yettergjart: (Default)
Он – бывший уже больше года назад – до сих пор всё ещё не выговорился, не выбредился как следует, не нашёл себе формулировок. И, как таковой, преследует, навязывается. Слишком превзошёл и ожидания, и заготовки пониманий, грубо со всем этим обошёлся, слишком не уместился в восприятие, слишком в нём своевольничал. Стамбул – город-передозировка, город-ожог, им отравляешься просто уже в силу концентрации (всего: и чужого и непрозрачного, и друг с другом несовместимого, и исторических времён, громадных их объёмов, которые в одной только Святой, великой, страшной, немыслимой Софии необозримы, а сколько ещё всего остального). Он разрывает воспринимающего на куски. Он травмирует обилием.

О, обилие немилосердно к человеку. Ему нет дела до человека: оно – о своём.

Город расползающихся, раздирающих восприятие швов. Ничто – мнится - не держится вместе, не образует того, что виделось бы пришельцу гармоническим, уравновешенным единством: ни Европа с Азией, ни турецкое с греческим, ни давнее с сиюминутным, ни удобное с неудобным, ни понятное с непонятным, - ничего, ничего, ничего.

Став чувственной реальностью, город (наверно, всякий город, хотя некоторые – в особенности) выбивает из равновесий. Что бы ни намечтывал себе человек (нет ведь слаще – и насущнее занятия, чем воображать себе недоступный мир и разные его части), он всегда намечтает и вообразит что-нибудь такое, что соразмерно с его возможностями и представлениями: из самого себя же делает. Город врывается в восприятие, нимало ни с чем не считаясь. Он криком кричит на человека, требуя его внимания – притом по-разному организованного - в разные стороны одновременно. Не знаешь, как уложить себя в него, согласовать себя с ним, – не умом (начитавшимся путеводителей), но по всему телу разлитым чувством, которому до путеводителей нет никакого дела и которое, на самом деле, одно только нас в мире и ориентирует. Вдруг застаёшь себя посреди такого города за стремительно, просто в авральном порядке, формирующимся пониманием того, что восприятие – это ещё и (да прежде всего прочего!) дисциплина, и аскеза, и самоограничение, вообще – тщательно выпестованный порядок чувств, что этот порядок только и спасает, что любая новая совокупность впечатлений может ведь и разрушить его, растоптать, порвать на куски – и будешь стоять растерянный, безоружный, беззащитный.
yettergjart: (Default)
…кроме всего прочего, счастье не имеет отношения к жизненным обстоятельствам – никакого вообще. То есть, оно может, конечно, это отношение иметь, но исключительно по собственному вольному выбору. (Вообще-то оно просто накладывается на эти обстоятельства, взаимодействует с ними и задаёт им толкование.) Оно – состояние неконтролируемо-психосоматическое, возникающее по своим собственным неисследимым причинам.

Понятно, что уже хотя бы поэтому обольщаться им – делать из него, в частности, какие бы то ни было далеко идущие выводы - не следует. Но оно и не для выводов. Оно просто для того, чтобы его проживать – и отпускать, когда прекращается.

Господи Боже, не то же ли самое относится ко всем – не без исключения ли? - прочим состояниям?
yettergjart: (Default)
Она же и антропология вещи

В отношениях человека и предметов, несомненно, есть этика (об эстетике и не говорю, её там сколько угодно), и важнейший её компонент – благодарность предмету.

А то даже и целому классу предметов.

Толстые блокноты (особенно в мясистой толстой, кожистой обложке) сами по себе – обещание смысла и даже активные его провокаторы. Смыслообразующие процессы запускаются в активном – в том числе тактильном - взаимодействии с ними.

Они воспитывают возникающую мысль, уча её не торопиться, быть последовательной, существовать в контексте (в том числе – неожиданном; преимущественно неожиданном, ведь задача Больших Блокнотов – собирание импровизаций, уловление летучего) – которым обращивает её сам объём блокнота, куда много чего, пока он не дописан, успевает написаться. Они – пластическая школа и тренировочная площадка одновременно последовательного и парадоксального.

Read more... )
yettergjart: (Default)
Вот и прошла Земля полный оборот вокруг Солнца с тех пор, как я, замирая от собственной дерзости и страхов перед будущим, переступила порог редакции журнала «Знамя» в неведомом для себя качестве его сотрудника. Боялась очень; теперь боюсь меньше. Велик ли толк от меня там, Бог весть, но я очень благодарна «Знамени», самому редакционному пространству, чуть ли не самим его запахам за прошлогоднее неповторимое, невозможное, казалось бы, на 53-м году чувство радикального начала, отроческой неготовности и безопорности, удивлённости и удивляемости, неосвоенного будущего и – кто бы мог подумать – перспектив. Абсолютно бесценная штука, независимо от степени её иллюзорности.

Это было, во всяком случае, мощным инструментом обновления (тонизировало уже чисто соматически) и очень добавило мне вещества жизни в этот год, полный смертями вообще, смертями близких людей в особенности и знание-сильским убыванием жизни – в частности. Это дало почувствовать, опять-таки независимо от степени иллюзорности этого (чувства всегда настоящие), что моя жизнь – не послесловие к самой себе, а просто – жизнь, что её много.

Право, за это стоило и стоит заплатить и нервотрёпкой, и бессонными ночами, и чувством собственной беспомощности и никчёмности, и неразделимыми, как сёстры-тяжесть-и-нежность, стыдом и виной, и сестрою их тревогой, да чем бы то ни было.

Зато теперь у нас с журналом «Знамя» есть общие воспоминания и общее прошлое. Это объединяет, как, по моему разумению, (почти) ничто другое.

Read more... )
yettergjart: (Default)
В общем-то, по-настоящему, делать надо то, что вызывает чувственный трепет (сказала бы – «только то», но это уж утопия). Даже если ты этого (ещё) не умеешь или не понимаешь. Понятно, что это относится не только к работе, но ко всему вообще, к чему бы то ни было.

Чувственный трепет, конечно, никакая не гарантия ни того, что всё хоть как-то получится, ни тем более того, что «всё» будет получаться хорошо. Но он точно будет тянуть, когда получаться не будет.
yettergjart: (Default)
И ещё есть люди, от самого факта существования которых на свете, от одного только осознания того, что они существуют, - становится легче и крупнее дышать. Чисто физиологически даже (ну, человек - цельное существо, даже в разладах цельное, и все его смыслы проживаются соматически).

Они укрупняют существование, да; снимают с него внутренние оковы; но прежде прочего они укрупняют и внутренне расковывают существование тех, для кого почему бы то ни было важны.

Конечно, хочется связать это с личностным масштабом (и воспринимаемых – и, наверно, немного даже воспринимающих: надо ведь вместить), но думаю всё-таки, что ничего совсем уж объективного в этом нет.
yettergjart: (Default)
Есть города, самого воздуха которых не хватает для полноты жизни, для полноценной, так сказать, экзистенциальной динамики, самого, только в них бывающего света. У меня, пожалуй, по большому счёту такой только один (Москва не считается, она – условие всех условий и точка всех отсчётов, с ней – телесное тождество, куда ни отправься – всюду везёшь её с собой): Петербург – с его каменностью, сыростью, зябкостью, жёсткостью, тонкостью, требовательностью, надменностью, - со всем, что составляет действенный противовес московской разлапистой (равно необходимой – но очень нуждающейся в корректировке) эстетике, пластике и хаптике. (Остальным любимым городам я просто рада, хоть бы и изо всех сил рада, а этого не хватает в психосоматическом составе. Безвылазным, но остро нуждающимся москвичам я бы выдавала его в таблетках.)
yettergjart: (Default)
Не хочется ещё просыпаться из зимы. Тянет в зимнюю ограниченность (закутанность в зимние границы), зимний уют, зимнюю твёрдость очертаний мира. Зажмуриться. Задёрнуть шторы. Весна с её раздиранием покровов мнится насилием над естеством.

Никуда не ушло ещё и не собирается – телесное чувство зимы, её нужности и возможности, медленного, медленного разворачивания зимней программы существования. Не отработана эта программа ещё, не вычерпаны её ресурсы. Они у неё богатые.

Господи, как много, как избыточно много говорит человеку о нём самом одна только смена времён года с её неминуемостью (что уж говорить о более неминуемых обстоятельствах). Каждое время года – тип организации жизни, организации человека и вне, и внутри. Способ порождения смыслов. Способ быть человеком.
yettergjart: (toll)
Сам процесс писания ручкой по бумаге, вовлечения в этот процесс всего психосоматического состава, - жизнеутверждающий. Противостоишь хаосу прямо осязаемо.

(С компьютерным печатанием, при всей его несомненной [психо]соматичности, такой полноты вовлечения и тонкой подробности нет, это процесс существенно более техничный - и более прямолинейный, плоский. Может быть, даже более умозрительный.)

Ну, двинулись в новый рабочий год, в бесконечную космизацию некосмизируемого хаотического. И да пребудут с нами жизнеутверждающие процессы и их осязаемые результаты.
yettergjart: (tapirrr)
Да, больше многого (не скажу, что больше всего, но точно больше многого) хочется провести новогодние каникулы за письменным столом, вмещающим в себя, как известно, все времена и пространства. (Или на диване с книжкой / ноутбуком, что почти то же самое, просто письменный стол дисциплинирует, иногда это надо.) Но мне ли не знать, что лучше всего - неожиданнее, парадоксальнее, точнее всего - думается, пишется, чувствуется и воображается (да и читается, поскольку от чтения все эти сладостные процессы не отделимы и даже в него по определению встроены) в автобусах, поездах, самолётах, на вокзалах и в аэропортах. В метро и электричках, в конце концов. Дорога - орган мышления, продолжение (и усиление) тела (которое, само собой, - тоже условие мышления) и мозга.

Надо будет об этом задуматься.
yettergjart: (toll)
Некогда случилось мне думать - и даже писать здесь - о том, что, тоскуя по человеку, невольно или даже намеренно начинаешь, ens scribens, воспроизводить особенности его почерка в собственном - и тем самым восстанавливать его, утраченного, в себе, переживать его собой как целостным инструментом переживания и в каком-то смысле - телесно отождествляясь - становиться им. - Но верно и обратное. Случайно узнав в своём почерке - корабле весьма дальнего плавания, много чего подхватившем на борт за годы странствий - автоматически уже воспроизводящиеся, вращенные в себя движения некогда столь важных для тебя рук - заново запускаешь в себе воспоминание-тоску, тоску-воспоминание (потому что эти два компонента единого чувства, по моему разумению, не существуют друг без друга).
yettergjart: (sunny reading)
Вот теперь самое время начитывать себе Стамбул, обращивать его смысловыми, неочевидными внутренними объёмами: когда в глазах стоит чувственная картинка, пусть не ведущая в глубину (и не должна, у неё другие задачи), - она создаёт основу, на которой крепится и надёжно удержится вместе, срастаясь в цельность, всё умозрительно прочитанное, - создаёт смыслам насущную соматику.

Посему, уработавшись в дым, улягусь я на диван читать книжку Сергея Иванова «Прогулки по Стамбулу в поисках Константинополя»: она дождалась своего часа.

Иванов_Стамбул2.jpg
yettergjart: (Default)
С изумлением обнаруживаю, что даже мимолётное – несколько дней жадным бегом – знакомство с городами, лишённое, казалось бы, всякой глубины, знания контекстов и т.п. – связывает нас с ними родством, а то даже и сильным. Совершенно, конечно, не раскрытым, не выговоренным в действиях, - но всё равно существующим, свёрнутый, как тугой бутон, независимо от того, что ему, по всей вероятности, никогда не раскрыться. – Поверхностное не менее властно, не менее разветвлённо, не менее длительно и памятно в своих воздействиях, чем глубокое. - Увидевши во Фейсбуке Триест, виданный этой весной именно что на стремительном бегу, - вдруг поразилась тому, что этот город меня узнаёт и помнит, притом не как исключение и экзотика, а как подробная, рутинная и самоочевидная часть моего собственного телесного опыта, как продолжение моего собственного тела.

Read more... )
yettergjart: из сообщества <lj comm="iconcreators"> (краски)
И кроме всего прочего, в состав счастия непременно, существенным и очень сильнодействующим компонентом входит восприятие (хотя бы только глазами; всем телом – это уже вообще запредельная роскошь. Кстати, да, бывает созерцание всем телом) пространств, полных жизни, витальной силы и красоты. (Причём первые два свойства мне грешной настолько важнее красоты [= гармонии] как таковой, что – даже будучи, допустим, грубыми в своём размашистом изобилии - тождественны ей и заменяют её.)
yettergjart: (Default)
В перемещениях по миру (которые сами по себе – сырьё, хотя и, ох, сладкое. Ну и лопаешь его, в основном, не приготовленным – и даже едва жуя) самое-самое главное – правильно настроенное, точно выстроенное восприятие. Оно - настолько главное, что почти самоценное: имея его, можно даже никуда не ездить. Чужие пространства – в конечном счёте, даже и не материал, а только повод для него, один из мыслимых поводов – хотя, спору нет, из самых сильных. Это восприятие само, нося его с собой, можно читать, как книгу – и, по всей вероятности, бесконечно.

Выстраивание его в родстве с искусством ювелирным – и в какой-то мере оно и есть.

А иначе ведь мимо же всё пройдёт. Ну, самое большее – осядет на тебе случайными, беспорядочными репьями. Что успело зацепиться. то и осядет.

Я же многогрешная умею, скорее, обжигаться миром, захватываться и захлёстываться им, вздрагивать и обмирать на его пороге – пропуская притом между разжатых в изумлении пальцев громадные объёмы содержаний и значений.

Чистая физиология, право слово.

О, тихий Амстердам )
yettergjart: (Default)
Мнится, дело пойдёт – по крайней мере, имеет очень большой шанс пойти тогда, когда возникает чувственное согласие с предметами, которые с ним связаны, когда есть чувственная симпатия к ним. Предметы, мнится, сами за собою во многом потащат те душевные и умственные процессы, которые нужны для выполнения соответствующего дела, сами направят их в нужные русла, - и правда в этом отчасти есть, потому что предметы настраивают человека – как целое, как умственно-чувственное единство – на то, к чему они имеют отношение.
yettergjart: (toll)
А о некоторых людях, бывает, так скучаешь, что начинаешь даже писать их почерком (ну, похожим, конечно, - вполне осознанно воспроизводя некоторые его черты) – чтобы пережить не то чтобы даже их присутствие, а сильнее: их самих изнутри. Присвоить чужой, заведомо тебе не данный и не достижимый для тебя, телесный опыт и сделать его - стало быть, и его носителя - максимально близким.
yettergjart: (зрит)
Поставлю-ка я и здесь памятник уходящему состоянию, а то затеряется ведь всё в этом вашем фейсбуке.

У дома нашего меняются глаза, которыми он смотрел на мир шесть с половиной десятилетий: на лестничных площадках меняют рамы окон, деревянные, изначальные, почти (или совсем) слившиеся с собственным (нашим, моим) взглядом через эти окна на мир. Меняют на что-то чужое и пластиковое, наверняка полное достоинств и преимуществ, но это означает совсем другое телесное чувство мира. Совсем.

SAM_4038.JPG

Хочется оставить его хотя бы на фотографии, это старое усталое дерево, которое было живым в начале пятидесятых, впитавшее память, ещё предшествующую моей, большую, тёмную память. Я несколько (на самом деле, в большой мере) псих на тему овеществлённой памяти, но что ж поделаешь.

Read more... )
yettergjart: (Default)
Дожила (терпеливо дорастила себя) до того, что день, в который не надо сдавать текст прямо завтра и концентрировать ради этого все мыслимые силы в единственной точке, – чувствуется недостаточно плотным, - дряблым, провисающим, ненадёжным: не опереться, не держит, - а участки времени, не заполненные отработкой срочных заданий – пустотами, в которые хлещет сквозняк небытия. В них сам воздух разреженный. (В днях же, когда работаешь к горящему дэдлайну – твёрдый кислород, крепкий озон, яркое, густое, пастозное цветение запахов. «Круто налившийся свист». Жизнь.)

В результате мы имеем два сменяющих друг друга вида тревоги: тревогу не успеть и/или не сделать как следует - и тревогу о том, что ничего срочного делать не надо.
yettergjart: (Default)
Пожалуй, самое лучшее, что у меня вообще получилось к моему пятьдесят одному (странному очень, ну да ладно) году – это чувственное согласие с миром, причём, что особенно важно, - с миром ближайшим, предметным, с которым в начале жизни, в первой её половине отношения были трудными и неровными, полными напряжений; динамическое равновесие с ним, умение с ним договариваться.

Всё остальное у меня, по большому счёту, не получилось.

Но ведь и это много.
yettergjart: (Default)
Кому не спится после бурного рабочего и пешеходного туринского дня одновременно, тот пусть сам себе даже не рассказывает, что типа очень устал, - это неправда совсем. В моей персональной теории бессонницы, она же и ее терпеливая практика, есть пункт, согласно которому бессонница и сопутствующий ей парадоксальный избыток сил (которые, казалось бы, целый день только и делала, что тратила) - свидетельство того, что от дня сохранился недорастраченным - или не растраченным вовсе - некоторый остаток, что в нем не было прожито что-то важное, и оно требует проживания, пусть даже инопроживания, в каких-то замещающих формах, но требует непременно.

В моем и в сегодняшнем случае это, скорее всего, три неотменимых и насущных вещи: уединение, молчание и (созерцательная) пассивность. Вот эти состояния должны быть прожиты непременно, без них человек мелок, как в смысле отсутствия крупности, так и в смысле отсутствия глубины. По крайней мере, если этот человек - я.

Думала еще о том, что во всякой жизни есть свой набор первовопросов и первосюжетов, "матричных" первоситуаций, которые, будучи раз пережиты в начале (как правило) жизни, затем всю эту жизнь продумываются, отрабатываются, проясняются. (И первотравм, да, как без этого.) К одной из таких групп первовопросов принадлежат у меня, известное дело, темы "своего и чужого", обживания чужого, превращения его в свое. Поскольку в свое впемя у меня одним из ведущих первосюжетов стала попытка, довольно (перво)травматическая, начала жизни в Праге в 15 лет, отныне всякий раз, попвв в чужую европейскую страну, я проигрываю внутри себя сюжет "как бы я начинала здесь жить", сюжет такого же неуютного и отчужденного отрочества здесь (Европа западнее бывших советских границ вообще синонимична у меня, до навязчивости, теме начала жизни). Так вот, теперь мне кажется, что с Италией у меня получилось бы - все то, что так горько (в конечном счете) не получилось с Чехией. И даже знаю - ну, догадываюсь, конечно, но догадываюсь так уверенно, что будто бы и знаю - почему. У меня с Чехией не случилось чувственного очарования ею, вообще - чувственного родства (что в отношениях со странами и городами не менее важно, чем в отношениях с людьми). Там именно на этом уровне было много отталкивания. Чувственного совпадения не получилось. - С Италией, как ни странно, мнится, что получилось бы. По крайней мере, теперь оно получилось.
yettergjart: (заморозки)
От мартовской поездки в Прагу осталось у меня чувство удивительной, нетипичной внутренней ясности. Может быть, оттого, что была чистая, как хорошо промытое стекло (Такая же твёрдая. Такая же острая.), ранняя-ранняя весна, - такой новорождённой весной мы с Прагой не общались с 1982 года, с моего последнего школьного класса. Вдруг она, много-много лет оборачивавшаяся ко мне то равнодушным летним лицом (лето – оно ведь такое: для всех и ни для кого, а Праге летом вообще все уже надоели), то грустным, сентиментальным, усталым осенним, - посмотрела на меня с такой крепко-кристалльной, прямой радостью, с таким молодым азартом и обещанием сразу-всего – что мне почему-то очень легко представилось то, что всерьёз не представлялось никогда: в этом городе у меня могло бы быть будущее.

Далеко не факт, что оно вышло бы «лучше» = содержательнее, счастливее, объёмнее, гуще того, что получилось в Москве. У меня была прекрасная жизнь, как сказал, оглядываясь на свою, Витгенштейн, куда более прекрасная, чем я смела ожидать. Тогда, пятнадцати лет, в начале пражской, прерывистой линии моей жизни, расставаясь с Москвой, как я думала, навсегда, я оплакивала в ней едва ли не прежде всего чрезвычайную, избыточную даже, многослойную и плотную содержательность жизни. Может быть, это было даже важнее оставляемых дома, уюта, человеческих связей: содержательность и в те поры, и позже была для меня критерием всего-всего-всего – включая самое витальность. За нею и вернулась, в ней и осталась.

Сомнительно, разумеется, что пражская жизнь уступает московской в содержательности, а то даже ещё, пожалуй, и превосходит её (впрочем, как сравнивать? – Для этого же надо быть в равной степени включённой в обе). Но это же надо было ещё уметь увидеть, а для этого – вжиться в пражскую жизнь, а для этого – не испытывать отторжения, чисто уже чувственного, от этой жизни, от основных её интонаций.

Многие вещи (в том числе – определяющие, особенно – определяющие) решаются на соматическом уровне, на уровне телесных реакций. У меня на нём и решились.

SAM_9150.JPG
Read more... )
yettergjart: (Default)
Говорили тут в одном ЖЖ о родине как о том, что решающим образом формирует (независимо, знамо дело, от места физического рождения, от этничности, от звуков языка на языке, их вкуса, веса, смысла, от государственного и идеологического устройства страны, в которой всё это происходило и происходит – и даже от времени воздействия, от его продолжительности. В Праге, на Ходове, мне достаточно было прожить в конце детства безотрывно год с небольшим, чтобы это место, тогда для меня мучительное, стало (собирающей и формирующей) матрицей и моделью осмысления много чего. Чем мучительней, тем вернее. Приятное скользит по поверхности – и ускальзывает себе. Мучительное вжигается, вплавляется, - не вынуть.) В общем, о степени географичности таких родин (которых, конечно же, в свете сказанного может быть несколько. И да, язык как формирующая среда – а он, несомненно, среда – умеет быть одной из них).

Мне иногда кажется (собственно, всегда и кажется), что на меня повлиял сам рельеф Воробьёвых гор, территория Университета, по которой в разных обстоятельствах, на разных этапах жизни, включая самые начальные, много хожено и в разговорах и молча, - в смысле общего чувства жизни. Повлиял прямолинейный размах этого пространства (в нём само слово «пространство» разворачивается с сильным хлопком, как большой парус, - и чувствуется его жёсткая, шершавая парусина), небо над ним, вид Лужников и Москвы со смотровой площадки – самим количеством неба и чувством мощного тела земли. Мне давно подозревается (скорее всего, ошибкой, - но это же моя ошибка, меня она и формирует, - на правах внутренней истины), что тот, кто как следует, прочувствованно стоял под этим небом, уже никогда не согласится внутри себя на мелкость, узость и ограниченность, всегда будет тосковать по крупному и тянуться к нему.

География ли это? География - крупнее, масштабнее, а тут - скорее топография, ландшафт.

Это – пространство требовательное, категоричное и щедрое, - дающее одним большим жестом всё бытие сразу: держи. И знает, что удержишь.

Иногда мне кажется, что именно под влиянием этого ландшафта, с его образом в качестве внутреннего стимула мне и по сей день хочется расти во все стороны – и быть прямой, смелой и сильной, как линии, его образовавшие – и крепко держащие его над небытием.

Read more... )
yettergjart: (az üvegen)
1984_афиша.jpg

1984. Афиша московских кинотеатров.

Я так всё это помню, что даже странно и не верится, что этого больше нет. Помню на запах и ощупь, вкупе с шероховатостью бумаги, с её влажной и складчатой свеженаклеенностью, с рельефом шрифта. С углом гаражей Красных домов, на котором у нас тоже такое висело. Я до сих пор вижу там эту афишу фантомным зрением, чувствую её фантомным чувством.

У прошлого - два особенно странных, мучительно-странных свойства: то, что оно действительно было, и то, что его больше нет. Не укладывается в голове ни то, ни другое.

Впрочем, жизнь и вообще-то не очень в ней укладывается, а когда укладывается - то это явное упрощение.

Жизнь укладывается только в одном-единственном, громадном, как крик, чувстве. Имени у него нет, потому что все имена меньше его.

De profundis clamavi ad Te, Domine.
yettergjart: (грустно отражается)
Будучи в РГБ, продолжила опыты и рефлексии.

Само присутствие книг внутренне выпрямляет, интенсифицирует, сообщает чувство значительности жизни, - о, не моей – жизни как таковой, - задаёт масштаб. Мнится, будто человек в таком месте, среди книг, не может быть (вполне) мелким, суетным, пустым: книги не дают. – Иллюзия-то оно, конечно, иллюзия, но характерно уже само её наличие, сама её, именно такой, возможность – и настоятельность её овладения душевным пространством.

Я бы там (в Большой Библиотеке) жила, да.

Библиотека – одно из верных, действенных средств быть счастливой просто так, по внеличным и надличным обстоятельствам. Это именно тот тип мест, где я чувствую себя совершенно разнузданно и остро счастливой: полнота бытия + обещание этой полноты и дальше, живой и чувственный, чувственно-убедительный и чувственно-сильный, опыт бесконечности.

Вполне возможно, в этом есть что-то родственное религиозному чувству – разве что без внутренних отсылок к трансцендентному.

Вот ещё, думается, почему интернет с его электронными книгами (которым не устаю радоваться, разве несколько в ином роде) никогда, как надеюсь, не вытеснит, не должен бы вытеснить библиотек как особого типа организации пространства и опыта: здесь, именно благодаря книгам, построенности вокруг них само место, его телесное переживание настраивает, тонизирует, структурирует человека. Это в некотором смысле незаменимый опыт.

Жизнь здесь не просто уловлена и концентрирована – чтобы прожигать – как тот самый луч той самой линзой, - ей здесь ещё, что важно, придана ясная, обозримая, «интеллигибельная» - и одновременно телесно проживаемая структура.

Меня двано уже отпустило то промучившее всю молодость чувство, что «какая я маленькая на фоне всего этого» и «всего этого мне никогда не прочитать». Счастье уже то, что я могу иметь к этому (ко множеству книг, к обилию – и уж не бесконечности ли? – смыслов) отношение – хотя бы просто стоять рядом с книжными полками, видеть обложки как указатели на смысловые области, - и что само присутствие этого в моей жизни увеличивает меня, - вернее, прямо по Льву Николаевичу, только одновременно: «раздувает» / увеличивает, удивляет и смиряет*.

Наверно, потому, что маленький, «обыкновенный» и большой человек есть в каждом. Разве что в разных пропорциях, да кто же их считал!?

*Толстой, как известно, говаривал, что знание «раздувает маленького, удивляет обыкновенного и смиряет великого человека».

ино ещё побредём )
yettergjart: (sunny reading)
Разгребала книжные пласты, ищучи книгу, о которой даже не помнила, есть она у меня или нет. (Помнила только внешний вид и отыскала вместо того её сестру по серии. Начало 90-х, забытая и очень памятная лавка «Интербук» у Исторички, в подземелье. Искомого издания, похоже, таки нет, хотя я пока не везде посмотрела, есть ещё три интересных шкафа.) Хлеще того, я её даже читала, но не помню, своя она была или чужая, ибо перечитано было и того и другого на незабвенном рубеже восьмидесятых-девяностых в нерационализируемом и дико-во-все-стороны-торчащем избытке. (Мораль о том, что культура, а, следственно, и возможность полноценного культурного участия – это форма и система связей [а заодно и чувство масштаба явлений, эдакий внутренний глазомер, хищный глазомер простого столяра], я себе уже не раз читывала, так что повторяться не будем. Да, чем дольше живу, тем больше источников смысла и интенсивности открываю в том куске жизни, переживавшемся как очень смутный, полный внутренних темнот [говорю же, прошлое – созревает]). Но отдаю себе отчёт и в том, что комками начитанное тогда - никакое не образование и не образованность, нет, конечно, - это всего лишь спроецированный на книги тяжёлый и слепой витальный избыток, тёмный эрос – того порядка эрос, что отвечает за отношения со всем мирозданием [но – со всем человеческим мусором, понятно: с жаждой самоутверждения, например, включая вполне мелкие амбиции типа желания производить впечатление и выглядеть гораздо интереснее, а ещё лучше того – значительнее, чем NN, QQ или ZZ; изживанием недостаточностей и уязвлёностей, и т.п.]. Это – такая боль, пережитая в книгах, в форме их чтения: библиоалгИя, алгобиблИя).

Ну, попутно ещё разные книжки, конечно, нашлись, но это даже не самое сильное.

Самое же потрясающее, что в старых книжных полках живы прежние запахи (не говоря о физической оболочке книг, фактуре и сообразной времени потёртости их переплётов, виде их страниц, форме их шрифтов). И вот они-то возвращают растерянному человеку всю, в мельчайших подробностях, включая забытые, - совокупность ушедшей жизни. Она вся оказывается СЕЙЧАС, между ней и тобой не обнаруживается никакой дистанции – прежняя беззащитность перед ней, и страннее всего – то, что время вообще существует.

Побывала я сегодня ещё и в Ленинке (это которая нынче РГБ), несгораемом ящике чего-только-не, - и получила (как ни удивительно) совершенно противоположный опыт: опыт приведения всего собственного существа в большой стройный порядок, спокойный, суровый, несуетный, просторный, - опыт вневременного. В Ленинке это было всегда. Библиотека – гигантское устройство по гармонизации человека ну пусть не с мировой культурой, но хотя бы с проекцией этой мировой культуры в культуру, родную и, так сказать, «соязычную» для этого человека; библиотека, особенно большая – это телесно переживаемый опыт универсальности. Она, прости Господи, космична. А библиотека домашняя, слепок с твоей хаотичной, будь она неладна, персональности и личной истории, окунает тебя с головой, как котёнка, в твои собственные темноты и провалы, надежды и иллюзии, в их режущие осколки.
Следы кошачьих в мировой культуре )
yettergjart: (ködben vagyunk)
Пожалуй, один из немногих компонентов лета, в котором я испытываю потребность и по которому даже скучаю – запах костра, горящего дерева и остывающего вечернего воздуха вокруг, - запах интенсивной распахнутости и, казалось бы, совершенно несовместимого с распахнутым пространством уюта. Его не хватает посреди зимы. Собственно, если чего-то мне и недостаёт из элементов внегородского существования – к которому я вообще-то нисколько не расположена – то именно и исключительно запахов, особенных состояний воздуха, и ничегошеньки больше (всё остальное внегородское меня скорее угнетает и отталкивает).

Наступит лето – будем дышать.
yettergjart: (Default)
И вот сижу и понимаю, насколько важно было – «энергетически», пластически, в смысле внутренней-то пластики – надышаться петербургским воздухом и насмотреться на петербургский свет (который – тоньше московского). Это само по себе очень раздвигает внутренние горизонты, выращивает лёгкие и глаза. Вот есть города, которые просто принимаешь к сведению, а есть и такие, которые прочитываются как интенсивное личное сообщение – такое, которое подлежит медленному внутреннему развёртыванию и, понятно, окончательным образом в слова не переводимо. Вот Питер как раз такой – понятно и то, что такие сообщения не обязаны быть ни всякий раз комфортными для слуха и глаза адресата, ни даже сразу и без остатка понятными. Понятно, что Питер - город жёсткий, сложный, закрытый (при всех-то распахнутых пространствах!), со многими напряжениями и внутренними порогами, - интровертский город, со многими масками – но этим и притягивает: сразу понимаешь, что так оно в его случае и должно быть. Ходя по городу, воображала себе мысль, что человеку русской культуры для внутреннего (динамического, трудного, неустойчивого – но всё-таки) равновесия необходимы два полюса, чтобы опираться на них: Москва и Петербург, в их великой, до противоположности и противоречия, разноустроенности и разноорганизованности. Обобщение, конечно, дерзкое, скорее всего не каждому носителю русской культуры такое надо. Но мне надо точно.

А о мощном сине-стальном цвете Невы, сильном, сильнее неба, недостижимом для московских вод, - уж и не говорю.
Read more... )
yettergjart: (Default)
Умудрилась тут подхватить нечто гриппообразное и под его влиянием практически всё воскресенье, вместо того, чтобы делать (мучительно-)Неотложное, проваляться в забытьи с температурою и просматриваньем захватывающих сновидений сюрреалистического характера. = Зато теперь знаю верный признак выздоровления, опережающий даже всякую его соматику. Болезнь (кого как, а меня – неизменно) заставляет чувствовать, а потому тут же и думать, что жизнь кончается, что я ни на что не гожусь ну и т.п., чего лучше не перечислять. = Едва только появляется жадность к жизни и противное всякому разуму, размашистое и ухватистое желание «всего» - можно быть уверенной, что выздоравливаешь.

На вечер Чейгина в «Покровских воротах», куда очень хотелось, наверное, всё-таки не стоит пока выбираться (а жаль отчаянно). Но хоть напишу что-нибудь из необходимого.
yettergjart: (sunny reading)
Думаю вот, что надо бы выделять какое-то время (ну хоть по дню в неделю) на исключительное (сказала бы даже: обязательное) чтение необязательного. Вот этого компонента осмысленной необязательности очень не хватает (в основном весь пар уходит в свисток обязательного). – Все работы по возделыванию себя и мира делятся, как известно, на углубляющие и расширяющие. Чтение необязательного, понятно, относится ко второму (с хорошим пониманием того, что во всяком расширении таки есть что-то безответственное, - запрограммированная, так сказать, безответственность: всегда слишком высока – уверенно стремится к ста процентам – вероятность, что далеко не всё из того, что ты включишь в расширяющуюся сферу своего внимания, ты сможешь как следует воспринять и освоить; что вообще если что и освоишь, то лишь [пренебрежимо]малую часть. Кто бы спорил, что углубление куда достойней, - а расширение лучше бы тихо и смиренно поставляло ему материал для переработки. НО.)

Собственно, потребность в чтении в собственном варианте чувствую очень родственной потребности в, например, еде или ходьбе – то есть, вещам, скорее предшествующим смыслу, дающим для него материал, чем составляющими его как таковой. Люблю этот процесс по резонам энергетическим, эмоциональным, чувственным, едва ли не физиологическим – как способ контакта с миром, взаимопроникновения с ним. А никак (увы?) не по смысловым или интеллектуальным, что глубоко вторично, если есть вообще: есть не всегда, - то есть, можно пьянеть от текста, не вполне или очень мало понимая, о чём там речь, «что хотел сказать автор» - с Лаптевым (беря наугад) часто так, да, собственно, и с самим Мандельштамом, - стихотворение, вообще кусок текста глотается, как кусок жизни, кусок огня, и жжёт изнутри.
yettergjart: из сообщества <lj comm="iconcreators"> (краски)
А иной раз для попадания в состояние счастья (= интенсивного переживания гармонии хоть с ближайшим участком мироздания) совершенно достаточно бывает – без выхода в хоть сколько-нибудь смысловые пласты - определённого цвета или сочетания цветов – увиденного всё равно где, хоть на мусорной, как это ни смешно, куче, ибо цвет – вещь совершенно самодостаточная и мало, если вообще, заботящаяся о своём субстрате.

Если говорить о сочетаниях, то практически безошибочно работает в этом качестве, например, сочетание оранжевого и фиолетового: ярко-оранжевого с насыщенным, глубоким фиолетовым.

Но это - счастье определённого рода: земное (заземляющее – замедляющее: гуще и медленнее делаешься ему в ответ), греющее, уютное, уворачивающее в свою тёплую полость (фиолетовый своей грустной нотой не даёт при этом забыть о пронзительной уязвимости всего сущего). Есть и другого рода – то, которое обозначают – практически воплощают – цвета и оттенки того участка спектра, что простирается от (пронзительной) границы между зелёным и бирюзовым – от аквамарина – через лазурь – через глубокий голубой - до кобальта (не получается не вздрагивать глубоко и благодарно в ответ самому уже слову «кобальт», которое редкостным образом, чего обычно со словами не бывает, совпадает собственной окраской с обозначаемым им цветом, только оно ещё и блестит, и влажное – как уличный булыжник после дождя). Это вот счастье – выводящее за пределы, освобождающее. Очень родственное (совершенно мне не свойственной) уверенности в бессмертии. (То самое, о чём «с детства он мне означал синеву иных начал» - вот и мне тоже, что заставляет подозревать в таком воздействии синего – антропологическую универсалию. Именно иных начал: тут есть обертон инаковости, - но не чуждой, а зовущей, внятной, адресованной инаковости.)

Чистая, казалось бы, физиология: воздействие на сетчатку глаза определённых раздражителей, даже без художественных претензий – но как действует.
yettergjart: (пойманный свет)
Залезла волею случая в итальянские фотографии уже, к сокрушённо-горькому изумлению моему, прошлого года – и мне не верится, что это было со мной. Это дальше и страннее, чем если бы приснилось. Это было лучше, чем могло быть – и чем, наверное, должно было быть. В общем – опыт невозможного.

И ещё думается о том, что всякое такое путешествие в другую жизнь – это событие отнюдь не в первую очередь смысловое, но главным образом, до исключительности – чувственное: чувственный захлёб, сенсорное обжорство, экстаз зрения, слуха, обоняния, осязания, вкуса – мир хочется заглотить всеми данными тебе органами чувств, чтобы он остался внутри и стал тобой, весь, весь, потом разберёмся. А интеллект в основном молчит в растерянности, ему слишком часто нечего тут сказать, он опрокидывается в дословесное детство – в котором пребывал когда-то, в начале жизни, когда новым было всё. То есть, можно сказать, что это – опыт инфантилизации. И даже примитивизации. И поверхностности: потому что именно поверхность жизни, вместе с любой её ерундой, хватаешь жадными охапками, а вглубь её, другой, чужой, незнакомо устроенной, чуждо наполненной, - просто не проникаешь.
yettergjart: (пойманный свет)
Ещё из римского, октябрьского – повосстанавливаем из блокнотных каракулей, пусть будет здесь, под рукой.

Римский октябрь в своей второй половине (и даже римский ранний ноябрь) похож на наш ранний сентябрь или даже на поздний август – на всё то, что для меня до сих пор – наверно, такое не проходит - пахнет (тревожным и обещающим) началом учебного года, а значит – собиранием сил из рассеянного летнего состояния, молодостью и её непременно спутницей – незащищённостью, пластичностью, открытостью (собранной открытостью! лучшее из мыслимых на земле состояний). Прагой и Будапештом (моими жизнеобразующими матрицами) – слаюыми подобиями, как я теперь понимаю, Больших Европейских городов, способными служить разве что их (больших европейских) репетициями, подготовками к ним (но это я «головой» знаю; для меня они всегда будут жгуче-, прожигающе-первичны). Рим – именно такой, Большой и Европейский; без подготовки он, пожалуй, может стать для внеримского, рассеянно-восточного человека и шоком; его много, и он концентрированный – даже здесь, в районе нашего обитания, который ещё не самый центр, а просто более-менее старый (судя по домам, застраивался он в основном в первой половине – середине XX века; для Рима – сущая ерунда, нежная юность, даже, пожалуй, - лепечущее детство) участок города. Просто живёшь в гуще такой нормальной, повседневной и бытовой итальянской жизни, и она очень живая – спокойно-живая, в ней большие внутренние объёмы и много воздуха (эдакая имманентная крупность). Она некоторым существенным образом непровинциальна: широко дышит.

(Может быть, это – единственная не-провинция среди всех городов и стран европйеского культурного круга: они все провинциальны по отношению к нему, он – центр их всех (совершенно неважно, осознаваемый или нет), точка их отсчёта. [А критерий центральности очень простой: густота и концентрированность бытия. Чем дальше от центра, тем – разреженнее.])

Воображалось: Рим тёмно-кирпичный, старо-медный, тяжёлый и тёмный, тесный и громоздкий. А он – золотой, золотистый, полный воздуха, света, открытый. Он кажется явлением скорее природы, чем культуры – огромный щедро и жадно развёрнутый, бархатистый подсолнух, чутко поворачивающийся на медленное солнце Бытия – которое для него в каком-то смысле всегда в зените, даже когда висит низко над горизонтом. Рим – город полудня. Он светится даже в темноте. Он тёплый, даже когда холодно.

Да, безусловно (это тот редкий случай, когда подтверждаются отроческие иллюзии, сохранившиеся у некоторых до седых волос), попадание в Рим (по крайней мере, для обитателя и выкормыша разреженных восточноевропейских окраин) – это несомненный акт взросления. – Рим – это глоток внутренней крупности (просто как формы, как объёма, предшествующего содержаниям – как возможности для содержаний, содержаниями его ещё предстоит заполнить [понятно, что можно и не суметь], – но уже сама крупность предлагаемого объёма – вызов к ним). Рим задаёт масштаб существования (не мышления и даже не чувствования – нет, крупнее, объёмнее: самого существования): просто показывает всем органам чувств (включая, разумеется, шестое) самое возможность такого масштаба. – Рим, конечно, - вызов, задание. – И угловатый московский вечный подросток невольно распрямляется в ответ вечному городу.

В Белграде, как не переставало чувствоваться там в самые солнечные моменты – горькая память. В Риме же памяти столько, что она превосходит всякую горечь. Слишком много накоплено – в таком количестве время точно переходит в иное качество: наверно, в качество вечности.

А жизнь тоже не может не перейти в какое-то иное качество – именно из-за накопленных объёмов. Очень возможно, что – в качество счастья, - которое, как известно, не что иное, как интенсивность и полнота жизни. Вот это – то самое, что есть тут, что в воздухе разлито: интенсивная, рыжая, охристая, округлая, избыточная, одновременно и размашистая и гармоничная (как так может быть?!) полнота жизни. Очень светлая и, рискну сказать (ну совсем не характерное и нелюбимое слово, а вот просится же на язык), оптимистичная полнота жизни. Рим – при всей гипермногоопытности – жизнелюб, в нём нет (по крайней мере, мне до сих пор не почувствовалось и не заметилось) трагизма и надрыва (любимой восточноевропейской забавы). Он как-то шире, крупнее и мощнее этого.

Перед Римом, таким всевозрастным, всякий, хотя бы и сорока семи пепельных лет, чувствует себя ребёнком, и ему хочется с этим городом, на его солнце – играть.
yettergjart: (зрит)
Вдруг поняла («накрыло пониманием»), что моё «плоховидение» - тоже ещё какая часть идентичности (подобно удобно стоптанным кроссовкам, как-то так, на свой единственный лад, себе «под лапу», стоптаны и глаза), - тип защиты от мира, выстраивание между собой и им оберегающей дистанции. Поэтому если вдруг надеть на нос правильно подогнанные по нынешнему состоянию зрения очки – да, видишь, конечно, хорошо (мне всё время кажется, что в таком видении есть что-то от родниковой воды: такой же опыт чистой, прохладно-точной ясности, который несколько «ломит» непривычные к такому глаза, как ледяная вода родника ломит зубы), но чувствуешь себя неожиданно беззащитной.
yettergjart: (пойманный свет)
Потери остро затачивают нас, как карандаши (чтобы тонкую линию, значит, проводили по лицу мироздания, а не жирные неряшливые штрихи). Срезают – ну не то что лишнее (далеко не факт; скорее уж напротив – скорее то, у чего было своё трудноотменимое место в жизни, иначе не будет ни больно, ни чувствительно – иначе какая же это потеря?), - они срезают то, что может быть срезано. И остаётся то, что, предположительно – не то что неуничтожимо (уничтожимо, есть основания подозревать, всё), но уничтожимо гораздо меньше. Ядро.

Имея сильные сомнения в посмертном существовании людей, вижу как ясный факт посмертное существование вещей. Они остаются как – изменённая ими - форма той жизни, в которой присутствовали, как след солнечного пятна под закрытыми веками, как оттиск печати. Оставляют за собой устойчивую совокупность связей, инерций, особенностей тела, эмоциональных движений, привычек своего обладателя, задают эдакую телесную (в пределе – экзистенциальную) оптику – которая продолжается и долго, долго после них. (А что, Read more... )
yettergjart: (плоды трудофф)
Италия прекрасна, осмыслена (самим уже своим существованием осмыслена! – а всё, что сверх того – тем более щедрый избыток) и насыщенна, и у нас её ещё много – на субботу-воскресенье мы собрались шляться по Неаполю, - и в общем, будь здесь у меня какое-нибудь Большое Дело, запросто можно было бы и не уезжать! :-)), и чувственная компонента человека радуется тут сама себе и бытию на каждом шагу (сейчас за моей спиной на столе гостиничного номера лежит батон римского хлеба - и тааааак пахнет!). Но уже очень не хватает собственного, в стопках русских книг, письменного угла как компонента жизни и постоянной, «фоновой» (навязчивой, да) работы как её основы. Очень хочется вкопаться в тексты до неотличимости от них – нет, Италия не может надоесть, но без текстовой компоненты жизнь не чувствует себя в полной мере самой собой.
yettergjart: очень внутренняя сущность (выглядывает)
Как уютно мёрзнуть дома. Дома даже это – не отчуждение от пространства, а единение с ним.

Происходит же возвращение не просто в собственные стены, хотя бы и с памятью – но именно в другую, этими «стенами» и их обстоятельствами заданную телесность: к собственным тесно обжитым движениям, тактильным ощущениям, навыкам (актуальным только здесь и более, по большому счёту, нигде) – форму которых принимают, путями которых ходят – и иной формы, иных путей у них нет – движения душевные и умственные. Овладеваешь всем этим заново с некоторым оттенком удивления: оно уже успело забыться, отбиться от рук и в самые первые мгновения чувствуется чуточку чужим, обретает привкус открытия (с таким именно удивлением я заметила, что «забыла» пальцами клавиатуру собственного компьютера – от ноутбука другие тактильные ощущения, которые за почти двадцать дней уже обжились до самоочевидности, до статуса неотменимой принадлежности тела).

Сладко восстанавливать себя: это отчётливо переживается как возвращение из хаоса (чужое всегда в той или иной степени хаотично) если и не к гармонии, то к космосу – как к живому, небезразличному к тебе – чуткому к тебе - порядку.

В этом заново-обретении тела есть что-то от воскресения из мёртвых. Если оно, предположительно, как-то происходит, то наверняка похожим образом.
yettergjart: (заморозки)
Чем бы она ни была (и где бы ни встречалась – хоть в отражении неба в луже), есть признак, по которому она узнаётся едва ли не безошибочно, ещё до понимания: особая, охватывающая всё психосоматическое существо смотрящего дрожь (я бы сказала: «покалывающая дрожь»), собирающая всё это существо в цельность – этот последний пункт очень важен. (Страх, например, этого не делает, хотя своя дрожь ему тоже сопутствует.) Дрожь узнавания и внутренняя вытянутость ей навстречу.
yettergjart: (tea)
Если когда-то и веришь (не головой, а всей полнотой непосредственного переживания) в свои силы, (прежде всего, внутренние) возможности и даже в наличие у себя какого-то жизнеспособного будущего, - то это бывает исключительно в четвёртом часу ночи и длится до рассвета / по крайней мере, до того момента, как, ничего не поделаешь, надо, отправляешься спать. Ради таких минут, наполненных равномерным и сильным внутренним светом, стОит претерпевать день, честное слово.

В организме, что-ли, что-то такое выделяется (причём именно в это время) – что-то очень родственное «гормону радости», тоже небось эндорфин какой-нибудь. Только я бы его назвала – по формируемой внутренней картине - скорее «гормоном смысла».
yettergjart: (грустно отражается)
Насколько же счастливее, сильнее, глубже и чище живётся в дождь, чем в жару. Это прямо-таки другое экзистенциальное состояние.

Дождь и прохлада проявляют человека, как переводную картинку: он медленно и доверчиво проступает на собственную поверхность, идёт миру навстречу – и обретает (в ответ ему) глубину.

Освобождающая сила дождя очень родственна освобождающей силе вечера (и ночи).

Вообще, я бы сказала, прохлада делает человека более возможным - в жаре всегда есть что-то от невозможности, от остановки человеческого.
yettergjart: (летим!!!)
В этом году в Прагу мне не поехать – денег мало, времени мало, а повидать кое-что в мире хочется, пока деньги и время вообще есть, ни того, ни другого может не стать в любой момент, - но тоскую по ней. Мне её не хватает как особого химического (о, досмыслового!) компонента в крови, особенной, всегда немного июньской и летучей, лёгкости, посещающей на чешской земле московского тяжеловесного человека – очень странной для сорокашестилетнего, опрокидывающей в молодость, в безвозрастность, в человечность-вообще. В Чехии отлетаешь от земли, как шарик, почти ничего не держит, хорошо, когда есть за что зацепиться (ну, у меня один гвоздик там есть). В Чехии, родной-чужой, родной-незнакомой стране* этот самый московский, медленный, набрякший своей влажной Москвой человек существует немного за вычетом самого себя – московских подробностей, московских скрипучих обстоятельств, - существует почти в посмертии, как душа без тела, как чистый замысел самого себя, чистая схема (порождающее и держащее условие всего остального).

Но с другой стороны, разве можно в такой летучей лёгкости жить? – нет, никак. Её можно только сновидеть, хоть бы и наяву; и – только временно. Жизнь – она медленная, тягучая, плотная, мешающая. Она лепится из густого вязкого материала. Чувствуешь – всегда через сопротивление. Вещество московского бытия оказывает это сопротивление верно и постоянно.

*(невозможно не признать родной страну интенсивного становления, а прожитый мной там и навсегда там оставшийся конец детства стоит признать одним из моих самых интенсивных времён – и нет прав и оснований считать её своей, поскольку, пожалуй, ни одно из усвоенных там содержаний не было содержанием чешской жизни и с чехами меня не объединило. Кроме разве вкусовых пристрастий к кнедликам и к утятине с тушёной капустой :-) – Прага – мой внутренний, «конституциональный» парадокс, один из.)

Кстати, почему-то очень похожее чувство полёта вошло в мои кости да так там и осталось (настойчиво отсылая к, должно быть, пращурам-птеродактилям) в устойчивой, даже, может быть, нерасторжимой связи с венецианской лагуной - требующей (от человека – в качестве модуса существования) почему-то не плавания, но полёта и лёгкости, ветра и воздуха, прозрачности и вечности.
yettergjart: (az üvegen)
Организм – психосоматический, т.е. включающий душевную, эмоциональную и т.п. компоненты телесности – прекрасное оптическое средство.

Каждое из психосоматических состояний даёт нам увидеть и прочувствовать мир и самих себя с таких сторон, которые в других состояниях не видны или видны хуже.

Своим разнообразием и изменчивостью человек хоть отчасти компенсирует свою ограниченность и конечность.
yettergjart: (копает)
А ещё большое (в т.ч. неконструктивно- и преувеличенно-большое) количество (разумеется, невыполняемых: разве в таком-то количестве сразу выполнишь?) обязанностей нужно для поддержания в организме должного уровня тревожности: это тонизирует. Обостряет чувство жизни - и даже уточняет его.
yettergjart: (Default)
В таких ситуациях, как сейчас, особенно важным и насыщенным смыслами, смысловыми ресурсами, вообще – витальным потенциалом – чувствуется всё, что не сводится к политике и социальным обстоятельствам, особенно – то, что не имеет к этому никакого отношения. (Впрочем, вне ситуаций политического обострения это вообще единственное, что меня занимает.)

Правда, это кажется мне эскапистской позицией, а её, в свою очередь, чувствуется очень трудным внутренне принять – упорно чувствуется, будто в уходе в частную жизнь и возделывании своего сада таки есть что-то фундаментально недостаточное (даже при всех соображениях, что этого – возделывания вменённого мне в обязанность своего – никто лучше меня не сделает и вообще не сделает никто, кроме меня).

Грубо говоря, стыдно не идти и не жертвовать собой (под те самые дубинки), даже понимая всю обречённость этого предполагаемого самопожертвования, всю максимальную нечёткость и наивнейшую обобщённость собственных возможных ответов на вопрос «ради чего». Просто физически чувствуется, что это было бы достойней. Этика (включая «интеллигентские иллюзии») – вещь соматическая, проникающая в состав организма, придающая ему форму. Просто начинаешь плохо чувствовать себя в собственной шкуре, когда, по собственным представлениям, делаешь «не то». И логика здесь ни при чём или очень мало при чём, здесь вступают в действие другие силы.

Точнее всего, я думаю так: обе позиции, оба выбора по-своему неполны и уязвимы, но выбирать стоило бы ту неполноту и уязвимость, которая достойнее (независимо от степени её гибельности – а может быть, как раз вследствие этой степени).
yettergjart: (ködben vagyunk)
Еда – способ п(р)очувствовать мир, вступить с ним в контакт, прочувствовать эмоциональные оттенки этого взаимодействия, присвоить мир на ближайших к себе участках – сделать его, попросту, частью себя (вернее даже, многообразная совокупность таких способов, ибо чувство селёдки и чувство, допустим, морковного пирога – это решительно разные вещи). Поэтому человек, задумавший, допустим, похудеть и исключить для этой цели из своего обихода многие гастрономические обыкновения, - должен, чтобы не чувствовать себя обеднённым, с редуцированной палитрой чувств, - перестроить всю свою систему чувственности, перенести центры тяжести с вкусового осязания мира – в иные области. В проектах похудения, собственно, это самое трудное: чувство острой не соматической даже – эмоциональной недостаточности. Надо задумываться о способах компенсации, хотя бы и гипер-.
yettergjart: (Default)
Вдруг подумалось о том, что характер шрифта в книге, его сугубо формальные, эстетические особенности – тоже момент диалога (книги / текста) с читателем, и очень многое определяющий. Шрифт задаёт тон восприятию, направляет его – в избыточной, я бы сказала, степени. В этом смысле при чтении с электронного ридера (где всё, по идее, – одним шрифтом, да ещё тем, который сама же и выбираешь) текст – более самоценен, а читатель – более свободен. Я бы даже рискнула сказать, что – при уменьшении количества «телесных» характеристик текста – процесс чтения делается, хм, хм – несколько более духовным :-)
yettergjart: (летим!!!)
...а свобода - это просто количество вдыхаемого воздуха: где человек вдыхает больше всего воздуха, там он более всего и свободен.
yettergjart: (счастие)
Вдруг подумала о том, какие тексты мне нравятся – ещё, пожалуй, прежде смысла их: те, от которых – от самой плоти которых, звукописи, ритмики, лексики – возникает чувство их насыщенности кислородом.

ps Кстати, к переживаемым обстоятельствам относится точно то же самое.
yettergjart: (toll)
Интересно, что на клетчатой бумаге таки раскованнее (хотя и непоследовательнее) думается – в конечном счёте ощутимо продуктивнее (и даже нетривиальнее), чем на линованной. – Сама клетчатость как подоснова мысли растормаживает и провоцирует на многонаправленность и многовариантность.

***

Не говоря уж о том, что само вождение ручкой / карандашом по бумаге прямо соматически возвращает в ученичество и студенчество – в состояния, переполненные потенциальным, силами, пластичностью, расширением во все стороны – в начало жизни. Рукописание – это ежедневное и многократное упражнение в молодости и свежести восприятия.

April 2019

S M T W T F S
 1 2 3 45 6
7 8 9 10 11 12 13
14 15 16 17 18 19 20
21222324252627
282930    

Syndicate

RSS Atom

Most Popular Tags

Page Summary

Style Credit

Expand Cut Tags

No cut tags
Page generated Apr. 21st, 2019 03:11 am
Powered by Dreamwidth Studios