yettergjart: (Default)
К старости приходишь к какому-то дурацкому, некритичному всеоправданию. – Видимо, есть как минимум две категории (неадекватных) старичков – адекватных оставляем сейчас в стороне, я не из их числа: капризно-ворчливо-раздражённых и сентиментально-восторженных. Скорее всего, я буду чем-то вторым, хотя не исключено, что первое – это просто следующая стадия. (Для сентиментальной восторженности надо всё-таки иметь сильные защитные механизмы, а силы с годами нас покидают.)

Теряя бытие, ускользающее из твоих рук, думаешь: будь благословенно всё уже потому только, что оно было.

А может быть, это такая персональная магия (самообман, как уж не всякая ли персональная магия?): думаешь – вот буду я им всем, уходящим, восхищаться и умиляться, - глядишь, оно сжалится и, хотя бы из благодарности, меня не покинет.
yettergjart: (Default)
Вот и сгорел почти март.

Уже хочется (ещё не чувствуется в полной мере возможным, но уже хочется) жить просто так, ради самого процесса, смаковать бытие. Это привилегия старости, как и детства.

Вхожу в сумеречную зону жизни.

Как и во всякой сумеречной зоне, в ней снятся сны наяву – огромные, размером во всю миновавшую жизнь.

Открыть дверь старости: чтобы она не ломилась в запертую, в подпираемую шкафом. Всё равно ведь вломится, только насилия будет больше: и над собой, и над нею, и над естеством и плотью вещей.

А надо бы со всем этим – со всеми этими участниками диалога-борьбы – как-то договариваться. Чтобы хотя бы слышать друг друга. Ну и – друг друга не травмировать. Мало нам, что-ли, других травмирующих факторов.

Приближающийся к своему концу человек постепенно делается всё прозрачнее: сквозь него проступает его будущее отсутствие, жизнь после него – как сквозила в некрепком ещё младенчестве жизнь до него, - всё более пренебрежимо-мало то, что их разделяет - и в конце концов они смыкаются.
yettergjart: (Default)
Ничего нет слаще домашней одинокой работы и мечтания о недоступном мире. Доступность мира, схлопывание дистанций снижает, упрощает, профанирует его.

Вообще, самое сладкое в событиях ли, в работе – приготовления к ним да воспоминания о них

(молодость да старость всякого дела, ранняя его весна и всё более поздняя осень. Внешняя его, по сути, оболочка. Самое крепкое. А зрелость-сердцевина – промелькнёт театрального капора пеной).

(В работе приготовительная стадия точно сладка, она даже терапевтична: снижает страх перед предстоящей работой, заговаривает зубы чувству неминуемого бессилия перед нею. Да, наверное, и детство с молодостью делают то же самое – очаровывая нас миром вопреки и параллельно всем страхам перед ним, делая мир не просто выносимым и приемлемым, но, пуще того, страстно желаемым). Но воспоминания, конечно, слаще, потому что случаются – созревают, разворачиваются – тогда, когда событие уже отпускает нас на волю.

Это сладко (и насыщено жизнью, сильной, сложнодифференцированной!) настолько, что впору поддаться соблазну думать – вот бы проживать события сразу в статусе и модусе воспоминания, минуя их «актуальную» (припирающую человека к стенке) стадию.

Ну, или проскакивать её поскорее, претерпевая, как неизбежное зло.

(Сколь же сладка, подумаешь, в таком случае старость, когда в статусе воспоминания оказывается вся жизнь.)

Даже оплакивание утраченного, осмелюсь признаться, - сладко. (Именно потому, что, будучи утрачено, оно ничего от нас не требует. Оставляет на свободе, свободе, свободе.)

И всё это, заметим, - сладости неприсутствия, неучастия, непринадлежности.

И некому молвить: из табора улицы тёмной…
yettergjart: (Default)
(она же не обо мне, я тут не более чем материал для наблюдения, - она об одном из вариантов ухода в старость) –

этика (и аксиология) достижений и результатов (неминуемо уходящих, оставляющих нас позади) сменяется в моей голове этикою (и аксиологией) состояний (собственных, остающихся с тобой в любом случае, даже когда миновали, - остающихся в памяти, прошлое не проходит, оно накапливается). Любые же результаты предсталяются только инструментами их достижения и регулирования.

Конечно, с этим связано и важнейшее внутреннее этическое требование старости: не загромождать собой мир. Оставлять миру всё больше и больше не занятого тобой пространства.

(С другой стороны, выделывание результатов, выгонка себя, вещества собственной жизни в эти состояния тоже ведь способ освободиться от себя, один из способов. Выгнать себя в эти результаты совсем, без остатка – и остаться чистой точкой наблюдения. Пока не исчезнет и она.)
yettergjart: (Default)
Со старением ровесников, с собственным старением перерождается ткань бытия.

Но теперь, теперь только я понимаю всей собой – не головой, а вообще всем, опережая голову – что старость, выпутанность, насколько возможно, из социальных уз, существование после самой себя – это огромный выдох, возможность быть самой собой в чистом виде, помимо всех (или большинства) надиктованных социумом условностей, ничего никому не доказывая. Уже можно не утверждать «себя» во множестве её суетных, надуманных, исторически преходящих определений. Уже можно себя отрицать, не замечать, что угодно, - останется – пока будет оставаться – самое существенное.

И это так велико, что мудрено ли, что и плату спрашивают соответствующую. Такое возможно только перед лицом небытия.

Удивительно, насколько в молодости (которая вся так помнится, так живо и подробно, будто она – ещё чувственная реальность, будто она здесь-и-сейчас) этого не знаешь.
yettergjart: (Default)
Конечно, с возрастом отделяешься от себя, оставляешь себя позади. И смотришь на себя, разумеется, всё более извне. И даже оглядываться хочется всё меньше.

А ещё понимание собственной нескладности, неудачности, неполноты своей человечности, оказывается, счастливо примиряет с собственной смертностью, - делает её, невместимую, более вместимой, неприемлемую – более приемлемой (и даже, что совсем немыслимо, - необходимой). Вот была бы я, думаешь, хороша, умна, гармонична, делала бы людей счастливыми (что угодно поставить в этот прекрасный ряд из списка неимеющегося, а хоть бы и весь его) – жалко было бы такую замечательную меня. А так – смахнёт Господь мокрой тряпкой с аспидной доски это неловко написанное слово, спотыкновение божественного Его грифеля – и мир станет, пожалуй, даже лучше.
yettergjart: (Default)
Поскольку и сделанное уходит, и несделанное уходит, - в конце концов они уравниваются в статусе, да наконец и в самой сущности, - сливаются до неразличимости. Причём гораздо быстрее, чем может показаться.

Это – тоже освобождение от биографии и от сопутствующих ей амбиций, да.
yettergjart: (Default)
Накапливать присутствие – внутри себя. Не растрачивать его направо и налево.

Возрастные стадии отличаются, помимо многого прочего, ещё и соотношением (само)накопления и (само)растраты, - причём, может быть, и внутренней структурой этих действий (этих модусов поведения). В молодости (вообще – на восходящей стадии жизни, она не тождественна молодости, не сводится к ней), тратя себя, себя наращиваешь. На нисходящей стадии – уже нет.

Наверное, это огрубление, что-то всё-таки приобретается (в смысле глубины существования, чего ж ещё, ради него всё), но – такова тенденция.
yettergjart: (Default)
…и пуще всего прочего: кажется уже, будто, когда никуда не хожу и ничего не происходит – это-то и есть самое настоящее, а когда хожу и происходит – это всё спектакль и декорации, декорации и спектакль.

Разумеется, знаю, что на самом деле всё - настоящее (да, даже имитация, потому уже, что из настоящего материала сделана, настоящими усилиями создаётся), что «нет пустой породы». Но это знается головой (которая, как известно, занимает в человеке не так уж много места), об этом приходится себе напоминать, возвращать себя к этому усилием. – А чувствуется именно так.

И наконец-то – в соответствие такому чувству – поздняя, глубокая, тонко вылепленная, виртуозно выкрашенная осень: пепел и уголь, серебро и медь, - осень, которой ничего от человека не надо, которая ничего от него не требует, оставляет его в глубоком, как осень, покое. Наедине с (прочными, шершавыми, серо-асфальтового надёжного цвета) основами бытия.

Краски – обман. Легко наносятся, легко стираются. Бытие – оно вот такое.
yettergjart: (заморозки)
Детство (особенно дошкольное) и старость – время до и после активной социальности - родственны до совпадения ещё и тем, что – в отличие от, условно говоря, «взрослого», выполняющего функции и играющего роли, - и ребёнок, и старик существуют просто так, ради самого существования – и это страшно важно. Ребёнок растёт именно за счёт этого просто-существования, его силами и тайными соками (социализацией – уже потом, на втором шаге; просто-существование – даже не фундамент, а почва, без которой фундаменту не на чем будет держаться), старик, вернувшись к нему, растёт за его счёт к небытию, становится постепенно чистой свободой, конечной формой которой, конечно, будет свобода от самого себя. Он именно растёт к этому. Мир тяготит, сковывает, как некогда тяготила и сковывала материнская утроба, даже если в нём и в ней было хорошо (цепляться за него, удерживаться в нём – совершенно ведь то же, что удерживаться в утробе, отбыв в ней свои девять месяцев. И чем лучше ты в ней удерживался – тем вернее, правильнее, точнее выйдешь). Понятно, что это не исключает, не уничтожает любви к миру (даже и страстной – при освобождении-то от страстей), - хотя движения отталкивания, выталкивания, растождествления – создаёт.

Старость – детство небытия. Тихое созревание его.

Поэтому, да, общаться хочется всё меньше (при всём понимании ценности этого, - говорю же, не отменяет), выпускать из рук необязательные обязанности хочется всё больше (роли и фунцкии – держат), всё больше хочется оставлять между делом и делом большие охапки воздуха, пустого, ничем не загромождённого временнОго пространства, чистого бытия, - граница между которым и чистым небытием всё тоньше и тоньше. Её всё более нет.
yettergjart: (Default)
Как в молодости – не просто даже хотелось, но чувствовалось страшно, определяюще важным, чтобы что-то непременно происходило и менялось, и получать «впечатления»

(которые считались априори выращивающими, укрупняющими, - в конечном счёте, почему-то непременно улучшающими меня, хотя понятно, что этого ещё ничто не доказало, как, впрочем, и того, что лучше быть как можно крупнее, чем мелким, - не будь мелкого, крупность крупного не была бы ни видна, ни понятна, - у нас, мелких, важная функция в бытии, но то отдельный разговор),

так теперь драгоценным кажется каждый момент, в который ничего не происходит, в котором жизнь, не раздираемая «впечатлениями», «переменами» и «событиями», остаётся наедине с самой собой и чувствует собственные корни. И смакует это чувство.

Отсутствие «событий» и «происшествий» - основа жизни. Всё же, что «происходит» - (хрупкая) настройка над ней и может быть легко сметено.

Не говоря уж о том, что жизнь – событие сама по себе. Настолько (большое и значительное), что ничего другого ей по большому счёту не нужно, - все добавления по большому счёту ничего не меняют.

(Да, да, я отдаю себе отчёт в том, что развитие такого восприятия прямо связано с убыванием всякого рода ресурсов, включая исчерпание времени жизни. Молодые так чувствовать не должны, у них другие стадиальные задачи; они работают над развитием других областей общекультурной оптики.)

Во всяком случае, внимание ощутимо смещается с «фигур» к «фону»: с фигур-событий к фону-основе, к фактуре и подробностям этой основы, ко всему тому, что прежде (в начале жизни, - давно!) мнилось не просто незначительным, а даже незаметным. – А от «фигур» хочется попросту отводить глаза.

(Надо ли говорить, что «прокрастинации», оттягивание необходимого, упрямое растягивание бессобытийных участков между событиями для того и нужны, чтобы в жизни было больше бессобытийного, то есть настоящего. – Это, если угодно, протест, и не такой уж бессознательный, против засилия «активности» и «событий».)
yettergjart: (Default)
Теперь-то понимаю, как спасительна, как благотворна ограниченность, узость (особенно – жёсткая!) границ, канализированность и концентрированность в них внимания, усилий, энергии, вещества жизни вообще. Как она – по крайней мере, потенциально – плодотворна. Миф постоянного расширения и роста (в той мере, в какой речь не идёт о личностях с исключительным потенциалом; в моём случае она об этом, конечно, не идёт) надрывает силы человека, стремление этому мифу соответствовать – верный путь к нервному (а то и физическому) срыву. Зрелость-мудрость – среди многого прочего не что иное, как умение ставить себе границы, принимать эти границы, вписываться в них, работать с ними, знать или, в крайнем случае, чувствовать собственную меру. – Бунт против границ и ограничений, неминуемый в юности (эту программу тоже надо отработать; кто не отработал – не добрал до полноты человечности) тоже нужен, в конечном счёте, затем, чтобы понять, как эти границы проходят, насколько они пересекаемы или растяжимы. Такой бунт, собственно, исследовательское предприятие. – Далее следует ещё одно предприятие, не менее исследовательское: разведывание того. насколько эти границы обживаемы (в том числе – расширяемы изнутри, - насколько можно и нужно оттуда вглубь и вверх), что возможно сделать, оставаясь в их пределах. И это – работа виртуозная и ювелирная, не менее, если не более, сложная, чем бунт, расширение, экспансия, перманентная новизна и наращивание достижений.

Уж о том и не говоря, что никакому росту и расширению (в модусе углубления) всё это нисколько не противоречит.
yettergjart: (Default)
Прошло время собирания жизни, наработки материала для неё, вещества её

(в молодости ведь, и когда растрачиваешь, - всё равно собираешь: всё в копилку, всё в рост, всякое лыко в строку, даже если поймёшь это лет через двадцать-тридцать. Вот и правильно, и не надо сразу понимать, это сужает, - надо дать себе свободу непонимания. Тем больше будет пониманию пространства, чтобы развернуться).

Настало время растрачивать накопленное. Транжирить его.

Чтобы ничего не осталось.

Стремление что бы то ни было оставить после себя, сама потребность в этом – несвобода.
yettergjart: (Default)
Старость хороша ещё и тем, что открываются - внимательному, конечно, взору - огромные пространства за пределами (окаянных) женско-мужских отношений, которыми, в их тупиковости и невозможности, истоптаны были и начало жизни, и её середина.

Может быть (очень вероятно), за пределами человеческих отношений вообще.

Только ты и мир – мир и ты, постепенно расчеловечивающийся.

Старость – расчеловечивание, которое проходит через стадию «всечеловечности», - или, что вернее, через иллюзию её: постепенно теряешь все свои человеческие признаки и координаты: пол и гендер, социальные функции, человеческие связи. Всё это отшелушивается – остаёшься «человеком вообще». Остаётся какое-то ядро – та самая неизменная, всему предшествующая, ни с чем не совпадающая точка восприятия, что была схвачена и узнана – осознана? – впервые в детском саду декабрьским утром 1969 года. – Потом, конечно (что самое странное), исчезнет и она. – А до тех пор – процесс растождествления, сложный, многоуровневый, где мучительный, где сладостный, где мучительный и сладостный одновременно.

Старость, старение – захватывающее приключение, да.

Причём ради этого приключения нет даже никакой нужды выходить за пределы своих четырёх стен – всё равно самое интересное, захватывающее, самое существенное, касающееся вот прямо лично тебя, - с тобой случится. Ты ничего не упустишь, никуда не опоздаешь.
yettergjart: (Default)
«Моё» - всегда самообман и морок. В любом «моём» уже есть свёрнутая, готовая развернуться дистанция между ним и нами, и само обозначение «моё» - это обозначение её свёрнутости. Напряжённой, готовой (в любую, в общем-то, минуту) перестать быть.

Поэтому всё, всё – предмет удивления и тоски, вечной неудовлетворяемой тяги, вечного несовпадения. Любое обладание иллюзорно, сквозит небытием.

Старость – это когда зазоров с таким сквозняком становится всё больше и больше, или когда чувствуются они всё острее и острее. Материя (персонального) бытия истончается, становится снова всё более прозрачной, как в детстве (в котором, наоборот, - крепла и оплотневала), - истончается, чтобы однажды, наконец, прорваться.

И в этот прорыв освобождённо хлынет всё то, что неизмеримо больше нас и чему до нас нет никакого дела.

«Ничего нету здесь моего.
Даже воздуха, гаснущей тверди.
Ни воды, ни земли – ничего
моего. Кроме Бога и смерти.»

(Олег Юрьев)
yettergjart: (заморозки)
С приближением старости всё прозрачнее делается жизнь: всё больше просвечивает сквозь неё то, что останется после неё (всё-даже-ветхие-скворешни [но какой оглушительный весенний шум, свист и гам в этих скворешнях из цитаты! Ну и что, что не про нас, ну и что.]). Жизнь всё меньше это застилает, чтобы превратиться в конце концов в осеннюю паутинку да и улететь.

Удивительно, как медленно, как терпеливо работают в человеке силы убывания, как – не хуже роста, с которым они, конечно же, в родстве – они выстилают дорогу будущему уходу, готовят нас к нему. Как они культивируют множество – предназначенных уничтожению с нами вместе – замечательных свойств и умений: благодарность, смирение, внимание… Как тонко настраивают человека. Казалось бы, ну зачем, небытие и так примет, ему всё равно, готов ты или нет. А оно (убывание), ишь, как старается, как выкрашивает тонкими осенними красками, чуткими осенними кисточками то, что потом всё равно будет выброшено. Как драгоценно-избыточна в нас его работа.
yettergjart: (Default)
Это не совсем правда, что жизнь стареющего человека всё меньше состоит из настоящего и всё больше – из прошлого. Она из них, конечно, состоит, но как-то так, что её настоящее – разбухает. Оно всё больше и больше, всё подробнее и подробнее пропитывается прошлым, как бы комментируется им, - получает, так сказать, гиперкомментированность, обретает избыток контекста и подтекста. Но это всё - настоящее: живое, большое, перенасыщенное самим собой. Оно утрачивает сиюминутность и становится всем. Оно всё - сейчас.

Зато от будущего – от химеры будущего, от его морока и (само)обмана, от будущего как зоны неопределённости и тревог, от будущего как предмета усилий (толща которого, которых – этих непредставимых, неотменимых усилий так давила в юности) – мы всё более свободны.

(И кто бы сомневался в том, что у слова «настоящее» - зелёный цвет, - пасмурно-зелёный, холодно-зелёный, древесно-зелёный, совсем как у челюскинского воздуха зелёной-зелёной, глубокой середины семидесятых?)
yettergjart: (Default)
Всё больше у меня дорогих мёртвых.

Теперь я на собственном примере, на конкретном и мясистом, так сказать, материале вижу, а не только отвлечённо воображаю, как к старости человек всё больше перемещается в область воображения и памяти, памяти и воображения.

Мне даже не кажется, что это – по крайней мере, на начальных этапах – означает убывание витальности со всеми её неразумными избытками. Просто она, подобно всему, всему, тоже уходит внутрь.

Человек перемещается внутрь – весь. Пока – для внешнего взгляда – не исчезает вовсе.

Он не исчез, он где-то внутри.

И внешнее – как сырьё для самого себя - ему поэтому совсем не нужно.
yettergjart: (Default)
Пока живы друзья юности, мы молоды уж хотя бы потому, что сохраняется сам воздух начала жизни, что молодость остаётся актуальной как не просто память, но память живая, действенная, бесконечный (мнится) источник образцов поведения, которых и припоминать не надо: вот они все под рукой. Друзья юности, пока живы, подтверждают и сохраняют нас молодыми.

Теперь приходится учиться быть старой, жить в формате прощания, - не умею, конечно (и учиться-то не умею!), и не хочу уметь, что, разумеется, самообман.

Бесконечность кончается – не переставая в воспоминании, ещё на кончиках живого чувства быть совершенно бесконечной.
yettergjart: (sunny reading)
(книжных, каких же ещё)

Вообще-то, конечно, стоило бы (мне) так построить свою жизнь, чтобы чтение = заполнение и проработка себя текстами и мыслями тех, кто куда более меня достоин писать тексты и думать мысли (мой удел – мысли, скорее, чувствовать; но это я замечаю совсем уж на полях) занимало в ней основную часть времени, усилий и внимания, а писание – часть совсем небольшую. Да, меня ещё прежде потребности в гонорарах гложет и честолюбие (выговориться-самоутвердиться), и желание хоть как-то примазаться к существованию и судьбе книг и авторов, которые меня волнуют, и ещё пуще его – жажда иллюзии бессмертия и иллюзии порядка-из-хаоса (основные стимулы писания – именно эти иллюзии). Но мир текстов так огромен, так насыщен и осмыслен, что единственно достойная позиция по отношению к нему – внимательное, старатальное, смиренное, благодарное впускание его в себя. О критичности и проблематизации (так занимавших меня в начале жизни) мне что-то и не думается в этом контексте вообще, даже удивительно; приходится себе о них усилием напоминать, и напоминается что-то без всякого энтузиазма. Старость, конечно, не всегда и не обязательно смиреннее молодости, но в моём случае получилось именно так: моей старости хочется свернуться (как в гигантскую, многовтягивающую воронку) в совершенно младенческое какое-то внимание – как будто предстоит большой рост, и надо запасаться материалом. А для чего же ещё?..

Я совершенно не сомневаюсь, что лучший способ прочитать книгу – это написать о ней (и горько завидую тем, кто может действительно хорошо это делать). Но всё больше, всё упрямее кажется, что если (мне) и написать – то максимум в формате дневника, внутренней письменной речи. А полнее всего, точнее всего, объёмнее и вместительнее всего – молчать.
yettergjart: (заморозки)
По счастию, старость тащит за собой, в себе столько запасов молодости (такой подробной памяти о начале, что, по существу, - самого начала), внутренней яркости, внутреннего движения и света (какой-нибудь июнь 1982-го до сих пор трепещет не в памяти даже, а в живом ощущении, как пронизанный солнцем свежеразвернувшийся лист, со всеми прожилками, - это не «тогда», это просто другое «сейчас»), - что этого действительно хватит на всё время угасания, на всю длину потёмок.

Запасавшись молодостью всю жизнь, теперь мы тратим её – и наверняка не растратим до конца, потому что её было очень много.

Старость – это интересное открытие границ, ограничений и ограниченностей своего «я» и (на втором шаге, конечно) принятие их (то самое «знание+осознание его ограничений», которое, по не помню откуда прицепившемуся ко мне определению, означает мудрость. Особенно осознание ограничений, да. Ну и понимание, что с ними делать, вот что самое интересное.)

Старость – это работа с границами. Ну, всякий возраст – это так или иначе работа с границами, просто в первой половине жизни из в основном пересекаешь, проблематизируешь, растягиваешь, ломаешь, прорываешь, переконфигурируешь, бьёшься об них лбом и начинаешь снова, - а в старости по большей части если уж и не принимаешь (глупо как-то не принять, хотя тоже в своём роде интересно) и разведываешь, как они устроены.

Понятно, что и то, и другое смыслоносно.

Read more... )
yettergjart: (Default)
У старости есть ещё такой начальный, переходный этап, обманчиво-тёплый (даже обманчиво-жаркий), обманчиво-(и страшно убедительно-) солнечный, как сентябрьское лето. Человека с молодым безумством раздирают желания, переполненные веществом жизни: до бреда, до морока хочется в разные города и страны (воображение навязывает их картинки воображению, да не зрительные только, а объёмные, чувственные: с запахами, вкусами, с тяжестью жары, с остротой холода, с плотностью ветра, чуть ли не с мускульной усталостью от хождения по дальним дорогам); страстно хочется много сделать и о прорве всего написать (получив список ждущих рецензии книг от журнала, допустим, «Воздух», он немедленно и жадно хочет написать прямо вот про всё, ну ладно, так и быть, про добрую половину этого списка). Ему хочется – даже когда он ленится работать дни и ночи напролёт – просто ради удовольствия от процесса (о, он гедонист в своей аскезе и более того – именно в ней-то неистовее прочего и гедонист), читать дни и ночи напролёт, прочитать весь магазин «Фаланстер», добавив сюда ещё и магазин «Циолковский» и непременно питерский «Порядок слов» (как минимум), потому что и одного города (огромного в его воображении, как мир: поехать, скажем, на «Сходненскую» или в Ховрино - всё равно что отправиться на Камчатку, дух захватывает) ему мало, он с юности мечтает о двуполюсной жизни в двух городах и до сих пор ещё не развязался с этой мечтою; ему страстно интересно, как устроена жизнь у таинственных, непостижимых других, и он долгими ночными часами, отодвигая работу под самое утро, тупит в фейсбуке, до продирания глаз вчитываясь в чужие жизни, сокрушаясь, насколько безнадёжно каждая из них превосходит его единственную, маленькую, нескладную жизнь – превосходит в уме, в яркости, в подлинности, в гармонии, в полноте, - и ему люто хочется разламывать свои границы и расти, расти, расти, расти…

Пожирать мир. Сращивать его с собой. Становиться миром. Становиться больше мира.

И вместе с этим, одновременно с этим он со спокойной беспощадностью понимает, что ресурсов на всё это у него уже нет.

Read more... )
yettergjart: (Default)
Весна не для того, чтобы работать. Весна для того, чтобы созерцать бытие, впитывать его, пренебрегать условностями. Весна – время цельности, безграничья, растворения границ в весеннем воздухе, всеединства.

Весна пьянит - изо всех сил, всей мощью напоминая нам, что мир необозримо и непреодолимо превосходит и наши (хрупкие, как декорации) обязательства, и наши обстоятельства, и нас самих.

Весна – это наглядный, осязаемый урок сразу и крупности мира, и нашей незначительности.

И если в молодости – да вообще чуть ли не всю жизнь! – это тревожило, беспокоило, угнетало, вызывало протест и желание спрятаться (защищаться от весны – оберегая свои хрупкие, спорные, проблематичные границы), - то теперь это освобождает.

Потому что не только понимаешь, но и соглашаешься, и радостно принимаешь – что так оно и есть.
yettergjart: (Default)
Откладывание дел на сладостный потом (которое, как известно, - наращивание себе запасов будущего под кожей) – особый, изощрённый, извращённый вид накопительства: накопительство ещё-не-прожитого времени (обратная, близнечная сторона его разнузданного проматывания. В сущности, одно и то же) – вкупе с надеждой (она же и иллюзия), что непременно это время проживёшь, затем и копишь. А на самом деле копишь ради одного: ради чувства обладания этим временем, самим фактом его наличия – чувства защищённости им от небытия.

Копить время и губить его – конечно, одно и то же (и нечего обольщаться), - время ведь живёт, пока его живёшь, пока то самое здесь-и-сейчас, - только сгорает оно на этом лету стремительно – как бабочка в огне.

Куда ни оглянешься, везде перед нами разные формы исчезновения. Само возникновение – это тоже оно.

Просто в старости это, видимо, заметнее всего, - концентрируешься на этом как лицо, так сказать, заинтересованное. (Говорю же – старость – оптический прибор, позволяющий рассмотреть то, чего в других возрастах видно не было. Разумеется, то же относится к каждому из возрастных состояний).
yettergjart: (Default)
…вслушиваться в бытие. Терпеливо и внимательно. Не в себя, нет: мой роман с собою кончен. Как инструмент восприятия я себя, пожалуй, ещё интересую, ну, и как пример для рассмотрения удела человеческого. Роман же мой с бытием – думаю, не то чтобы никогда не закончится, это вряд ли, - но, предположительно, продлится до тех самых пор, пока задача отделения себя от бытия и исчезания не станет окончательно доминирующей.
yettergjart: (Default)
И вот теперь, когда мир, в сущности, тебе уже не нужен, - когда нет уже жгучей, выжигающей потребности в нём, - можно об этом мире мечтать взахлёб – совершенно бескорыстно – не втягиваясь.

И тебе ничегошеньки за это не будет.
yettergjart: (Default)
Вообще, по мере исчерпания моих дней всё больший вкус чувствую не к смирению и вписыванию в рамки, а, напротив того, к бросанию вызова – хоть бы и себе самой, хоть бы и той ответственности, что врастает тебе под кожу и убеждает тебя, что составляет с тобой одно целое, что ты без неё пропадёшь, что тебя без неё вообще-то и нет.

А вот фиг тебе, дорогая ответственность, фиг вам, любезные условности. Только скинувши вас все (содрав вас все с себя с кровью, с мясом, да), человек и становится самим собой – бесконечно уязвимым, незащищённым, как улитка, покинувшая свой панцирь – условие своей жизни. Панцирь остаётся, терпеливо вылепленный её формой, её теплом, подробностями её каждодневного телесного существования – они сюда набились в каждую складку, как крошки, не выскрести. А она ползёт себе по травке – пока на неё не наступят.

Оказывается, и старым нужно самоутверждение, - конечно, это оно, - только от молодого самоутверждения оно всё-таки чем-то существенным отличается. Может быть, тем, что оно (обречённее и) бескорыстнее – тут уж точно ни на что не рассчитываешь, не устраиваешь никаких перспектив, свободен от прагматики. Чистая сладость жеста.
yettergjart: (Default)
Чем меньше остаётся дней жизни впереди – тем слаще их транжирить. Тем убедительнее иллюзия собственной силы и свободы от их малости и убывания. Щедрость саморастраты, неразумие саморастраты – доблесть бедных (старых), богатым (молодым) это слишком легко.

В стремлении рационально и с пользой употребить каждую минуточку жизни есть что-то рабское.

Каждым проматыванием дня впустую ты бросаешь вызов собственной смертности.
yettergjart: (Default)
В молодости хотелось несчастья и страдания, «надрыва» - и как знака подлинности существования и самой себя, и как источника и инструмента этой страстно вожделеемой подлинности, а с нею и глубины (не страдавший-де – мелок, «хорошая жизнь портит»), и как, наконец, испытания собственных границ, их конфигурации и прочности. Ну и витальных ресурсов было в избытке, даже – в мучающем избытке, хотелось растратить, чтобы легче было. Быть счастливой (даже когда вдруг почему-то, вслепую, получалось) чувствовалось и невозможным, и неприличным. Да, нарывалась, да, получила по полной программе.

Теперь явное убывание витальных ресурсов располагает к другой позиции (да, к самообереганию – и к обереганию других как связанных со мною в одну жизненную систему). К изыскиванию возможностей быть счастливой и чувству драгоценности каждой из них – вплоть до малейших.

К старости человек становится мелочным, да. Тративший и транжиривший себя охапками – трясётся над каждой капелькой бытия.
yettergjart: (заморозки)
И ещё думаю, что человек молод (хотя бы – остаточно молод; молод по типу внутренней динамики), пока ему хочется ездить по свету (это – как форма набирания в себя чужого); но тогда и шире: пока ему вообще хочется набирать в себя, присваивать и осваивать чужое, проблематизировать свои пределы, расти и меняться. Когда этот голод – настойчивый, не хуже соматического - перестаёт терзать человека, оставляет его на (благословенной) свободе, наедине со своим неисчерпаемым здесь-и-сейчас – вот и старость.

Может быть, старость – это возвращение к детской неисчерпаемости текущего момента (за его пределы ведь начинаешь рваться позже, в отрочестве-юности, терзаема зудом преодоления данного и заданного). В старости мир возвращает нам свою полноту – тем более счастливую, что мы ничего от неё, от него не хотим, что мир нужен нам всё меньше и меньше.
yettergjart: (Default)
А почему бы и нет.

Всё кажется, что старой быть стыдно. Что старость (этическая, в сущности, вещь) – проигрыш, поражение. (Да чего «кажется», так оно и есть. Проигрываешь и небытию, и молодым, и прежней самой себе, и всему подряд.)

Отдельный вопрос, что тут не проиграть, не быть поражённым и невозможно, и не должно. Тут правильнее, мудрее, точнее проиграть (чем, допустим, выиграть). Тут в проигрыше есть правда, а в выигрыше её нет.

верба__3.JPG
yettergjart: (Default)
Накапливать несбывшееся: не перегонять себя в действие, не пережигать себя в нём, не исчерпывать себя им, воздерживаться от него, уклоняться (да, пусть вопреки обязательствам, которые горят внутри тёмным огнём) – ради полноты жизни, которая - по ту сторону всего. Тихой-тихой, как глубокая вода. Слово «глубокая» - холодное, слово «бездонная» - ещё холодней и жёстче, так что пусть уж будет первое, хотя по смыслу предпочесть бы второе.

Вслушиваться в тишину. Замирать.
yettergjart: (Default)
Старость делает ещё и вот что: начинаешь наслаждаться – уж не избыточно ли? не до зависимости ли? – каждой каплей существования (так и подумаешь: мелочно даже, крохоборство какое-то, над каждым пустяком руки от жадного счастия дрожат. С другой стороны - ну и что? Ну и пусть!), самим фактом его. Начинаешь чувствовать, а вследствие того и думать, что существование – само по себе счастье. Этого совершенно не было в молодости, когда к бытию, к разным его участникам, к самой себе у меня было бесконечное количество мучительных неудовлетворяемых претензий. Сейчас, кажется, я уже готова простить и принять даже самое себя – в её, вообще-то, малоудовлетворительном, если по большому счёту, (и вполне непоправимом в этом отношении) облике, - простить и принять уже за то, что эта самая я – часть драгоценного бытия и настолько обречена в будущем несуществованию (во что, разумеется, совершенно не удаётся поверить), что она как будто уже и не я.
yettergjart: (Default)
…до какой степени мне уже не нужна чужая жизнь, иная жизнь вообще. Мне бы с этой справиться. И то едва получается. Почти не получается никак.

В моём нынешнем возрасте уже любое расширение жизни, увеличение её безответственно: вероятности, что не сможешь справиться с набранным, осмысленно и заботливо им распорядиться – всё больше и больше.

А ещё ведь надо уберегать себя от слишком поспешного убывания и разрушения – себя как условия всякой ответственности.

В каком-то смысле (да во множестве их) ответственность важнее меня самой. Я – только её условие, а она самоценна и выходит за мои пределы, - но без меня ей не на чем держаться.

Единственный способ – ну не то чтобы избежать добровольно набранной избыточной ответственности, но как-то жить с нею, не (слишком) разрываясь, не (слишком) надрываясь, не умирая каждый день, не превращая свою жизнь в сплошную вину и стыд – легче к этой ответственности относиться. В смысле не пренебрежения ею и запускания связанных с нею дел, но выстраивания между собой и ею самооберегающей эмоциональной дистанции – чтобы опять же не разрушать / не слишком быстро разрушать себя как единственное и необходимое условие того, что эти обязанности вообще будут выполнены.

Самооберегание необходимо для того, чтобы и я, и ответственность могли жить обе.

Окутаться внутренним огнеупорным панцирем – и без него в полымя ежедневных дел не вступать, иначе сгоришь. Техника безопасности. Так присутствовать в них, чтобы никогда не присутствовать вполне, чтобы отчасти и отсутствовать – оставить себе таким образом хоть какой-то ресурс для восстановления в случае, всегда вероятном, если эти дела обернутся неудачей, а то и катастрофой. Постоянно, то есть, помнить, что ни к делам, ни к ответственности и обязанностям (по определению превышающим твои скромные возможности, заданные отчасти и для того, чтобы тебя, безнадёжно малую, растить, чтобы тебя, безнадёжно хаотичную, космизировать) ты никогда не сведёшься целиком, без остатка – сколько бы они тебя ни превосходили. Что этот Ахилл тебя, старую Тортиллу, не догонит никогда.

(Ну понятно, что тут хорошо бы соблюсти и поддерживать некоторый конструктивный баланс, не допуская себя до совсем уж полного пофигизма, который при такой дистанции становится гораздо возможнее. То есть, слишком большой она быть всё-таки не должна.)
yettergjart: (Default)
Я, разумеется, скажу глупость, воскликнув, что оставаться в Москве для меня было бы стократ содержательнее, чем переться теперь в Стамбул, но я эту глупость скажу, потому что она – правда и, как таковая, должна быть продумана.

(Мне гораздо больше даёт, думала я, как ни дико звучит, путь к дому через дворы от метро «Университет». Это одна из самых насыщенных, самых всеговорящих дорог на свете, – да, собственно, самая.

Другие города и земли, думала я, острее всего как феномен воображения. Впрочем, как такой феномен вообще всё острее всего.

И только дорога к дому от метро «Университет» - реальность.)

Я совсем (или почти не) рассматриваю практику (нефункциональных, нерабочих, типа – посмотреть) разъезжаний по свету ни как гедонистическую (хотя в ней, спору нет, есть – бывают – и гедонистические, и даже эйфорические компоненты), ни как рекреационную (требует усилий, самопреодоления и дисциплины, а следственно, и напряжения куда более, чем сидение дома). Это, конечно, по большому-то счёту – разновидность работы: самосозидания, аутопойесиса, в случае 50-летнего человека уже несколько запоздалого (а если говорить прямо и грубо, то запоздалого сильно).

Скорее бы уже, что-ли, - думаю, - следующая благословенная суббота, когда я – страстно надеюсь – радостно вернусь за этот стол и продолжу своё ситуативное, сиюминутное бессмертие, свою всевременность и повсеместность.

Уезжаю я ненадолго, а кажется, будто надолго, потому что далеко. – Ну невозможно же, мнится, так далеко, в такое иноустроенное – ненадолго: просто не успеешь. Пространство самим своим размером разращивает время, выявляет в нём неизведанные ещё ресурсы огромности.

Мы летим через Кишинёв с некоторой остановкой там, и, честно сказать, сейчас я чувствую, что им бы я и ограничилась: Стамбул кажется слишком превосходящим моё восприятие, самые возможности его. Похожее чувство вызывал в своё время ещё не виданный тогда Рим, - который, впрочем, тут же, совсем невероятным и сразу-убедительным образом доказал свою – не отменяющую огромности – человекосоразмерность. (Иерусалим и тот заранее чувствовался менее чужим, хотя куда уж огромнее?) То ли будет с Римом Вторым? Он кажется гораздо более чужим, потому что – сильно иноустроенная и совсем почти неизвестная культура. Он – слишком вызов, на который я не знаю, как ответить. (Я очень давно хотела его увидеть, но теперь, когда оно вплотную придвинулось, - боюсь: здесь Родос, здесь прыгай, - а ну как не прыгнется?) Стыдно оказаться не вровень. Невозможно оказаться вровень.

Он слишком огромен. Слишком содержателен, памятлив, непрозрачен. Я не вмещу. Я не справлюсь.

Думала даже, идучи к метро от редакции «Знамени», из которой так не хотелось выходить: нет ничего слаще заведённого, устойчивого порядка вещей. Хотя бы уже просто потому, что он даёт надёжную иллюзию защищённости – человеку, который только и делает, что чувствует себя уязвимым, у которого это один из главных до навязчивости мотивов самовосприятия. Поэтому, конечно, - ритуалы, повторения… - защитные ограды.

Поездки, особенно дальние, особенно в чужие, едва понятные страны – сдирание шкур, иной раз и вместе с мясом. Остаёшься оголёнными нервами наружу.

И простой мимолётный ветер по ним – как бритва.

Read more... )
yettergjart: (Default)
Никуда не ходить, никого не видеть: вот счастье (то самое, которое – полнота жизни).

Следующим шагом на пути наращивания этой полноты счастья и жизни будет, чувствую я, «ничего не делать», - и нога для этого шага уже занесена.

Остаётся чистая жизнь: как белый холст. Жизнь как таковая.

Чистый выдох – без вдоха.

И ещё

Jul. 22nd, 2017 06:29 pm
yettergjart: (Default)
В первой половине жизни отчаянно хотелось дальнего, присвоения его, взаимодействия с ним. Теперь всё больше хочется внимательного, прочувствованного, детального взаимодействия с ближним – с самым ближним, в пределах того, до чего можно дотянуться рукой.

Хотя, конечно, это противоположно прибывающей с годами внутренней свободе.

Хотя как знать.

Read more... )
yettergjart: (грустно отражается)
С течением времени всё больше занимают меня несловесные формы рефлексии в частности и несловесные – и досмысловые, предсмысловые – формы существования вообще.

(С другой стороны, рефлексией, пересматриванием и прояснением – до режущей ясности – собственной жизни оборачивается всё, что угодно, вплоть до переписывания телефонной книжки: что ни имя – то жаркий ком жизни, жаром обдаёт, даже если с человеком как таковым не было существенных взаимодействий: тянется за переписываемым именем весь пласт жизни, в которые этот человек был вплетён, со всеми ниточками-корешками. Жизнь на каждом шагу напоминает о собственной нерасторжимой цельности, заставляет её пережить.

И да, выговаривать это, раскладывать это на слова – не хочется, хочется умолчать, вмолчать в себя глубже: так, мнится, красноречивее. Так – подробнее.)

Не стану говорить, что это – усталость от слова и смысла (хотя иногда думать так хочется), - скорее, всё-таки, внимание, наконец, к тому, что долгие десятилетия оставалось без достаточного внимания. В конце концов – тоже в угоду слову и смыслу, которым никуда не деться от доминирования.

(Внимание к слову, цепляние за него, вымучивание его из себя любой ценой теми же самыми долгими десятилетиями стимулировалось с отрочества идущим навязчивым страхом «деградации» и «отупения»: необходимо-де всё время заострять, усиливать себя словом, иначе сгладишься и перестанешь быть. Понятно, что таким образом пережитая потребность в слове – не что иное, как одна из масок – вполне прозрачная – страха смерти. И недоверия к миру – а, кстати, и к себе – что, в общем, тоже один из обликов всё того же самого. Если жизнь – усилие (а слово, выговаривание – ещё какое усилие), то отсутствие усилия – сами-понимаете-что.

Значит ли это, что вхождение в смерть – окончательный акт доверия миру, окончательный отказ защищаться от него, проводя между ним и собой границу, поддерживая её усилием?)

Во всяком случае, едва ли не любые формы дословесного, не оформленного в слова, не уловленного словом (мир-ловил-но-не-поймал) существования воспринимаются нынче как чистый воздух.
yettergjart: (Default)
А ещё иногда хочется нарочно вернуться в те места, где случилось быть несчастливой, - и перепрожить их, перечитать, переписать, перетолковать, набить поверх текста несчастья, впитавшегося в их поверхность, - если уж его, старого, не выскрести, - новый, желательно – дерзко и размашисто счастливый. Сделать себе новый опыт вот именно из того же материала: пусть посопротивляется, - чем сильнее будет сопротивляться, тем важнее.

Как ничуть не странно, потребность в счастьи – в остроте, наполненности и яркости жизни, да ещё чтобы с эйфорическим компонентом (вполне допускаю – в некоторой её преувеличенности, сравнительно с «нормальным», - ну и пусть) – только сильней с приближением к концу жизни, с сокращением предстоящего для проживания времени. Тем драгоценнее оно делается: хочется ничего не растерять. Не смиряться, к чему, казалось бы, призывает убывание сил, затвердевание границ и сопутствующее им (если оно вдруг есть) благоразумие, - напротив того: именно бросать вызов. Дерзить. Противоречить. Сопротивляться.

В расставании с миром – которое, как большая фаза, по моему чувству, уже вполне идёт в мои сорок семь и не вчера началось, - медленно, но идёт, - постепенно, хотя тоже не очень заметно, ускоряясь, - есть, оказывается, много внутреннего надрыва, пафоса, преувеличений. Эдакая внутренняя театральность разворачивается с пышными декорациями, с тяжёлым занавесом, с липкой позолотой на завитушках, с рыдающим в яме оркестром.
yettergjart: очень внутренняя сущность (выглядывает)
Думала: юность (дурнохарактерное негативистское отрочество, капризная, хандрючая подростковость) и старость (ворчливое угасание) – два разных, но очень друг другу родственных способа говорить миру «нет». В юности и в старости мир мешает, - он – скорее бремя (иной раз и вызов), чем партнёр по взаимодействию, соучастник (сообщник!) по диалогу, собрат по играм. Но у юности и старости есть своя правда, они обе «оптичны»: обе заостряют взгляд на нелепостях и чуждостях мира, на своей неполной принадлежности ему, на его беспросветностях и безнадёжностях, - они это лучше видят просто потому, что более «средних» детей и «средних» взрослых к этому восприимчивы. (Разве что стоит помнить, что эта правда ограничена, как и всякая другая. Но она есть.)

Это всё я подумала, застав себя за внутренним (уж конечно, старческим) ворчанием о том, что-де массово популярные ныне «путешествия» - это всего лишь превращение иных городов и стран в (яркие дорогие) игрушки, в предметы для собственной забавы и услады, в предмет гедонистического потребления (что-де, конечно, и унижает сам предмет, и потребляющему пользы не приносит).

На самом-то деле узко и глупо осуждать гедонистическое потребление, поскольку оно, притом со всей его слепотой и поверхностностью – мощный источник полноты и интенсивности жизни. Будь оно, допустим, более зрячим, более глубоким – то была бы просто совсем уже другая история. И «задач» бы своих – своих, прости Господи, функций в создании общей динамики жизни, общего её динамического неустойчивого равновесия, - оно бы не выполняло.

Не говоря уж о том, что и драгоценное «нет» миру выполняет свою незаменимую функцию. Оно работает на неполную принадлежность миру, которая в юности очень спасает от зависимости от него, всевластного и в общем-то к нам безразличного, а в старости – понятно, на что: на блаженное окончательное отпускание всего и освобождение.
yettergjart: (заморозки)
Душа стареет неравномерно (а что стареет, в этом нет сомнений – чувства меняются и нет, не всякий раз к худшему, важно, что меняются): разные её участки стареют с разной скоростью. Некоторые, может быть, и не стареют, совсем не могу сейчас этого исключать.

***

Из ненаписанного мной можно составить библиотеку, но вот о чём точно стоило бы написать, если бы у меня был достаточный талант для этого – это целиком (или по преимуществу) «внутренний» (о внутренних событиях) роман о том, как человек уходит из жизни: не в смысле умирает, а – задолго до этого, где-нибудь с пятого десятка жизни – отступает в старость, сворачивается, дистанцируется от мира. О неразделимости (даже взаимообусловленности) смыслоносного и смыслоубивающего аспектов в этом процессе. О диалогах с собственным угасающим телом (о чём сегодня у себя писал paslen). Мне упорно кажется, что у Лидии Гинзбург то ли было что-то такое (романа она [прямо как я *тщательно зачёркнуто*] так и не написала, но тексты об этом), то ли она представляется мне в некотором роде образцовым автором для этой темы, как я её (тему) воображаю.
yettergjart: (az üvegen)
Ещё из примет возраста:

«своё» делается всё менее важным как предмет внимания – «своё» как таковое, узкое, единичное, случайное. Да, оно, пожалуй, даже дороже теперь, чем в молодости (когда из многого «своего» хотелось выползти поскорей, как из чулка не по размеру, да и уползти прочь) – потому что знаешь его, единичного, преходящесть и обречённость, потому что знаешь, за что стоит быть ему благодарной, - но дорого оно, по большей части, молчаливым порядком, физиологически (что казалось чулком не по размеру – оказалось кожей, но и наоборот – что мнилось неотчуждаемым свойством натуры, слетело легко, как сухая шкурка). Говорить и думать о нём, в его самодостаточности – не хочется, не чувствуется важным. Вот как об одном из вариантов «человеческого» - совсем другое дело. «Человеческое» как таковое как раз очень интересно, его хочется подлавливать везде. «Своё», в начале жизни застилавшее весь горизонт и убедительно им притворявшееся, становится прозрачным – превращается в оптический прибор, с помощью которого рассматриваешь совсем другие вещи, куда более общие и существенные.

Весьма вероятно, что это – подготовка к будущему, всё приближающемуся расставанию с собой – не потому, думаю, что к нему надо как-то особенно готовиться, оно, небытие, нас и неготовенькими примет, оно единственное, что примет нас любыми, но просто потому, что в ответ этому что-то такое вырабатывается в составе организма. Такая работа – по самоперерастанию – кажется, происходит в человеке сама, подобно процессам созревания и взросления, которые ведь тоже некогда нас в себя вволакивали, - она не требует никаких специальных усилий, - хотя, конечно, такими усилиями всегда можно что-то усилить, чего-то не допустить, вообще, направить происходящее в некоторое желаемое русло. Но это – обживание изнутри того, что совершается само (и тут ловлю себя на том, что нельзя не быть благодарной старости: она делает за нас огромную часть работы. Она великодушна, она щедра. Была бы хоть сколько-то верующей, подумала бы: Господь, даже отбирая, даёт обеими руками, только успевай вмещать. Нет, антропоморфизма – а тем паче антропоцентризма – не хватает).

Подобно возрастной дальнозоркости, при которой трудно фокусироваться на близком – формируется нечто вроде дальнозоркости душевной: соблазно воспринимать «близкое», «своё» как исчезающе-случайное (в противовес, однако, тенденции цепляться за ускользающую жизнь, идеализировать каждую её мелочь, сентиментальничать, умиляться и впадать в эйфорию от любой ерунды, даже от увядающего, убогого, скудного - да от него как раз более всего [в нём, мнится, бытие драгоценнее, потому что его мало! И вообще, его, скудное и убогое, жалко, потому что ему труднее существовать] – вот, на душевную дальнозоркость как раз можно опереться, чтобы не сволакиваться в зависимость от таких настроений).

Иногда думается, что таким образом душа начинает пробивать загрубевшую (сковывающую?) корку жизни – вначале воспринимать её в качестве таковой, а затем и пробивать – чтобы в конце концов вырваться наружу.

А может быть, и так: вся жизнь прошла в тоске по чему-то Большому, превосходящему «своё» (в том числе – в тоске радостной, эйфоричной, полной надежд, - да, бывает и такая, и в детстве, отрочестве, юности, молодости её было очень много. Тоска – то, что вытягивает из сложившихся форм, заставляет тянуться; сама эта тяга), - просто проживалась эта тоска в разных формах. Но тем не менее всегда, от начала, это была она.

Жизнь соглашалась чувствовать себя самой собой не иначе, как в некоторой перспективе – даже если суть этой перспективы не поддавалась выговариванию словами. Важно и достаточно было (да и сейчас), чтобы она чувствовалась.

Работа расставания с миром тоже, оказывается, требует чувства такой перспективы. Даже если оно нужно исключительно в утешительных, психотерапевтических целях, - примечательно, что нужно в таких целях – именно оно.

Это что-то родственное «смыслу жизни» (хотела даже сказать, что «смысл – это встроенность в перспективу»), но это не совсем он. Это что-то более общее, чем смысл, менее сфокусированное, что-ли, - скорее, возможность его.
yettergjart: (копает)
Меня примиряет с моей невротической текстовой многоплодностью (а в невротичности её не сомневаюсь) мысль о том, что всяческое писание (сопоставимое вполне, например, с хождениями по городу или по берегу реки) - это интенсивный контакт с мирозданием / Бытием, форма соучастия в нём и, как таковое - форма благодарности ему (о чём я когда-то давным-давно думала: участие в мире - это-де форма благодарности ему). Это - растворение (себя, мучительной) в нём; уменьшение степени жгучей концентрированности этой сАмой самОй себя, созданной, кажется, именно для того, чтобы быть растворяемой. Жизнь ведь тоже только миг, только растворенье, как раз навсегда сказал Б.Л.П. - и, может быть, в момент растворения как раз острее всего и чувствуется: полнее всего и ЕСТЬ.

И не спрашивайте меня, «зачем нужно» оправдание чему бы то ни было делаемому (раз оно есть – разве уже не оправдано и не обосновано, вообще-то?), - не спрашивайте, отвечу и так. Нужно оно для душевного равновесия оправдывающего. Человек (особенно, если он, по неловкому случаю, - я) чувствует себя разверстой раной в бытии, - и ему нужно производить с собой терапевтические действия. Оправдание – одно из таких действий; да и сама работа – из них.

ps Я бы даже сказала так: потребность в нём не связана, или связана не всегда и не на всех этапах жизни, с потребностью в повышении своей ценности и значимости (пусть бы и в собственных только глазах). Это заботы ощутимо перестают быть актуальным по мере того, как проходит молодость. А задачи оправдания остаются и после того, как понимаешь, что нет и не будет у тебя ни ценности, ни значимости, и даже - что они не важны (вот я сейчас как раз понимаю примерно что-то такое). Вдруг эти проблемы сползают, как старый драный чулок, как изношенная [прыщавая юношеская :-)] шкура. Но остаётся потребность в собственном месте в мире, в понимании того, какими нитками оно связано со всем остальным. Это - (тоже) оправдание.
yettergjart: (копает)
Всё-таки перестаю я чувствовать убедительный, а тем паче окончательный смысл в том, чтобы стараться «сделать как можно больше» (всё-таки это – разновидность суеты): мир и так едва знает уже, куда девать понаделанное; об основном объёме этого понаделанного можно быть совершенно уверенным, что оно останется и канет в небытие невостребованным. В мире – гиперперепроизводство любых, кажется, артефактов, включая и тексты, и культурные действия, и мысли, которые – тоже культурные действия и тоже артефакты (и, в конечном счёте, тоже тексты). Они создают шум, из-за которого не слышно ничего (прежде всего, тишины) = Основной смысл работы (отвлекаясь от зарабатывания денег, тем более что «разве это деньги!?» :-Ь) – всё-таки, кажется, в том, чтобы унимать внутренний зуд, витальное и экзистенциальное беспокойство (а если не унимать – то хотя бы вгонять его в успокаивающе-конструктивные русла – так, чтобы не раздирал на части, не размётывал по стенкам мироздания); обуздывать собственный внутренний, бессмысленный и досмысловой, избыток. Просто наводить порядок, заведомо временный, в этом внутреннем хаосе, чтобы жить было более выносимо. «Честолюбие» - только один из видов такого зуда. Другой его вид - страх смерти и смертности (или скорее – протест против неё, тоска её), с которой мы пытаемся договориться, представив свою жизнь так, будто прожили её «не зря»: что значит «не зря»? Много артефактов понаделали? А сами эти артефакты – не зря?

Я вот чувствую, что тут нащупана некая – слабая-слабая – точка зрелости: точка, в которой (неприлично молодое для сорокасемилетнего) внутреннее брожение и (ещё более для него неприличная – потому что суетная, пустая) жажда самоутверждения (вдруг подумалось, что всякое самоутверждение тавтологично. Будучи собой, утверждаешь себя же. Эка скука.) переламываются, уступая место пониманию суетности даже такой, казалось бы, замечательной вещи с высоким культурным статусом, как плодовитость и плодотворность. Вдруг останавливаешься перед пониманием, что «это всё, в сущности, не нужно». Что нет такой «сущности», ради которой всё это было бы по-настоящему нужно.

Понятно, что посредством таких пониманий, потихоньку нарастающих, человек и мир отпускают друг друга, постепенно перестают друг в друга вцепляться.

Зрелость, значит. А созревший плод обычно падает, ага.
yettergjart: (зрит)
Возможность же всё это наблюдать,
К осеннему прислушиваясь свисту,
Единственная, в общем, благодать,
Доступная в деревне атеисту.

И.А.Б.


В молодости чуть ли не всё подряд (а может быть, и вправду всё) чувствовалось как повод к самой себе, как источник материала и основание для самой себя, как стимул к собственному началу.

Но тогда у меня, по крайней мере, было время – Большое Время жизни – впереди для того, чтобы извлечь отовсюду эту повсеместно прорастающую жизнь, освоить её.

А теперь что делать? Воспринимать каждую вещь как повод заканчиваться? как стимул к тому, чтобы подводить итоги? Но я этого не умею.

Человек не умеет заканчиваться. Человек – принципиально, по определению открытая структура, открытость и незавершённость – незавершаемость? – входят, кажется, в число его основоположений. Собственно, начинаться он тоже не очень умеет, - но начало само подхватывает, и ведёт, и тащит. Все формы поведения в нём, до тебя тысячи раз испробованные, всё равно изобретаешь на ходу – когда этот ход уже есть. – Скорее всего, так же поступает и окончание‚ сворачивание: ведёт тебя, слепую, по своим дорогам, а на ходу ты прозреваешь и учишься – снова учишься, прежняя оптика наверняка не годится – видеть всё, что тебе показывают. Застаёшь себя за новыми состояниями – и обживаешься в них. Или, что тоже важно, учишься выстраивать между собой и ими дистанцию. Ведь не сводишься же никогда, целиком и без остатка, ни к росту, ни к убыванию, ни к одному из своих состояний. (Может быть, теперь придётся делать основную ставку как раз на те запасы себя, которые не сводятся ни к одному из состояний: на неуничтожимое или хотя бы на долговременное в себе.)

(Ну, ну, говорю я себе, восприми же ты начало старости – как чудо, которое ничуть не менее чудесно, чем начало юности. Как открытие. Как дар. Как шанс, в конце концов, - даже как совокупность шансов. - Кто, в конце концов, сказал, что чудо – это исключительно то, что нам приятно и радостно? Кто отменял травматичность чуда? – поскольку оно на то и чудо, что – наперекор всем (мнимым) законам и сложившимся ожиданиям. Кто сказал, что чудо не должно переворачивать человека, перетряхивать его до основания? Да уж если оно что и «должно» - то наверняка именно это.)

Жизнь – вообще то, что изобретается на ходу. В какой мере она изобретается, импровизируется, в какой она на свой страх и риск, наощупь и вслепую – в такой она и жизнь. Пока импровизируем, изобретаем и ошибаемся – живы. О том, что молоды (молодость – вообще сплошное изобретение, импровизация и ошибка) – уж и не говорю.

То есть, молодость и старость не отменяют друг друга. Они просто вступают в сложное взаимодействие. Стареющий человек получает великолепную возможность это наблюдать.
yettergjart: (зрит)
Всякий библиофагический список – это, на самом деле, предположение жить - программа жизни на обозримое время. (Внутренней, а как же – внутренняя жизнь – это такая подводная лодка, в которой всё переплываешь.) Так вот, жить нынче предполагаю в следующих формах:

(1) Чеслав Милош. Порабощённый разум / Перевод с польского, предисловия, примечания В.Л. Британишского. – М.: Летний сад, 2011;

(2) Самуил Лурье. Железный бульвар: Эссе. – СПб.: Азбука, Азбука-Аттикус, 2012;

(3) Макс Фрай. Сказки старого Вильнюса: [рассказы]. –СПб.: Амфора, ТИД Амфора, 2012. – Том 1;

(4) Юрий Арабов. Земля: Сборник стихов. – М.: РА Арсис-Дизайн (ArsisBooks), 2012;

(5) Николай Богомолов. Сопряжение далековатых: О Вячеславе Иванове и Владиславе Ходасевиче. – М.: Издательство Кулагиной-Intrada, 2011;

(6) Европейская поэтика от Античности до эпохи Просвещения: Энциклопедический путеводитель. - М.: Издательство Кулагиной-Intrada, 2010. – (РАН. ИНИОН. Центр гуманитарных научно-информационных исследований. Отдел литературоведения) *.

*Вообще я страшно жалею теперь [когда жизнь уже ближе к концу, чем к началу, а я всё никак не умею с этим считаться, даже представить этого себе как следует не могу**. «Синдром начала» затянувшийся. Никак не освою этику и практику завершения жизни, достраивания открытых структур (это же форма ответственности перед ними, начатыми), даже не приступлю к этому никак], что не получила филологического образования не то что сколько-нибудь приличного, а вообще никакого, - и эту книжку я намерена читать подряд.

**Стоя в книжном, раскрыла Арабова, - попалось на глаза, заставило вздрогнуть: «Ощущение старения, некой тоскливой пресыщенности, которое наступает после сорока…» (с. 143). Чёрт, мне без двух с небольшим месяцев 47, - и вот если бы была у меня эта (не заработанная, не выработанная – оттого и нет) тоскливая пресыщенность, было бы гораздо, гораздо легче смириться с сокращением будущего. А у меня лютый голод к жизни (я всерьёз думаю, что это свидетельство незрелости – и простой неотработанности жизни: не выполнила некоторого «нужного» объёма обязанностей – не растратила сил, вот они и раздирают меня изнутри, а времени для их проживания уже и нет!) и если и тоска, то от того, что времени мало, а хочется (неприлично, постыдно) многого. В сущности ведь прекрасная вещь – «тоскливая пресыщенность после сорока»: она спокойно выводит человека из жизни. У кого её нет, тот цепляется, обдирая себе руки, обдирая самое жизнь, за которую цепляется. Ведь не удержишься же всё равно, а только всё обдерёшь. Что-то есть в этом недостойное, суетное.

В состав этики отношений с жизнью, мнится, существенным компонентом входит то, чтобы вытратить как следует все вложенные в тебя силы – и отпустить, не имея уже сил удерживать, и её, и себя. «Правильная» старость, в сущности, замечательная вещь: вытратившему силы не жаль умирать. Не вытратившему – жаль отчаянно.
yettergjart: (Default)
Весна, протяжность дорог. Протяжность их в самом воздухе, в структуре каждого вдоха, даже если никуда не идёшь и не едешь: внутренняя, встроенная, вращенная.

Лучшее, что можно сделать с этой весной – это Read more... )
yettergjart: (Default)
Ну и конечно, воля к шатанию по пространствам чуть ли не ради самого процесса (а, кстати, и библиофагия – вещи, родственные до обескураживающей буквальности) – ещё и противостояние старости (тебе убывать и уходить – а ты напихиваешь себе миром все мыслимые карманы, как будто у тебя ещё необозримое количество времени впереди, чтобы это всё освоить и осмыслить. А что, может быть, и необозримое). Понятно, что глупо и бесплодно заглушать в себе её голоса (а голосов у неё тоже много, не меньше, может быть, чем у молодости), что есть смысл выслушать, что она скажет, - она же не только врёт и морочит голову (что горазды делать и молодость, и так называемая зрелость, разве что темы у них другие), она и правды говорит много. Просто как-то так, чувствую, устроено, что в ритуал, в правила отношений со старостью на равных правах с подчинением входит и сопротивление ей. Старость предполагает, что ей надо сопротивляться, не принимать сразу всех условий её игры, бросать ей вызов, иначе ей не интересно, иначе она вообще не состоится как полноценная старость – она должна быть вся в рубцах от наших сопротивлений.
yettergjart: (зрит)
Когда перегоняешь себя из потенциального состояния в актуальное, из замысла в действие – то сама от себя и уходишь. Сделанное (читай – то, что было прежде, вот только что, частью сделавшего) всегда достаётся кому-то, хотя бы и – никем, предположим, не увиденное - «миру в целом». Состоявшись, оно ускальзывает из-под нашего контроля, обрастает крепнущими границами, отращивает собственную судьбу. А несделанное остаётся с нами (и тем самым - увеличивает нас изнутри, тогда как сделанное – уменьшает, опустошает). = Так что, в общем, ещё неизвестно, что лучше – впрочем, на самом деле уже известно: в свете того, что во второй половине жизни всё больше чувствуется нужным отдавать себя миру, раздавать накопленное (с собой в небытие не утащишь – а тут хоть с какой-то вероятностью пригодится) – пора делать решительный выбор в пользу сделанного. Себя растить – при всей сладости процесса (так напоминает молодость, что почти вправду возвращает в неё; да и то – пока растём – молоды, даже если помирать завтра. Это же к смерти не имеет отношения!) и при всей его несомненной, принципиальной незавершаемости – по большому счёту поздно. (То есть можно ещё расти сколько угодно, пока – и если – растётся, но во всяком случае, в качестве главного, ведущего модуса существования) Пора всё раздавать – пока не пропало.

Справедливости ради надо признать, что нечто ощутимо успокоительное в этом тоже есть. И именно это – практика раздачи – даёт (остро-необходимое, как витамин весной!) чувство чистоты и точности.
yettergjart: очень внутренняя сущность (выглядывает)
Жизни (моей) хочется (слишком даже - чувствуется нужным это желание преодолевать, сопротивляться ему) сворачиваться, уходить внутрь. Это не (совсем) отказ от экспансии, жажда которой раздирала в молодости: это оборачивание её во внутренние пространства.

Разжигание внутренних огней, набивание внутренних закромов и трюмов, будто там – в смерти – пригодится.

Будто она – океан, которые можно переплыть и – однажды, когда-нибудь – достичь другого берега.

April 2019

S M T W T F S
 1 2 3 45 6
7 8 9 10 11 12 13
14 15 16 17 18 19 20
21222324252627
282930    

Syndicate

RSS Atom

Most Popular Tags

Page Summary

Style Credit

Expand Cut Tags

No cut tags
Page generated Apr. 21st, 2019 02:28 am
Powered by Dreamwidth Studios