему объём.

Старость – это Рим, который, взамен турусов и колёс.

Старость – это Рим.
yettergjart: (копает)
…ведь чем хорошо случайное, вынужденное, если угодно, даже навязанное (да, и чужое, и чуждое, и вызывающее протест) – заставляющее нас заниматься тем, чем мы по доброй воле ни за что бы не занялись? Да оно растягивает границы (и, стало быть, выращивает, и запускает нас в непредвиденные внутренние ходы) ещё хлеще, чем любая свобода, уже потому, что обращает наше внимание на то, на что в противном случае мы бы его попросту не обратили, и учит связывать то, чего иначе нам бы и в голову не пришло связать.
yettergjart: (грустно отражается)
Неудачи и непопадания, несоответствия, вина и неуклюжесть – тоже вещи ритуальные, не правда ли? – то есть, обладающие повторяемостью и регулярно вводящие в определённый порядок существования, призванные поддерживать определённое само- и мировосприятие. = Видимо, самоощущение никуда не годного человека и хронического неудачника не просто зачем-то мне нужно, а обладает прямо-таки соблазнительной притягательностью, раз я с таким упорством воспроизвожу ситуации, которые его создают. Даже догадываюсь, зачем: для чувства неполной принадлежности миру, свободы от него, чтобы он ловил меня, но не поймал. Видимо, нужно, чтобы из жизни был вынут держащий её, собирающий её стержень – чтобы не сковывал меня этот стержень, чтобы оставалось пространство для неожиданностей и импровизаций.

Скорее всего, это – подростковое, межеумочное чувство, соответствующее (в некоторой умозрительной «норме») тому возрастному и экзистенциальному состоянию, когда человек уже выпутался в заметной степени из связей и обязанностей детства, а новыми ещё не оброс (вот замечательный шанс к тому, чтобы взглянуть на большинство связей извне и если не понять, то хотя бы почувствовать их условную природу – и научиться не абсолютизировать условности). Потом «средний» человек, конечно, благополучно обрастает всем комплексом взрослых обязанностей и связей (и в норме он, наверно, должен ему нравиться, да?). А некоторые, в силу, вероятно, того, что обозначается осуждающим словом «инфантилизм», предпочитают предпочитать межеумочность и неприкаянность, вечное детство, вечный взгляд извне и непринадлежность. (Может быть, так, мнится, нас не поймает и сама смерть? По крайней мере, её главная представительница на территории жизни – старость? – Поймают, конечно, и та и другая, - но как сладка иллюзия, что мы не даёмся им в лапы, что у нас ещё чёртова прорва времени впереди.)

Безответственность (а социуму, конечно, нужна ответственность – в идеале, полная, предельная, чтобы человек работал на него, перекачивал в него свой потенциал) – это оставление «люфта» между собой и миром, - тех прорех, в которые, предположительно, входит бесконечность. А что-то от неё, вечно вожделеемой, есть во всём неизмеряемом, неотмеряемом, неисчисляемом, неконтролируемом… - Это – зоны бесконечности в мире конечного и ограниченного. И когда мы позволяем себе быть неорганизованными и безответственными – мы осёдлываем бесконечность, овладеваем неовладеваемым. Потом, конечно, она нас всё равно сбросит, - но хоть поскачем немножко.

Вообще, человеку необходимы для полноты жизни, для преодоления той самой ограниченности (да, она не преодолима как принцип, - но преодолима как каждый отдельный случай, как каждая конкретная конфигурация границ) – те или иные избегающие, увиливающие стратегии. – Это, в конце концов, очеловечивает. Ибо человек, помимо прочего, по одному из «определений», - ещё и то, что не укладывается в рамки.
yettergjart: (летим!!!)
Придумала себе технику души против самолётных страхов:

это будет отрыв от них, прямо физический. В момент взлёта (даже в момент подъёма по трапу самолёта) я от них оторвусь, оставлю их на земле. – И теперь, что бы вдруг ни приключилось (в конце концов, дома на диване ничуть не меньше способно приключиться разное, а на улице и подавно) – я не буду бояться.

Превратим это в символический акт – акт освобождения.
yettergjart: (ничего нет)
Как хорошо, что некоторые желания точно ни за что не исполнятся – и не поставят нас, таким образом, перед необходимостью считаться с разными реальностями (ну хотя бы с реальностью несоответствия исполнившегося исполнившегося нашим ожиданиям). Можно смело и от души быть безответственной и желать и мечтать изо всех сил, со всей неистовостью, точно зная, что тебе ничего не грозит, что не придётся ни расплачиваться, ни отчитываться.

(Понятно же, что несбывшееся – область свободы, да?)

Таково, например, желание вернуться в начало жизни и попробовать ещё раз. – Я очень-очень-очень хочу.
yettergjart: (копает)
Не работать – то есть типа отдыхать – не даёт тревога, поднимающаяся мгновенно, как только задумаешь себя отвлечь от чего-то, принятого за «обязательное». Работа очень примиряет вообще с самой собой, с пустопорожностью собственного существования, с его неминуемой конечностью. Понятно же, что в этом цеплянии за работу (отредактировала два длиннючих текста, башка как барабан, пойти бы уже читать – для разращивания в себе общечеловеческого начала [не, «просто так» - никак] - что-нибудь художественное… - нет ведь, слишком неспокойно, дай-ка, думаю, напишу хоть что-нибудь – из «обязательного») слишком много коренного и хтонического, чтобы от этого можно было просто так отмахнуться. И страх пустоты, да (мало ли ЧТО в эту пустоту войдёт!), и пра-страх, первоисточник всех страхов – страх небытия.

(Надо ли уточнять, что и многочтение – тоже не столько, может быть, от недообразованности [которая всё равно непоправима на 48-м году, и надо бы уже спокойно это принять], тем более не от «потребности в знаниях» [разве «знания» самоценны? а для чего они?], - и та жажда жизни, не понятийной, не образной даже, а простой витальной жизни, которая за этим многочтением явным образом стоит – тоже от страха небытия: забить, забить ему глотку текстами, не оставить ему места, вытеснить его…)

А всего-то ведь и надо бы для полной гармоничности, что – доверять небытию и принимать его.

Это принятие и доверие, думается мне теперь, входит необходимейшим компонентом в состав и силы, и свободы.

Просто, наверно, это - самое трудное.
yettergjart: (Default)
Глубокая неясность (и высоковероятная неблагоприятность) перспектив побуждает и учит жадно жить в настоящем (ну да, без истеричности [хотя, слава Богу, только внутренней] такая жадность и ей сопутствующая благодарность-за-всё не обходится).

Кажется глупым и неблагодарным выжигать своё невосстановимое настоящее тревогами о будущем, которое всё равно нас так или иначе сожрёт, независимо от того, тревожимся мы о нём или нет.

Пусть же хотя бы в настоящем, когда то или иное ЭТО не сию минуту прямо происходит – будет островок свободы.
yettergjart: (sunny reading)
Всё-таки в непросвещённости, в недообразованности есть большое и прекрасное преимущество: с лёгкой душой позволяешь себе быть всеядной (в поглощении текстов - в допускании их на свою внутреннюю территорию), не проводишь границ. Та самая свобода, которую и выращивать не надо. Дикоросль.
yettergjart: (летим!!!)
Настоящее испытание свободой – это испытание свободой от того, от чего свободной быть не хочешь.
yettergjart: (Default)
*укладывая самарский рюкзак, ритуально сокрушаясь о несделанном

…а кроме всего прочего, откладывание дел «на потом» (и разращивание их, откладываемых, в себе) – это младшая, служебная форма свободы, иллюзия власти над собственным временем. Делающий всё запланированное сразу (предположим, что такие правильные люди есть) – опустошает себя, лишает себя возможности наращивания внутреннего плодородного слоя, который, как известно, нарастает из несостоявшегося и несбывшегося – и обеспечивает сбывающемуся тучную питательную среду. = Так что уж пусть.

И вообще, когда какие бы то ни было дела делаешь медленно – они переживаются как гораздо более весомые. Наливаются бытием. Скорость отнимает у вещей вес, превращает их в конспекты самих себя.
yettergjart: (летим!!!)
...а свобода - это просто количество вдыхаемого воздуха: где человек вдыхает больше всего воздуха, там он более всего и свободен.
yettergjart: (летим!!!)
Сопротивляться старости и смерти глупо и бессмысленно, как земному тяготению. Но их по крайней мере можно использовать (как формы освобождения), как то же земное тяготение используется при полётах. На них можно опираться.
yettergjart: (летим!!!)
Свобода – это не когда тебя ничто не ограничивает (тем более, что всегда что-то да ограничивает) (а если вдруг ничто, то это уже пустота). Свобода – это умение (+ готовность; + воля к тому, чтобы) переработать ограничения в важных для тебя целях, превратить их в материал, или в инструмент, или и в то и в другое для изготовления того, что для тебя важно. Превратить их из решётки – в лестницу: если нельзя в стороны, то всегда можно в двух направлениях: вглубь и вверх.
yettergjart: (летим!!!)
Работа - другое имя свободы. Иногда даже первое.
yettergjart: очень внутренняя сущность (выглядывает)
Ничто так не влияет (так полно, всеобъемлюще и глубоко), как бессобытийное: оно больше событий. Событие точечно, а бессобытийное загребает в нас мир целыми охапками. Оно - обо всём сразу.

Событие направляет и принуждает. Бессобытийное оставляет свободным.

Событие формирует. Бессобытийное проявляет.
yettergjart: (летим!!!)
В сущности, то, что жизнь коротка и её осталось впереди очень мало – освобождает. Раз её так непоправимо мало – её можно смело тратить на что угодно: не прогадаешь (уж хотя бы потому, что ничего и не выгадаешь). Когда жизни так мало (два-три десятилетия максимум, и это ещё при том, что круг возможностей – запас «потенциального», как сказал бы [profile] argrig - постоянно и стремительно сужается. Хотя да, с этим можно – и даже, пожалуй, стоит - спорить, предпринимая всяческие эскапады – обидно как-то сдаваться без боя, даже когда знаешь, что сдашься, что все сдаются), сами понятия выигрыша и проигрыша, достижений и поражений лишаются смысла.

April 2019

S M T W T F S
 1 2 3 45 6
7 8 9 10 11 12 13
14 15 16 17 18 19 20
21222324252627
282930    

Syndicate

RSS Atom

Most Popular Tags

Page Summary

Style Credit

Expand Cut Tags

No cut tags
Page generated Apr. 21st, 2019 02:27 am
Powered by Dreamwidth Studios