yettergjart: (Default)
С другой стороны, много наездивши, назапасав множество единиц пространственного, пространственно-временного опыта внутри себя, - начинаешь оперировать ими как буквами внутреннего алфавита, складывать из них, дымящихся, единственных, пахучих, пряных – внутренние слова.
yettergjart: (Default)
Он меня не просто принял. Он меня и не отпускал.
yettergjart: (Default)
Периоды жизни помнятся человеком по тому, что создавало в них наибольшее напряжение; это сердцевинное, всеобразующее напряжение собирает вокруг себя и удерживает и смысловые содержания, и чувственные впечатления, сообщая им порядок и иерархию. Так путешествие минувшим сентябрём в Гамбург и Копенгаген, со множеством, казалось бы, собственных и суверенных и смыслов, и чувственных событий, крепко – не выдернуть – держится на памяти о пришедшейся на него работе над текстами: о Николае Данелии, о книгах Юрьева, Айзенберга и Шубинского – читавшихся сквозь пространства Северной Германии и Дании, с их помощью, в их модусе, - пропитано этой памятью, определено ею. А позднеоктябрьский Барнаул того же года оказался распалён изнутри пряными, до душноты жгучими красками «Средней Азии в Средние века» Павла Зальцмана и напряжением писавшегося параллельно текста о нём. И да, чувственным обликом книги, её ощупью в пальцах, россыпью мелко-карандашных пометок на полях.

Конечно, всё это никак не сказалось на результирующих текстах, зато прочно сказалось на мне, на моей внутренней форме. Формообразующее напряжение создавал именно текстовый комментарий к пространствам – и он будет приходить на память теперь всегда при воспоминании о Копенгагене и Гамбурге, само воспоминание будет требовать памяти об этих книгах и текстах, чтобы состояться. Сами тексты забудутся, уже забылись, но усилие работы над ними – никогда.
yettergjart: (Default)
Из всех видов любви понятнее, «внутреннее» всего мне (не любовь-восхищение, а) любовь-жалость, любовь-уязвлённость, любовь-чувство хрупкости (которая – хрупкость – настолько не отделима от драгоценности, что практически тождественна ей). Восхищение (сколько бы ни пламенело) неизменно холодно, оно настолько задаёт дистанцию – не помышляющую о сокращении – что оно чужое и адресоваться может только чужому, в сердцевине его – равнодушие и непринадлежность, нетающий лёд. Это и с людьми так, но отношения с ними, к ним – лишь частный случай отношений к миру и с миром. Так оставляют (в самом конечном счёте, – на поверхности-то, конечно, много всего происходит) равнодушным своего созерцателя сияюще-прекрасные, сочно-гармоничные, торжествующие в своей гармонии улицы европейских городов (царицы-Барселоны, брутального красавца-Гамбурга, да хоть и Праги), так сжимается в глубокой тревоге родства и заботы сердце, а вслед за ним и всё существо в ответ замурзанным, усталым, нелепым городам по эту сторону границы, отделяющей нас от бела света, с их пятиэтажками, потёртостями и облупленностями, мусорными баками. Не потому, что они хороши и уж подавно не потому, что красивы, это вообще не о красоте. Это – как-то о том, что такое, скудное любовью (а с нею – и самим бытием), особенно в ней нуждается.

Так и мнится в связи с этим, что в неудаче больше правды, чем в торжестве и победе (да хоть гармонии – над хаосом), победа и торжество – всегда исключение, единичны, точечны, непрочны… хрупки… - и вот тут уже можно влюбиться в них, потому что можно их пожалеть.
yettergjart: (Default)
Конечно же, другие города – и другие жизни, всё время пробивающие брешь в твоей защитной оболочке, – для того, чтобы бредить ими, чтобы чувствовать ими, как большим чувствилищем, ограниченность и недостаточность, никогда-не-достаточность (для полноты бытия) собственной жизни. (Достижимы-то вполне они никогда не будут.)
yettergjart: (Default)
А ещё я с нежностью вспоминаю Белград (бывший уже шесть с лишним лет назад). Он какой-то совсем свой, интуитивно понятный (по крайней мере, устойчивая иллюзия такая была). Хочется иметь повод попасть туда ещё.
yettergjart: (Default)
А Барселону вспоминаю с нежностью. Да, она, конечно, из тех городов, что «для всех и ни для кого», с пышным фасадом, которым, в основном, к чужакам-пришлецам и поворачивается, - но зато какая она золотистая и щедрая в своём обилии, какая крупно- и царственно-витальная, сколько в ней света и воздуха. Крупная кошка-Барселона с вкрадчивыми шагами. - Она, конечно, не очень-то человекосоразмерна (я люблю человекосоразмерные города) - она смотрит на человека сверху вниз, диктует ему жизнь, выпрямляет его - держи спину! - задаёт ему широкие и властные контексты. Никогда не бывшая столицей империи, она необъяснимо- и категорично-имперская. Она, конечно, чужая, но я понимаю, как её можно любить. (Вряд ли буду, но понимаю.) Соединяющая гармоничность и драматизм, чувственность и прямолинейную умозрительность, сложную память и великодушную вальяжность, - она тёплая, как янтарь. О неё в темноте и холоде мысленно греешь руки – и внутренний взгляд.
yettergjart: (Default)
Кроме всего прочего, в этом году я:

= дважды за год была в Праге – чего вообще никогда не случалось за все тридцать семь лет моих многосложных отношений с этим городом: в январской, неожиданно-весенней и жаркой сентябрьской, - она поворачивается ко мне всё новыми лицами, а в руки всё не даётся, закрытый город, город-о-другом, город-о-других;

= второй раз в жизни приехала в Рим – с чувством возвращения в давно знакомое, он меня узнал и принял, я его тоже, было хорошо и глубоко, хочу ещё, хочу, собственно, всегда (хотя с этим городом нет никакой личной истории, кроме октябрьского отпуска 2012 года, но разве это личная история, – а может быть, именно поэтому: нет системы защит, взаимных обид и непониманий, ничего такого. Но чувство глубокого взаимного понимания – такого, которое до понимания, до знаний друг о друге – априорного, ага - у меня с ним есть, и личную историю он мог бы мне наговорить);

= на майских выходных, не имея возможности по случившемуся тогда очередному безденежью поехать далеко, объехала маленькие городки Липецкой области – в которые в иных обстоятельствах, пожалуй, и в голову не пришло бы сунуться: Усмань, Грязи, Лебедянь, Чаплыгин, а потом ещё подмосковные Егорьевск и Воскресенск - и это было неожиданно хорошо, глубоко, интересно и интенсивно, и у каждого города оказалось своё лицо, свой ритм, своя глубина;

= впервые в жизни пересекла Полярный круг и отметила за ним день рождения. Было жарко, Мурманск слепил солнцем, полыхал зеленью, шаблоны трещали по всем швам и расползались в разные стороны. Красота вокруг – сопки, губа Северного моря (собственно, уже самого Ледовитого океана) - была пронзительная, на грани выносимости, мучительно контрастировавшая со страшной советской и постсоветской (минус-)архитектурой. Город - суровый, грубый, жёсткий по внешней выделке, с большими запасами тёмной горечи внутри - был неожиданно-дружелюбен и понимающ. Увидела полярную ночь – и поразилась тому, насколько она действительно ночь, не хуже нашей тёмной; как замирает и затихает город в белых сумерках;

= достигла за этим Полярным кругом 53-х непредставимых лет, от непредставимости которых спасает только легкомыслие да защитные механизмы;

= видела давно мечтанные города: Гамбург, Копенгаген, Барселону – и совсем непредвиденную, незапланированную, случившуюся в режиме стремительной импровизации Андорру-ла-Велью, - самой остро-пережитой, самой почему-то лично пережитой оказалась именно она (ну, знаю почему: очень напомнила городки северо-западной Чехии, просто телесно вернула меня туда, - не успев, правда, толком рассказать о себе самой; но пережилась и запомнилась очень подробно). Гамбург, Копенгаген и Барселона прекрасны (если отвечать на простой вопрос, понравились ли они мне, я бы, конечно, в каждом из случаев сказала «да»), но личного контакта с ними не случилось – города-театры, они показывали мне свою пышную внешнюю сторону (чуть-чуть откровеннее был вообще-то на все мыслимые пуговицы застёгнутый Копенгаген, где мы по бедности жили в пригороде и возвращались туда каждый вечер на электричках – совершенно как местные жители, - в пригород, живущий целиком для себя, чуждый малейшей демонстративности – где, конечно, острее прочего чувствуешь себя чужаком, зато видишь настоящую местную жизнь, которая целиком для самой себя и в которой тебе никогда не будет места.
yettergjart: (Default)
Мне страшно понравилась Андорра, вернее, столица её, Андорра-ла-Велья, чьё богато инструментованное, переливчатое имя значит всего лишь «Старая Андорра», но ей даже это идёт: да, старая, да, мудрая, да, с большими запасами тщательно накопленного, терпеливо продуманного и прочувствованного бытия: тесная шкатулка с бытием – тёплым, интенсивным, заботливо устроенным, внимательно сберегаемым – и очень человекосоразмерным. Город-дом, город-комната, город-даже-шкаф, в точный размер телу и человеческим потребностям, в котором до всего, кажется, можно дотянуться, не сходя с места, разве чуть вытянувшись; город, не кричащий на тебя, не перекрикивающий тебя, а говорящий с тобой – не шёпотом, вполне в голос, это достаточно громкий город, - постоянной, торопливой, чуть сбивчивой речью (но горы по всем четырём сторонам, близкие горы, заглядывающие в каждую улицу, постоянно, ежеминутно напоминают о надчеловеческом, постоянно держат в поле надчеловеческого. Удивительный, кажущийся редкостным случай, когда человеческое и надчеловеческое – настолько близко, настолько в охвате одного взгляда). Горы держат Андорру-ла-Велью в ладонях – грубых, бережных, страшных.

Рифмуются ли так где ещё, чувствуют ли где ещё так друг друга – сливаясь почти в одно, сложно дифференцированное внутренне, слово - горы и город?

«Андорра-ла-Велья» - как звуки рожка в горном холодном воздухе: сочно вылепленные, крепкие, прозрачные. Трубное, сонорное имя. Имя, вскальзывающее в город, промывающее его насквозь. Выдувающее сор.

Жизнь под пристальным взглядом гор, надо думать, накладывает на здешнее самоощущение, на облик и дух городской жизни существенный отпечаток. Не то чтобы здесь «ничего лишнего», - нет, лишнего – суетного, мелкого, необязательного, живого – здесь как раз сколько угодно, но совершенно (кажется) нет надуманных красивостей (которыми, каюсь, барселонский Дали – не то чтобы прямо совсем оттолкнул, хотя можно сказать и так, - но вызвал сильное недоверие. Тут – всё по делу, - даже суета по делу. Тут ценят мелкое: в присутствии гор ничего другого и не остаётся. Перед их лицом можно быть только честным, сдержанным и поневоле-глубоким: тут не забабахаешь Саграду Фамилью, всю кипящую от стремления произвести впечатление, - перед горами стыдно станет).

Конечно, мне так и хочется сказать, что присутствие такого масштаба, каково присутствие Пиренеев (ах, горькое, горькое имя их, горькое и жгучее, скрученное в жгут) в Андорре, - должно напоминать о смерти. Смирять гордыню, загонять, забивать её вглубь. В глубокие штольни.

И это надо иметь силу выдержать. Горы её воспитывают. Терпеливо.

Конечно, всякий город говорит нам о нашем собственном, не имеющем к нему никакого отношения, через это только и читается, - на Андорру очень отозвались мои персональные архетипы. Господи, как она напомнила мне – как вернула в телесном переживании, в его интенсифицированных, сгущённых подробностях – городки северо-западной Чехии. Как она БЫЛА ими – всеми сразу: кратким, плотным, точным, преувеличенным – с подчёркиваниями, даже восклицательными знаками на полях – их конспектом. Для меня она была прямолинейным до прозрачности, чуть ли не до тавтологичности иносказанием Чехии, случившейся впервые со мной ещё в пластичную пору формирования архетипов, Чехии, которой я никогда не любила и не хотела чувствовать в каком бы то ни было своей – но архетипы на то и архетипы, чтобы проясняться, уточняться, укрепляться всей последующей жизнью. Теперь всё, что их хоть сколько-нибудь напоминает – для меня о начале жизни, о режуще-ранней, ранящей юности, о металлическом её воздухе. Резким разворотом возвращает меня туда.

…Чехия, «твоей земли и жимолости». Жёсткой. Скудной. Чужой.
yettergjart: (Default)
И всё-таки как прекрасны города и страны, в которых у нас нет ну ни малейших причин быть – ни рациональных, ни прагматических, ни биографических, ни сентиментальных, вообще никаких. Само телесное попадание в такие места, разрывающее шаблоны, сбивающее настройки (в том числе тонкие, внутренние: попасть из московского декабря в андоррский октябрь, затем и вовсе в барселонский золотистый, нежный, иногда совсем ранний сентябрь – с зелёными, лишь отчасти желтеющими и опадающими листьями – значит попасть в совсем другой и душевный, и смысловой режим: времена года с их состояниями – это целые смысловые программы, с разными задачами, разными внутренними скоростями, разными темами, - из одного в другой просто так не поскачешь, а тут на вот тебе, без всяких особенных усилий, - 4 часа полёта – и работай октябрь с сентябрём посреди декабря), - сообщает особенную, чистую, жгучую, как эфир, свободу. Вывинчивает тебя из твоих пазов, указывает на их условность, учит жить без них, помимо них – не интересуясь, можешь ты или не можешь, хочешь или не хочешь. В пребывании в таких странах – чем меньше связей, тем сильнее, - в этом опыте заброшенности в мир, которому до тебя никакого дела, есть что-то отчётливо посмертное, опыт души без тела, обеспечивавшего ей плотное, мнимо-надёжное, мнимо-защищённое существование.

И Андорра в этом смысле – именно поэтому - действует гораздо сильнее царицы-Барселоны, быть в которой всегда сыщутся хотя бы общетуристские резоны.
yettergjart: (Default)
Он – бывший уже больше года назад – до сих пор всё ещё не выговорился, не выбредился как следует, не нашёл себе формулировок. И, как таковой, преследует, навязывается. Слишком превзошёл и ожидания, и заготовки пониманий, грубо со всем этим обошёлся, слишком не уместился в восприятие, слишком в нём своевольничал. Стамбул – город-передозировка, город-ожог, им отравляешься просто уже в силу концентрации (всего: и чужого и непрозрачного, и друг с другом несовместимого, и исторических времён, громадных их объёмов, которые в одной только Святой, великой, страшной, немыслимой Софии необозримы, а сколько ещё всего остального). Он разрывает воспринимающего на куски. Он травмирует обилием.

О, обилие немилосердно к человеку. Ему нет дела до человека: оно – о своём.

Город расползающихся, раздирающих восприятие швов. Ничто – мнится - не держится вместе, не образует того, что виделось бы пришельцу гармоническим, уравновешенным единством: ни Европа с Азией, ни турецкое с греческим, ни давнее с сиюминутным, ни удобное с неудобным, ни понятное с непонятным, - ничего, ничего, ничего.

Став чувственной реальностью, город (наверно, всякий город, хотя некоторые – в особенности) выбивает из равновесий. Что бы ни намечтывал себе человек (нет ведь слаще – и насущнее занятия, чем воображать себе недоступный мир и разные его части), он всегда намечтает и вообразит что-нибудь такое, что соразмерно с его возможностями и представлениями: из самого себя же делает. Город врывается в восприятие, нимало ни с чем не считаясь. Он криком кричит на человека, требуя его внимания – притом по-разному организованного - в разные стороны одновременно. Не знаешь, как уложить себя в него, согласовать себя с ним, – не умом (начитавшимся путеводителей), но по всему телу разлитым чувством, которому до путеводителей нет никакого дела и которое, на самом деле, одно только нас в мире и ориентирует. Вдруг застаёшь себя посреди такого города за стремительно, просто в авральном порядке, формирующимся пониманием того, что восприятие – это ещё и (да прежде всего прочего!) дисциплина, и аскеза, и самоограничение, вообще – тщательно выпестованный порядок чувств, что этот порядок только и спасает, что любая новая совокупность впечатлений может ведь и разрушить его, растоптать, порвать на куски – и будешь стоять растерянный, безоружный, беззащитный.
yettergjart: (Default)
Всё-таки приморские города сообщают человеку совершенно особенное чувство, какого не дают даже города у больших рек (но даёт, например, Гамбург, которому в устье Северной Эльбы всерьёз задувает, надыхивает ему туда себя Северное море): чувство огромной перспективы, надбиографической, намного превосходящей всё наше утлое воображение. Они размыкают человека в мироздание. Убирают четвёртую стену у Дома Бытия – перед сценой существования открывается огромный зрительный зал, который неизвестно, видит ли нас, - но мы уже существуем в поле его зрения. Это страшно, если по-настоящему прочувствовать, - но в этом не жаль себя потерять.

Я уж не говорю о том, что в самом слове «Север», в самой его фактуре, в самих пронизывающих его интуициях есть такая крупность и мощь, что перед лицом всего, чего это слово лишь осторожно касается, - постыдно человеку быть мелким и незначительным.
yettergjart: (пойманный свет)
Вот кончится Копенгаген – буду его высиживать, вылёживать, выхаживать в себе, как большое золотистое яйцо.

Пусть только наберёт для этого материала побольше. Прорастёт внутренними связями, срастётся из неминуемо разрозненных лоскутов, надёрганных из его живого тела.

Станет наконец внутренним городом.

Случившись как чувственное впечатление, событие только-только отправляется в рост. Ему ещё предстоит долгая дорога. Закончившись, оно только начинается.
yettergjart: (Default)
Нельзя просто так взять и оказаться в Гамбурге. А мы вот взяли и оказались - именно потому, что ничегошеньки нам тут не надо, кроме самого города и нашего изумления факту и чуду его существования, его ритму, фактуре, плоти, запаху. Конечно, самые лучшие отношения с городами, как и с чем бы то ни было, - бескорыстные, нецелеориентированные (сколько бы ни твердила я сама себе, что цель, хоть бы и самая утилитарная, собирает, организует, спасает мельчайшие частицы жизни от рассеяния и утраты, сращивая их в цельность), - с другой стороны, нет крупнее корысти, чем набраться, нахвататься, насосаться у города чистого бытия, поскольку города и есть его сгустки, его накопители, и ездим мы туда не за чем иным, как только за ним, за ним, за ним.

yettergjart: (счастие)
что, например, на зарплату за май он может не надеяться, куда он идёт и что он там делает?… - Вы уже поняли.

(1) Николай Болдырев. Рильке. – М.: Молодая гвардия, 2018. – (Жизнь замечательных людей: сер. биогр.; вып. 1779);

(2) Юрий Мамлеев. Воспоминания. – М.: Издательская группа Традиция, 2017;

(3) Тамара Петкевич. Шёпот пепла. Письма Александра Гавронского. – СПб.: Балтийские сезоны, 2017;

(4) Александр Гезалов. Солёное детство. Документальная повесть выпускника детдома. – М.: Никея, 2018;

(5) Ольга Берггольц. Мой дневник. Т. 2: 1930-1941 / составление, текстологическая подготовка, подбор иллюстраций Н.А. Стриженовой; вступительная статья Т.Ю. Красовицкой, Н.А. Стрижковой; комментарии Н.А Громовой, Н.А Стрижковой. – М.: Кучково поле, 2017.

И подумаешь, деньги. Нужны-то они мне. Вот залягу на диван, обложусь книжками, буду их читать и представлять себе, что, лёжа на верхней полке в Идеальном Поезде, еду во Владивосток. (Проезжая, разумеется, Благовещенск, Биробиджан, Хабаровск. С долгими остановками. В несколько дней.)

А также на Камчатку, на Чукотку – и на Сахалин и Курильские острова, поскольку поезд идеален и по морю тоже ходит.

И буду представлять себе местности и города, которые я проезжаю. В подробностях.
yettergjart: (Default)
Конечно же, конечно же человеку нужны чужие пространства – именно в их неприрученности, неосвоенности, чуждости, непонятности, трудности и неудобности, - чтобы быть (в хоть сколько-нибудь полной – даже в хоть сколько-нибудь достаточной мере) самим собой.

Рим, конечно (для меня) таков. Я не идеализирую его совсем – и ещё того менее собственные отношения с ним. (Взялась бы сдуру – предположим – там жить – было бы неистово трудно, может быть, неоправданно трудно.) Он велик и едва вместим воображением. Но в нём, в самом его воздухе, огромная полнота бытия. Не лично моя, как в московских дворах между проспектами Ленинским и Вернадского, Ломоносовским и улицей Строителей, - а вообще.

Раз хлебнувший, конечно, не будет знать покоя. И не должен.

И это беспокойство тоже входит в полноту бытия.

SAM_2571.JPG

Read more... )
yettergjart: (Default)
вытащу из фейсбучного обмена репликами о Риме, - из той пучины, как что в неё канет, уже ничего не выгрести.

Думаю я о том, что Рим - предмет многолетних (чтобы - на всю длину потёмок) размышлений и чувствований даже для тех, кто не живёт там сколько-нибудь долго, а время от времени там появляется. Что есть такое «римское вещество», вещество римского существования, остро-характерное, которое постоянно, годами, где явно, где неявно, прорабатываешь самой собой (и вращиваешь в себя), раз или два его хлебнувши.

SAM_2536.JPG

Read more... )
yettergjart: (Default)
Весна наполняется жаждой дорог, бредит дорогами, она вся состоит из тоски по ним, из настойчивой потребности в них, вовлекая в эту всеохватную тягу дороги и телесно проходимые, и пролетаемые воображением, - лишь бы прочь отсюда, прочь отсюда. Весна создана и для того, чтобы вытягивать человека за пределы его хорошо облёжанной социальной ниши, переводить его в (самоценно-)динамическое состояние: не так важно куда бы то ни было приехать, важно перемещаться.

Отправь же ты меня уже куда-нибудь, наконец, дорогое мироздание. Веришь ли, всепонимающее, - всё равно куда. (Лишь бы далеко, далеко… Да, это саморастрата. Но надо же эту самую себя растрачивать наконец, а то скапливается и концентрируется до критической массы.) Хотя бы уж потому, что так, как в дороге, не думается, не чувствуется и не воображается вообще нигде. Дорога – это такая точилка для человека-карандаша, царапающего своё по лику многотерпеливого мира. Она - изменённое психосоматическое состояние, верный источник смыслов и предсмыслий, надёжный инструмент их добычи. О, стать игралищем дорог, вертеться в их руках.

как-то так )
yettergjart: (Default)
Есть города, самого воздуха которых не хватает для полноты жизни, для полноценной, так сказать, экзистенциальной динамики, самого, только в них бывающего света. У меня, пожалуй, по большому счёту такой только один (Москва не считается, она – условие всех условий и точка всех отсчётов, с ней – телесное тождество, куда ни отправься – всюду везёшь её с собой): Петербург – с его каменностью, сыростью, зябкостью, жёсткостью, тонкостью, требовательностью, надменностью, - со всем, что составляет действенный противовес московской разлапистой (равно необходимой – но очень нуждающейся в корректировке) эстетике, пластике и хаптике. (Остальным любимым городам я просто рада, хоть бы и изо всех сил рада, а этого не хватает в психосоматическом составе. Безвылазным, но остро нуждающимся москвичам я бы выдавала его в таблетках.)
yettergjart: (Default)
…а Рим – весь, целиком – живое, тёплое, чувствующее и чуткое тело. Им можно греться в холоде бытия. При всей его огромности и вечности он как-то умудряется быть совершенно человекосоразмерным (это – вечность a misura d'uomo). Города, конечно, всегда чувствуешь телом в ответ на их соматику, но с Римом это как-то особенно. – В нём повседневность и вечность не противоречат друг другу, а входят друг в друга глубоко и работают друг на друга, накапливают друг друга, не переставая быть самими собой. Рим – золотая копилка вечности (как естественного продукта – и постоянного источника - времени), и есть что-то страшно органичное в том, что по великим развалинам древних ходят, нежась в своей сиюминутной вечности, толстые римские кошки.

SAM_2735.JPG

Read more... )
yettergjart: (Default)
Шатаясь теперь по разным городам и странам, для чего в нищей молодости не было возможностей, не перестаю досадовать, что нет уже впереди той большой жизни, в которую можно было бы всю эту (тщетную) роскошь новообретаемого опыта унести и поместить для будущего роста. Можно взять в руки, подержать, почувствовать. Но забрать - некуда.
yettergjart: (Default)
Ноябрьский Стамбул, возвращаясь в воспоминаниях, проясняется в них.

"Есть три эпохи" у опыта, три стадии его созревания: первая - набирание чувственных впечатлений; вторая - укладывание их в порядок, иерархическое их распределение и прояснение в воспоминании и третья - не самая обязательная, но прояснению иногда способствующая, - выговаривание их, лучше всего письменное, потому что так яснее.

Стамбул уже дозревает до слова: он такой большой, что дозревает до него медленно; он из таких выговариваний, до которых надо домолчаться.

И ведь он золотистый.

Он светится внутри темнеющей осени - и внутри памяти, - как фонарь.

SAM_0349.JPG

Read more... )
yettergjart: (Default)
Опыт показывает также, что лениться – даже пишучи в фоновом режиме что-нибудь не особенно надрывающее силы - более двух дней невыносимо совершенно: начинается лютая тревожность, избыток неканализируемого внутреннего движения, требующего берегов; ищешь опоры. Оказывается, что без работы и горящих сроков её делания я совсем не чувствую интенсивности жизни, а без интенсивности – не чувствую жизни вообще. (Это примерно так, как если бы кто-то, привыкши к пище, перенасыщенной приправами, перестал чувствовать вкус простой еды, всю бы её воспринимал как пресную. Без огня во рту – никак.)

По этому поводу и в целях некоторой самонормализации уезжаю я от вас в город Смоленск, заставлять себя гулять по улицам. Ведите себя тут без меня хорошо.

Смоленск1.jpg

Read more... )
yettergjart: (Default)
…ну например. Очень счастливо думалось в самолётах от Москвы до Томска, от Москвы до Праги, от Амстердама до Праги (и это ещё при страхе перед полётом; впрочем, он не таким уж парадоксальным образом концентрирует); жарко думалось в Стамбульском огромном аэропорту (а я знаю, почему. Ошеломлённое громадностью и чуждостью контекста, «я» стягивается в себя, в свои мнимо-защищающие рамки – и давай выполнять там успокаивающую работу по космизации внутреннего подручного хаоса. Дом, благоприятствующий, мирволящий, - рассеивает, бездомье – особенно транзитное, вроде дороги - собирает). А уж как славно думается в электричках и «Ласточках» между Москвой и Тулой, и не говорю. Хочется, чувствуется важным снова поставить себя в какой-нибудь такой контекст, чтобы с его помощью лучше продумать и прочувствовать некоторые важные вещи.
yettergjart: (tapirrr)
Да, больше многого (не скажу, что больше всего, но точно больше многого) хочется провести новогодние каникулы за письменным столом, вмещающим в себя, как известно, все времена и пространства. (Или на диване с книжкой / ноутбуком, что почти то же самое, просто письменный стол дисциплинирует, иногда это надо.) Но мне ли не знать, что лучше всего - неожиданнее, парадоксальнее, точнее всего - думается, пишется, чувствуется и воображается (да и читается, поскольку от чтения все эти сладостные процессы не отделимы и даже в него по определению встроены) в автобусах, поездах, самолётах, на вокзалах и в аэропортах. В метро и электричках, в конце концов. Дорога - орган мышления, продолжение (и усиление) тела (которое, само собой, - тоже условие мышления) и мозга.

Надо будет об этом задуматься.
yettergjart: очень внутренняя сущность (выглядывает)
Разъезжания по другим городам и странам, несомненно, дают много материала для воображения, но оставляют для него очень мало места (и времени). В путешествие, в практику его всё-таки слишком вовлечены иные части человеческой цельности: зрение, слух, обоняние, осязание, вкус, вестибулярный аппарат, в конце концов, чувствительный к равновесиям и их нарушениям, к распределению тяготений в объемлющем нас подвижном целом. Они забирают себе – чтобы у них были силы осваивать новое, грузить его в память – слишком много вещества жизни, и воображение, уступая им, робко жмётся к стенке. Настоящая его жизнь – а мы, интроверты, подозреваем, что и настоящая жизнь вообще – разворачивается, когда всё это чувственное крикливое буйство, с его прямолинейностью, требовательностью, избытком – отступает, и воображение в тишине, чистоте и медленности может заняться изготовлением из того материала, который органы чувств, в их восприимчивой слепоте, успели нахватать – всего, что угодно. Объёмной полноты бытия.

Настоящие – только сны, проносящиеся у нас под веками, только светлые тени нашей внутренней темноты.
yettergjart: (пойманный свет)
Но город городов этого года, конечно, Амстердам.

Меня ничего с ним не связывает – эта моя география совсем не экзистенциальна, - всего несколько дней мимолётных впечатлений. Я даже допускаю, что из городов, щедро дарованных мне уходящим годом, Стамбул (вокруг которого всё кружу, не решаясь приступить к формулировкам) куда значительнее Амстердама (хотя бы потому, что его – драматически, трагически два: Стамбул и Константинополь), а Триест, Милан и Турин по меньшей мере ничуть не уступают ему в значительности. (Разве вот Турин - совершенно пронзительный. - Чем севернее, чем жёстче – тем более почему-то моё, - и в Турине есть эта жёсткая, внятная мне северность; одновременно и тревожность – и «стальная выправка хребта», и плотность, которая силой берётся.) Но не в значительности же дело, в конце концов. Дело в эстетике (и вот она-то как раз ох как экзистенциальна!), в её тревожащей точности.

Ходя по его улицам, вдоль его каналов, я шалела от беспричинной, безосновной, безрезультатной любви.

Бог ли, бытие ли – говорит с нами голосами городов (собственно – голосами всего говорит, просто голоса городов – одни из самых сильных и громких). И вот устами Амстердама – его тяжёлыми, влажными, каменными устами – Говорящий сказал мне что-то очень важное. О нет, и не гармонизирующее, и тем более не успокаивающее (Амстердам напряжён и тревожен – сразу родство, сразу понимание – ещё до понимания: я же, дорогой мой, сама такая), и не оправдывающее, и даже не «приятное» - но важное. В нём нет «родного» 9остро-экзотичное, пожалуй, найдётся), «соответствующего» (хотя, впрочем – как-то соответствующее есть), нет, наверное, даже «адресованного», - но есть важное, взывающее к пониманию. К нему хочется возвращаться и возвращаться памятью-воображением (они же неразделимы), вчитываться и вчитываться в это сообщение Говорящего. Вчитывать его в себя. И погружаться, и впитываться (ему идут метафоры влаги), и сливаться с его сумерками. Ничего не связывает, ну да, – но хочется связать. Даже не имея к тому никаких оснований.

SAM_7902.JPG

и )
yettergjart: (Default)
Скажу и ещё одну, дикую по видимости, вещь: Кишинёв – маленький, соразмерный восприятию, считающийся с ним – особенно старый, одноэтажный – понравился мне куда больше превосходящего всякое разумение Стамбула. Он мне попросту понравился, - там хорошо, понятно и точно было быть. С ним хорошо было говорить на равных, не повышая внутреннего голоса, не понижая его, из смирения, до шёпота; хорошо было воспринимать его в ритме пешего хода. Он не ставит перед человеком чрезмерных задач – и как не быть ему за это благодарной.

Это всё не значит того, что Стамбул «плох», - это значит только то, что мерки «нравится» - «не нравится» Стамбулу вообще не подходят. Он разрывает такие мерки, они слишком малы для него. Он надчеловеческий, он вмещает в себя слишком много невместимого. Он – сам по себе чрезмерная задача, и не одна. Для него надо вырабатывать особое восприятие, которого за неполную неделю не вырастишь. Поэтому и разговор о нём, вызревающий потихоньку, всё ещё впереди.

А пока походим по Кишинёву )
yettergjart: (sunny reading)
Вот теперь самое время начитывать себе Стамбул, обращивать его смысловыми, неочевидными внутренними объёмами: когда в глазах стоит чувственная картинка, пусть не ведущая в глубину (и не должна, у неё другие задачи), - она создаёт основу, на которой крепится и надёжно удержится вместе, срастаясь в цельность, всё умозрительно прочитанное, - создаёт смыслам насущную соматику.

Посему, уработавшись в дым, улягусь я на диван читать книжку Сергея Иванова «Прогулки по Стамбулу в поисках Константинополя»: она дождалась своего часа.

Иванов_Стамбул2.jpg
yettergjart: (Default)
У кого как, а у меня вообще событие путешествия (чуть ли не любое, собственно, событие; но путешествие, в некотором смысле, - особенно: оно – событие в квадрате, потому что – изъятие человека из его привычных контекстов, сопровождаемое потрясением его чувственного существа, оно экстатично) начинает по-настоящему разворачиваться и созревать тогда, когда оно уже закончилось как непосредственное чувственное впечатление и становится фактом памяти, воображения, а то даже и мышления. Пока оно длится в своём чувственном модусе, человек слишком ошарашен, заворожён, оглушён, заморочен. Для осмысления – для складывания события в целое – необходима дистанция. Свобода от события.

Вот только сейчас Стамбул начинает срастаться в целое. Начинает начинаться.

SAM_9713.JPG
yettergjart: (Default)
Вообще-то вернуться домой – огромное, телесно переживаемое счастье ещё и потому, что возвращаешься к соразмерным себе задачам (даже когда они, как в моём случае, несколько избыточны, – всё равно: это соразмерная мне избыточность). Применительно к Стамбулу я обязательно отрефлектирую это письменно (поскольку такая форма рефлексии в моём случае – качественнее всего), как только доделаю срочный текст к почти пропущенному дэдлайну.

SAM_9504.JPG
yettergjart: (Default)
Я, разумеется, скажу глупость, воскликнув, что оставаться в Москве для меня было бы стократ содержательнее, чем переться теперь в Стамбул, но я эту глупость скажу, потому что она – правда и, как таковая, должна быть продумана.

(Мне гораздо больше даёт, думала я, как ни дико звучит, путь к дому через дворы от метро «Университет». Это одна из самых насыщенных, самых всеговорящих дорог на свете, – да, собственно, самая.

Другие города и земли, думала я, острее всего как феномен воображения. Впрочем, как такой феномен вообще всё острее всего.

И только дорога к дому от метро «Университет» - реальность.)

Я совсем (или почти не) рассматриваю практику (нефункциональных, нерабочих, типа – посмотреть) разъезжаний по свету ни как гедонистическую (хотя в ней, спору нет, есть – бывают – и гедонистические, и даже эйфорические компоненты), ни как рекреационную (требует усилий, самопреодоления и дисциплины, а следственно, и напряжения куда более, чем сидение дома). Это, конечно, по большому-то счёту – разновидность работы: самосозидания, аутопойесиса, в случае 50-летнего человека уже несколько запоздалого (а если говорить прямо и грубо, то запоздалого сильно).

Скорее бы уже, что-ли, - думаю, - следующая благословенная суббота, когда я – страстно надеюсь – радостно вернусь за этот стол и продолжу своё ситуативное, сиюминутное бессмертие, свою всевременность и повсеместность.

Уезжаю я ненадолго, а кажется, будто надолго, потому что далеко. – Ну невозможно же, мнится, так далеко, в такое иноустроенное – ненадолго: просто не успеешь. Пространство самим своим размером разращивает время, выявляет в нём неизведанные ещё ресурсы огромности.

Мы летим через Кишинёв с некоторой остановкой там, и, честно сказать, сейчас я чувствую, что им бы я и ограничилась: Стамбул кажется слишком превосходящим моё восприятие, самые возможности его. Похожее чувство вызывал в своё время ещё не виданный тогда Рим, - который, впрочем, тут же, совсем невероятным и сразу-убедительным образом доказал свою – не отменяющую огромности – человекосоразмерность. (Иерусалим и тот заранее чувствовался менее чужим, хотя куда уж огромнее?) То ли будет с Римом Вторым? Он кажется гораздо более чужим, потому что – сильно иноустроенная и совсем почти неизвестная культура. Он – слишком вызов, на который я не знаю, как ответить. (Я очень давно хотела его увидеть, но теперь, когда оно вплотную придвинулось, - боюсь: здесь Родос, здесь прыгай, - а ну как не прыгнется?) Стыдно оказаться не вровень. Невозможно оказаться вровень.

Он слишком огромен. Слишком содержателен, памятлив, непрозрачен. Я не вмещу. Я не справлюсь.

Думала даже, идучи к метро от редакции «Знамени», из которой так не хотелось выходить: нет ничего слаще заведённого, устойчивого порядка вещей. Хотя бы уже просто потому, что он даёт надёжную иллюзию защищённости – человеку, который только и делает, что чувствует себя уязвимым, у которого это один из главных до навязчивости мотивов самовосприятия. Поэтому, конечно, - ритуалы, повторения… - защитные ограды.

Поездки, особенно дальние, особенно в чужие, едва понятные страны – сдирание шкур, иной раз и вместе с мясом. Остаёшься оголёнными нервами наружу.

И простой мимолётный ветер по ним – как бритва.

Read more... )
yettergjart: (Default)
С изумлением обнаруживаю, что даже мимолётное – несколько дней жадным бегом – знакомство с городами, лишённое, казалось бы, всякой глубины, знания контекстов и т.п. – связывает нас с ними родством, а то даже и сильным. Совершенно, конечно, не раскрытым, не выговоренным в действиях, - но всё равно существующим, свёрнутый, как тугой бутон, независимо от того, что ему, по всей вероятности, никогда не раскрыться. – Поверхностное не менее властно, не менее разветвлённо, не менее длительно и памятно в своих воздействиях, чем глубокое. - Увидевши во Фейсбуке Триест, виданный этой весной именно что на стремительном бегу, - вдруг поразилась тому, что этот город меня узнаёт и помнит, притом не как исключение и экзотика, а как подробная, рутинная и самоочевидная часть моего собственного телесного опыта, как продолжение моего собственного тела.

Read more... )
yettergjart: (Default)
В перемещениях по миру (которые сами по себе – сырьё, хотя и, ох, сладкое. Ну и лопаешь его, в основном, не приготовленным – и даже едва жуя) самое-самое главное – правильно настроенное, точно выстроенное восприятие. Оно - настолько главное, что почти самоценное: имея его, можно даже никуда не ездить. Чужие пространства – в конечном счёте, даже и не материал, а только повод для него, один из мыслимых поводов – хотя, спору нет, из самых сильных. Это восприятие само, нося его с собой, можно читать, как книгу – и, по всей вероятности, бесконечно.

Выстраивание его в родстве с искусством ювелирным – и в какой-то мере оно и есть.

А иначе ведь мимо же всё пройдёт. Ну, самое большее – осядет на тебе случайными, беспорядочными репьями. Что успело зацепиться. то и осядет.

Я же многогрешная умею, скорее, обжигаться миром, захватываться и захлёстываться им, вздрагивать и обмирать на его пороге – пропуская притом между разжатых в изумлении пальцев громадные объёмы содержаний и значений.

Чистая физиология, право слово.

О, тихий Амстердам )
yettergjart: (Default)
…хочется как-то так ездить по миру [в самом слове «мир» - острый, будоражащий сквозняк], чтобы быть достойной этих перемещений, хоть сколько-нибудь – если не вровень с (бесконечно меня превосходящим) созерцаемым, то хоть сопоставимой с ним. Не просто так празднопялящейся шататься по пространствам, но в свете некоторой важной всесобирающей цели, не дающей фрагментам опыта потерять друг друга, но устанавливающей связи между ними – проращивающей их связями.
yettergjart: из сообщества <lj comm="iconcreators"> (краски)
Рассматривая в ФБ (лишь-бы-не-работать) фотографии Дмитрия Бавильского из Италии (в самом слове «Равенна» столько вечности-и-времени одновременно, столько гула памяти, что, кажется, даже никакого настоящего города не надо, достаточно слова, да и город ли она, - она символ, а то, что она при этом ещё и город – это Господь из неисчерпаемой щедрости своей так устроил), - так вот, рассматривая всё это, вспоминая собственные итальянские опыты, переживаю я стойкое чувство, что в Италии существует прямая, непрерывная и очень короткая – мгновенное замыкание - связь с античными корнями нашего с вами европейского существования. Связь реальная, чувственная, сиюминутная (по мне, она там сильнее даже, чем в Греции, хотя это уж я не понимаю, почему, - из-за веков турецкого владычества над греческой землёй?). Она там простейшая – колористическая, фактурная, ольфакторная, и одновременно там такая плотная спрессованность и интенсивное повседневное присутствие ВСЕХ решительно времён, на этой земле случившихся, настолько явно то, что они там не вытесняют, не отменяют друг друга, а просто накапливаются, прессуются в плотную гудящую цельность, - что вообще непонятно, как тамошние аборигены всё это выдерживают, сохраняя здравый рассудок. Ведь это же всё совершенно неистово. Эта земля – вся, сплошь – живая память, с акцентом одновременно на оба слова, и «память», и «живая». Эта память дышит, расталкивает участников текущей повседневности, присутствует в ней на равных с прочими правах. Она во многом горькая, трудная, и как это ухитряется не отменять разлитой во всём, впитанной во всё гармонии (а сложным образом с нею соработничать) – в голове не укладывается.

Жители этих мест, кажется, с этой своей античностью и средневековостью не церемонятся, не благоговеют перед нею, не сдувают с неё пылинок, - они с нею, в ней живут, как на собственной кухне, приспосабливают её под собственные нужды, - от чего она ни на минуту не перестаёт быть самой собою. Настоящей, глубокой и страшной - и притом совершенно обыденной, как изрезанный поколениями ножей кухонный стол, на котором каждый день готовится хлеб насущный.

«Красота» - лишь одна из форм итальянской интенсивности (притом, что удивительно, - не нарочитой, не избыточной, не надрывной и экстатичной, не напрягающей своего созерцателя, что почти на каждом шагу происходит, например, в старой Праге, в моём возлюбленном, пропитанном тревожностью Амстердаме, - а какой-то очень естественной и человекосоразмерной), хотя из самых значительных её форм.

Я, однако (и в этом нет противоречия), понимаю людей, до безумия, до зависимости и навязчивости влюблённых в Италию. Есть такие внеитальянские типы. Я не из их числа, я просто очень это понимаю.

Read more... )
yettergjart: (Default)
Мне страшно нравится Амстердам – до дурацкой некритичной восторженности (любить которую не могу, но как факт отмечаю), прямо физически не нарадуюсь на само устройство этого города, - на его пластику, соматику, динамику, ритмику. Нет, не в смысле обескураженно-очевидного узнавания своего, независимо от того, «нравится» оно или не «нравится», «удобно» или «неудобно», «красиво» или нет. Такое тоже бывало с иными городами, собственно, один только раз и было – с Варшавой, чувство возвращения и до-слов-понимания, забыть невозможно, но тут не то, тут проще, наивнее, поверхностнее: никакого родства, всего лишь очень нравится (хотя вполне чужое. Не всякое чужое отталкивает и выталкивает). Мне даже воображается, что тут я охотно могла бы жить – если бы случилось выбирать из разных видов чужого на чисто эстетических, чувственных основаниях (скорее здесь, чем, например, в Италии, потому что очень люблю север, северо-запад и совсем не люблю юга, а летом прямо-таки его не выношу. Вот если бы на этом их юге всегда были октябрь и ноябрь, тогда ещё другое дело).

Я даже язык голландский с большим эстетическим согласием восприняла в этот раз, - бывши тут два года назад на протяжении нескольких часов, конечно, как следует его не расслышала, с уха соскальзывал. А тут – такое фонетически избыточное германство (немецкий язык – один из самых милых моему слуху, не самый-самый, но один из, - и голландский услышался как один из его обликов), что опять же не нарадуюсь.

И счастливо дышать сырым, дождливым, холодным сентябрём, который – весь воплощение размытой, не давящей точности – очень идёт этому городу; он в нём (Амстердам в сентябре, сентябрь в Амстердаме) какой-то такой, каким и должен быть.

Амстердам. Метро. )
yettergjart: (Default)
Предстоящая дорога собирает человека – рассредоточенного, рассеянного по своему обыкновенному пространству, - концентрирует его в себе самом, превращает в жёсткое ядро, сжимает в кулак, вымораживает и высушивает, переводит из газообразного состояния – минуя жидкое – сразу в твёрдое. Расстояния между внутриличностными ареалами, растянутые обыкновенно, становятся узкими, тесными, исчезают вовсе. Человек превращается в краткий конспект самого себя, в котором – всё самое существенное, остальное – в подстрочных примечаниях, в межстрочных умолчаниях, в подтексте.
yettergjart: (sunny reading)
Основная библиофагическая фобия перед отправлением в некоторое странствие очень проста и состоит в том, что вдруг в дороге книжки закончатся и нечего будет читать. (Наличие под лапой планшета с электронными книжками не спасает: а вдруг планшет разрядится и негде будет зарядить? а вдруг он сломается?) В отличие от страха перед полётами, ядерной войной, отечественной историей и политикой и иными предметами, которых на ночь лучше не называть, с этой фобией справиться счастливо-легко. Надо просто брать с собой на одну надёжно-толстую книжку больше того, чем сможешь прочитать за выделенное время.

И такие охватывают библиофага сразу же спокойствие, надёжность, умиротворение и уют, что вот бы их и в иные области жизни.

И это до того здорово, что даже подумаешь, будто и не нужна никакая дорога, а тем менее нужен конечный пункт её (и лучше бы он подольше не достигался), чтение – само по себе дорога, дальняя, дальняя, дальнее всех земных. С другой стороны, где ещё читается так сладко и взахлёб? И если я скажу, что ездить, а особенно далеко, стоит прежде всего ради дальнего чтения, - это не будет преувеличением, ей-богу.
yettergjart: (Default)
ГГрузила в ФБ фотографии (загрузка их и пересматривание их с этой целью - ух какая форма рефлексии!) Турина, виденного два месяца назад на протяжении нескольких интенсивно-пешеходных часов. Господибожемой, какой же это был жгучий глоток жизни, - не так даже важно, что «чужой»/»другой», хотя известную долю жгучести чужесть/другость этой жизни, конечно, составила. Она не слишком прозрачная для русского глаза, да, эта пьемонтская, туринская жизнь – и притом, парадоксальным образом, какая-то не такая уж чужая: постоянно топчется на грани понятности и прозрачности, таинственным, интригующим образом вписывается в заготовленные модели восприятия, ложится в лунки и ложбинки, по которым годами ездили колёса иных восприятий; кажется, сделай ещё усилие – не знаю, правда, какими внутренними мускулами, только большое, резкое усилие – и поймёшь. Но нет. Чистая витальность, чистейшая, не разбавленная водою понимания, обжигающая до слезания (тонких) защитных оболочек души. Не для понимания ездим мы (протестуя против ограниченности и собственной персоны и жизни, и удела человеческого вообще, - поездки – это форма протеста, экзистенциальная практика, экзистенциальный жест, а затем уже всё остальное) в другие страны и города, но прежде всего для этого вот ожога – а понимание уж потом, на расстоянии, если вообще. Органы чувств, включая, разумеется, и шестое, работают вовсю, а понимание молчит, уступая им дорогу. Город, бормочущий сам с собою на своём, очевидном для аборигенов, языке, не понимается, да, - но КАК он чувствуется всем телом! Простое чувственное восприятие переходит из модуса повседневности – в модус экстатики. За считанные часы проживаешь целую жизнь в нескольких сюжетах.

Вторичность (и, следственно, в конечном счёте - необязательность) понимания, понимания как такового, как типа отношения в таких ситуациях ясна как ничто другое. - В принципе, думать, будто мы как следует понимаем здешнюю, домашнюю жизнь – тоже изрядная иллюзия: мы просто к ней привыкли, научились с нею сговариваться. В иных же городах и странах непонятность, непонимаемость жизни встаёт во весь рост. Она там честная, крупная, настоящая.

Хочу туда ещё )
SAM_3042.JPG
yettergjart: (грустно отражается)
(Мучима) Наслаждаясь бессонницею, влезла в люблянские и североитальянские фотографии с формальною целью выбрать, что бы из этого загрузить, тщеславясь, на фейсбук, на самом же деле – чтобы пережить эту часть жизни ещё раз, застала себя за чувством, что даже странно, что мы там были, что всё это где-то существует на самом деле. Быстрый предутренний сон, со всей его фантастичностью, лёгкий, прозрачный, под едва сомкнутыми веками. А вместе с тем застала себя и за мыслию: «чужое» отличается от «своего», среди многого прочего, ещё и отъемлемостью, забвенностью, лёгкой отделяемостью от нас. «Своё» - въязвляется. И наоборот: что въязвилось – то и своё.

И в этом смысле – степенью реальности, да.

Сон о Триесте )
yettergjart: (Default)
Городами мы вговариваем в себя мир. Трудной их, комковатой речью, полной иносказаний и умолчаний, намёков и метафор, да и не без косноязычия.

Среди самого сильного в путешествиях – переключение, причём мгновенное, щелчком - моделей восприятия, моментальное изменение внутренних настроек. Привыкши десятилетиями воспринимать, например, Триест как город-миф, город-тайну, город-границу, город-невозможность на рубеже нескольких едва соспоставимых, пробивающихся друг сквозь друга миров: романского и славянского, австро-венгерского и итальянского во времени, австро-венгерского и внеавстро-венгерского в пространстве, наконец – сложной суши и ясного моря (Триест: в самом имени его с треском разламывалась, ветвилась, как громадное дерево, кривая щель между мирами, хлестал оттуда влажный сквозняк, бил озноб), - вдруг с изумлением видишь его как среду обитания, уютную и самоочевидную для его обитателей. Вдруг обнаруживаешь, что многочисленные складки этого драматически-тяжёлого занавеса между (воображаемыми тобою) мирами плотно заполнены тщательной, кропотливой, вполне маленькой и повседневной жизнью. Она снуёт в нём, как муравьи в огромном, поваленном бурей стволе, протачивает ходы, исподволь втолковывает в него мелкую и подробную логику своих извивов. Город – огромная тень, отбрасываемая поколениями людей, не исчезающая даже тогда, когда эти поколения уходят, - но, о чудеса, – оказывается, эта тень не давит. (А мнится, ох как должна бы! – ведь она самим количеством своим, не говоря о качестве, многократно превосходит то, что делается здесь и сейчас.) В нём, оказывается, можно просто так сидеть, болтая, на лавочках, скатываться с горок на детских площадках (нимало не содрогаясь от величия города и его памяти!), скучать на автобусных остановках, покупать молоко и хлеб в супермаркете, устало идти вечером домой, не обращая никакого внимания на драматически обстающие тебя величественные декорации города.

Каждый город – «сон о чём-то большем», но проросшая его повседневность доказывает нечто совсем удивительное: есть то, что больше самого сна с Его Огромными Значениями. И да, это она. Именно из её донных отложений, тихо, по крупинке смываемых водой времени, образуются громажные массивы значительности.

Может быть, самое крупное и неожиданное открытие в моих попытках шататься по свету – не величие и значительность городов, данные нам в чувственном опыте, но вот эта повседневность, этот мир коротких дистанций, живучесть её и самоочевидность, уживаемость её с историческими формами и исторической памятью любой степени сложности.

170506_Триест.jpg

170506_Триест2.jpg

170506_Триест3.jpg
yettergjart: (копает)
Кто проспал круглый стол по Марине Цветаевой, тот явно я, хотя, честное слово, ему решительно стоило бы быть кем-нибудь совсем другим.

Зато одно из самых насыщенных, осмысленных, самых собирающих разрозненное и вообще настоящих форм существования – сидеть целый день за письменным столом и неторопливо писать, не делая больше ничего, ответвляясь в разные, ждущие будущей разработки, ответвления, - настолько, что по насыщенности и подлинности оно вполне может соперничать, например, с пересечением больших пространств от, скажем, Любляны до Турина (из моих ближайших впечатлений самым интенсивным было именно это).

морда на клавиатуре.jpg
yettergjart: (Default)
Лучшее средство от страха перед грядущим самолётом, как известно, - написать ещё один текст, и, разумеется, принято оно было, но не помогает даже оно.

Жаль расставаться с Италией, ан в ситуации совершенной своей безместности здесь (и где бы то ни было, кроме разве глубокоукореняющего города М - и нет, это не Милан, и дни там облачны и кратки) делать нечего. Укоренённость в хорошо обжитом пространстве сообщает человеку объёмность и медленную глубину, греет, как тёплая шкура, расширяет человека до размеров самого этого пространства - да и ещё шире. В чужом пространстве обретаешь мнимую легковесность, картонность, условность, болтаешься там, как пустышка. Своё пространство насыщает подлинностью.

За нею и летим.
yettergjart: (Default)
Кому не спится после бурного рабочего и пешеходного туринского дня одновременно, тот пусть сам себе даже не рассказывает, что типа очень устал, - это неправда совсем. В моей персональной теории бессонницы, она же и ее терпеливая практика, есть пункт, согласно которому бессонница и сопутствующий ей парадоксальный избыток сил (которые, казалось бы, целый день только и делала, что тратила) - свидетельство того, что от дня сохранился недорастраченным - или не растраченным вовсе - некоторый остаток, что в нем не было прожито что-то важное, и оно требует проживания, пусть даже инопроживания, в каких-то замещающих формах, но требует непременно.

В моем и в сегодняшнем случае это, скорее всего, три неотменимых и насущных вещи: уединение, молчание и (созерцательная) пассивность. Вот эти состояния должны быть прожиты непременно, без них человек мелок, как в смысле отсутствия крупности, так и в смысле отсутствия глубины. По крайней мере, если этот человек - я.

Думала еще о том, что во всякой жизни есть свой набор первовопросов и первосюжетов, "матричных" первоситуаций, которые, будучи раз пережиты в начале (как правило) жизни, затем всю эту жизнь продумываются, отрабатываются, проясняются. (И первотравм, да, как без этого.) К одной из таких групп первовопросов принадлежат у меня, известное дело, темы "своего и чужого", обживания чужого, превращения его в свое. Поскольку в свое впемя у меня одним из ведущих первосюжетов стала попытка, довольно (перво)травматическая, начала жизни в Праге в 15 лет, отныне всякий раз, попвв в чужую европейскую страну, я проигрываю внутри себя сюжет "как бы я начинала здесь жить", сюжет такого же неуютного и отчужденного отрочества здесь (Европа западнее бывших советских границ вообще синонимична у меня, до навязчивости, теме начала жизни). Так вот, теперь мне кажется, что с Италией у меня получилось бы - все то, что так горько (в конечном счете) не получилось с Чехией. И даже знаю - ну, догадываюсь, конечно, но догадываюсь так уверенно, что будто бы и знаю - почему. У меня с Чехией не случилось чувственного очарования ею, вообще - чувственного родства (что в отношениях со странами и городами не менее важно, чем в отношениях с людьми). Там именно на этом уровне было много отталкивания. Чувственного совпадения не получилось. - С Италией, как ни странно, мнится, что получилось бы. По крайней мере, теперь оно получилось.
yettergjart: (Default)
Любляна. Город-конспект чуть ли не всего европейского опыта сразу, взаимоналожение альпийских, балканских, средиземноморских матриц, австро-венгерской памяти, итальянского влияния, славянской индивидуальности, которую пока не могу ухватить (и не будет времени, по меньшей мере в этот раз, - завтра уезжать в мучительно будоражащий воображение Бог знает с каких пор Триест. А ведь я – уже! – хочу сюда ещё.). Сильнее всего, интенсивнее всего в ней для моего, пристрастного, конечно, глаза то, что осталось от Австро-Венгрии. Очень уютная. Очень сдержанная. Очень закрытая. То – в сердцевине центра – обернётся, до пронзительного узнавания, старым Таллином, то вдруг модерновой Ригой – безудержно цитирует другие города, прячась за их масками. То напомнит Прагу – без, однако, её экстатического напряжения, то – ещё больше того – Карловы Вары, но опять же без их жирного имперского избытка. Очень тихая, почти безлюдная на окраинах. Город как бы вполголоса – за исключением совсем небольших участков центра, - будто нарочно избегающий значительного. В просветах между домами – задавая здешнему камерному существованию неожиданный масштаб - видны горы со снежными вершинами. Чистое, страшное, сырое, неприрученное бытие.

Read more... )
SAM_1883.JPG
yettergjart: (Default)
- почти скорописью.

Иные / чужие города не дают смыслов (для смыслов всё-таки требуется большая работа глубины), зато дают множество плодотворных предсмыслий, множество семян для будущего терпеливого проращивания. Столько сырья, что до него, до самого его количества, до собственной способности справиться с ним надо будет ещё долго-долго дорастать.

Падуя, апрель 2017:Read more... )
yettergjart: (заморозки)
От мартовской поездки в Прагу осталось у меня чувство удивительной, нетипичной внутренней ясности. Может быть, оттого, что была чистая, как хорошо промытое стекло (Такая же твёрдая. Такая же острая.), ранняя-ранняя весна, - такой новорождённой весной мы с Прагой не общались с 1982 года, с моего последнего школьного класса. Вдруг она, много-много лет оборачивавшаяся ко мне то равнодушным летним лицом (лето – оно ведь такое: для всех и ни для кого, а Праге летом вообще все уже надоели), то грустным, сентиментальным, усталым осенним, - посмотрела на меня с такой крепко-кристалльной, прямой радостью, с таким молодым азартом и обещанием сразу-всего – что мне почему-то очень легко представилось то, что всерьёз не представлялось никогда: в этом городе у меня могло бы быть будущее.

Далеко не факт, что оно вышло бы «лучше» = содержательнее, счастливее, объёмнее, гуще того, что получилось в Москве. У меня была прекрасная жизнь, как сказал, оглядываясь на свою, Витгенштейн, куда более прекрасная, чем я смела ожидать. Тогда, пятнадцати лет, в начале пражской, прерывистой линии моей жизни, расставаясь с Москвой, как я думала, навсегда, я оплакивала в ней едва ли не прежде всего чрезвычайную, избыточную даже, многослойную и плотную содержательность жизни. Может быть, это было даже важнее оставляемых дома, уюта, человеческих связей: содержательность и в те поры, и позже была для меня критерием всего-всего-всего – включая самое витальность. За нею и вернулась, в ней и осталась.

Сомнительно, разумеется, что пражская жизнь уступает московской в содержательности, а то даже ещё, пожалуй, и превосходит её (впрочем, как сравнивать? – Для этого же надо быть в равной степени включённой в обе). Но это же надо было ещё уметь увидеть, а для этого – вжиться в пражскую жизнь, а для этого – не испытывать отторжения, чисто уже чувственного, от этой жизни, от основных её интонаций.

Многие вещи (в том числе – определяющие, особенно – определяющие) решаются на соматическом уровне, на уровне телесных реакций. У меня на нём и решились.

SAM_9150.JPG
Read more... )
yettergjart: (Default)
И вот сижу и понимаю, насколько важно было – «энергетически», пластически, в смысле внутренней-то пластики – надышаться петербургским воздухом и насмотреться на петербургский свет (который – тоньше московского). Это само по себе очень раздвигает внутренние горизонты, выращивает лёгкие и глаза. Вот есть города, которые просто принимаешь к сведению, а есть и такие, которые прочитываются как интенсивное личное сообщение – такое, которое подлежит медленному внутреннему развёртыванию и, понятно, окончательным образом в слова не переводимо. Вот Питер как раз такой – понятно и то, что такие сообщения не обязаны быть ни всякий раз комфортными для слуха и глаза адресата, ни даже сразу и без остатка понятными. Понятно, что Питер - город жёсткий, сложный, закрытый (при всех-то распахнутых пространствах!), со многими напряжениями и внутренними порогами, - интровертский город, со многими масками – но этим и притягивает: сразу понимаешь, что так оно в его случае и должно быть. Ходя по городу, воображала себе мысль, что человеку русской культуры для внутреннего (динамического, трудного, неустойчивого – но всё-таки) равновесия необходимы два полюса, чтобы опираться на них: Москва и Петербург, в их великой, до противоположности и противоречия, разноустроенности и разноорганизованности. Обобщение, конечно, дерзкое, скорее всего не каждому носителю русской культуры такое надо. Но мне надо точно.

А о мощном сине-стальном цвете Невы, сильном, сильнее неба, недостижимом для московских вод, - уж и не говорю.
Read more... )

April 2019

S M T W T F S
 1 2 3 45 6
7 8 9 10 11 12 13
14 15 16 17 18 19 20
21222324252627
282930    

Syndicate

RSS Atom

Most Popular Tags

Page Summary

Style Credit

Expand Cut Tags

No cut tags
Page generated Apr. 21st, 2019 02:26 am
Powered by Dreamwidth Studios