yettergjart: (Default)
…и подумаешь: нельзя (не то что даже не нужно, а прямо-таки нельзя) много и часто ездить – потому что от частоты повторения само это действие рутинизируется, перестаёт быть событием, чувствительность к нему (к самому событию дороги, не говоря уж о событиях Другого и Чужого) притупляется – значит, перестаёт выполнять и важнейшую свою функцию: перетрясать внутренний мир, проводить его радикальную ревизию, обострять восприятие, - и, наконец, начинаешь от всего этого – от агрессии Другого и Чужого – защищаться.

За эти ведь впечатления – от Другого и Чужого – платишь собой (которую неминуемо растериваешь по дорогам – и потом поди ещё собери), собственным временем, цельностью, глубиной восприятия (чужое ведь неминуемо воспринимаешь поверхностно, не зная ходов к его глубине). Стоят они того? – Несомненно стоят; но ведь и валюта, в которой берут, - драгоценна.

И её можно истратить на другое: на наращивание, исследование, проживание глубины.

Удивительно, что при этом совсем не надоедает – а, напротив, тщательно насыщается смыслами – повседневность; повторяясь, она и не думает истощаться, а растёт.

Можно бесконечно ходить, например, от станции Переделкино до дома Пастернака, - сколько ни ходи, всякий раз усмотришь (продумаешь, прочувствуешь) новые оттенки существования: не только своего – существования вообще. О других знаковых дорогах и не говорю.

Просто, видимо, в отношениях со своим и с чужим работают разные типы смыслообразования и смыслособирания.
yettergjart: (toll)
= Средство против лени: разогреть, «вгреть» себя в тему, распалить воображение, раздразнить его до мыслимых пределов, чтобы оно само, в нетерпении, волокло тебя в становящийся текст, не считаясь с тем, хочется тебе его писать или нет, - против воли будешь;

= Если пишешь о чём бы то ни было волею судеб второй (и более) раз – не перечитывай старого, не заимствуй у него ни мыслей, ни тем более формулировок, - всякий раз пиши как заново, застань себя перед предметом разговора в оторопи, в первоудивлении, - так появляется шанс подумать о нём что-то такое, чего прежде не думалось.
yettergjart: (Default)
Начинаю чувствовать разъезжания по свету (и нахватывание в них чужого охапками) как опустошение. Коротко говоря: чужое опустошает, делает воспринимающего (постыдно) поверхностным (навязывается воображению даже слово «развращает» - выбивая из сложившихся дисциплин), щекочет ему органы чувств, рассеивая и разбрасывая его по поверхности, размазывая его по ней тонким слоем. Шатаясь по чужим странам и городам, которым до тебя (в общем, и тебе до них) нет никакого дела, в которых для тебя (и в тебе – для них) нет никакого смысла, растериваешь себя по ним, тратишь себя впустую, сжигаешь ресурсы. Обогреваешь пространство, которому и без тебя тепло. Дребезжишь, как жестяной колокольчик, противным поверхностным дребезгом.

Чужие города – текст не о тебе, в нём о тебе ни строчки (хотя, конечно, спору нет, в эти строчки можно надышать собственных значений, напроецировать что-нибудь на скорую руку, насвязывать с этим что-нибудь из собственной, ко многому взывающей, архетипики, – да только тем и спасаешься). Это чужие сны, в которых ты незаконный сновидец.

(Я понимаю, конечно, что ни странствия, ни «чужое» сами по себе не виноваты ни в нашей поверхностности и рассеивании, ни в нашей незаконности, - просто надо уметь их готовить. Да и себя тоже. Особенно себя.)

Разумеется, ты можешь изготовить из этого смысл: смысл – чудесная субстанция, его можно изготовить из всего, из ничего («не пишется? – напишите об этом»). Для этого требуются свои техники, своя дисциплина. Их ещё развить надо (иначе – по моему разумению – ничего не получится, у меня - во всяком случае).

Но куда глубже, точнее, честнее, истиннее, праведнее одинокое молчаливое самоуглубление, предпочтение плоскостям и пространствам – точки, линии, ведущей внутрь. Залезанию в чужие карманы бытия, всегда в той или иной степени воровскому, - разращивание своего. Крику и гомону – тишины. Избытку – аскезы. Разбрасыванию – собирание. Размазыванию – погружение.

Тем более, что техники уже на славу отработаны.
yettergjart: (Default)
Случайные книги, случайные события и обстоятельства, вообще то, что мнится не имеющим отношения к «сущности» и «главному», все эти слепоты и тупики существования - хороши именно в своей случайности: ничего как будто не говоря о том, что переживающий их сам себе назначил «главным», в лучшем случае – затрагивая это главное лишь по касательной, они тем самым огибают его, как фигуру умолчания – и делают яснее видимым.
yettergjart: (Default)
Всякое, абсолютно всякое событие, явление, предмет окружены в человеческом восприятии семантическим ореолом – облаком сопутствующих ему, связанных с ним с любой степенью опосредованности ассоциаций, смыслов и т.п., - иной раз превосходящим, в том числе и намного, своим объёмом и сам окружаемый предмет. – Так вот, у меня такое чувство, что человек (ну, понятно, что «во всяком случае, если он – я», это по умолчанию, - но всё-таки думаю, что в этом есть и нечто общечеловеческое) живёт по преимуществу этим ореолом, больше им, чем окружёнными им предметами, и что вообще предмет – только повод для возникновения такого ореола / облака, его собиралище, и становится по-настоящему самим собой, только собрав вокруг себя «облако» достаточно большого объёма, а до того он – только заготовка самого себя, только чистая возможность, - которая, в общем-то, может и не осуществиться.
yettergjart: (Default)
Она же и антропология вещи

В отношениях человека и предметов, несомненно, есть этика (об эстетике и не говорю, её там сколько угодно), и важнейший её компонент – благодарность предмету.

А то даже и целому классу предметов.

Толстые блокноты (особенно в мясистой толстой, кожистой обложке) сами по себе – обещание смысла и даже активные его провокаторы. Смыслообразующие процессы запускаются в активном – в том числе тактильном - взаимодействии с ними.

Они воспитывают возникающую мысль, уча её не торопиться, быть последовательной, существовать в контексте (в том числе – неожиданном; преимущественно неожиданном, ведь задача Больших Блокнотов – собирание импровизаций, уловление летучего) – которым обращивает её сам объём блокнота, куда много чего, пока он не дописан, успевает написаться. Они – пластическая школа и тренировочная площадка одновременно последовательного и парадоксального.

Read more... )
yettergjart: (Default)
…но ведь если есть дар гармонии (которому ты так безнадёжно удивляешься, так горько завидуешь в других, - ага, гармония – «это то, что бывает с другими»), - отчего не быть и дару дисгармонии, именно дару, с его открытиями и чудесами, глубинами и тайнами, возможными только при его условии? (Кто вообще тебе сказал, что открытия и чудеса, глубины и тайны – это непременно что-то приятное? Поинтересовалась бы, и кто вообще тебе сказал, что гармония – это что-то непременно радостное, но ты ж небось думаешь, что это само собой разумеется… Хорошо хоть, ты не думаешь, что гармония – это легко. Нелегко, конечно. Но когда она – дар, тогда существенно легче. Существенно возможнее.)

(Ты, наверное, думаешь, что гармония – это полнота человечности. Что она как-то ближе к сущности человека и его «предназначению», если такое вообще есть, - в чём ты очень сильно сомневаешься, конечно, - но ты ведь не можешь перестать чувствовать, что человек – смысловое существо, да? – Вот, - что гармония ближе к смыслу человека, чем вот-это-вот-всё. - Скорее всего, правильно думаешь. – Подумай тогда, что за смысл в неполноте человечности, - раз уж человек смысловое существо. Ему, значит, не миновать смысла. Просто у этого смысла разные источники. И разные пути его добывания.)

Прими дисгармонию, нелепость и нескладность, низкопотолковость и тупиковость как дар, как оптическое условие видения мира, при котором, возможно, ты увидишь то, чего не видят гармоничные.

(Хотя что мы о них знаем, об этих гармоничных? – Может быть, они вообще всё видят, - просто они хорошо со всем справляются, на то и гармоничные).

И будь благодарна за него.

Дар случайный, дар напрасный.
yettergjart: (Default)
На самом деле, отвлечься вообще ни от чего нельзя, потому что существуют два сменяющих друг друга (иногда взаимонакладывающихся), передающих мысль друг другу на воспитание – и исчерпывающих практически всю внутреннюю феноменологию - модуса мышления, и только они одни, и ещё неизвестно, какой из них сильнее (я-то, конечно, думаю и знаю по многообразным опытам, что второй). Это – мышление (1) явное и (2) скрытое, «мышление поверх» чего бы то ни было, с предметом мысли никак не связанного (поверх чтения книги на совсем другую тему, писания текста к дэдлайну на ещё более другую тему, чистки картошки, пути в магазин, езды на автобусе, - особенно поверх действий типа трёх последних, Боже мой, что бы человечество делало без этой счастливой, рассеивающе-фокусирующей необязательности, да оно бы не придумало ничего вообще). Надо, чтобы «матрица», поверх которой «работается» скрытая мысль, была как можно более ей чужой, как можно менее от неё зависимой. «Скрытое» мышление, никак не видимое внутреннему глазу, таинственным образом чутко следует формам этой своей мыслительной матрицы, её мельчайшим деталям – и учитывает их в своём развитии. Невозможно отвлечься от мысли: возможно только загнать её вглубь – и там-то она ещё более (ибо неконтролируемо – и своевольно) пустится в рост — непредсказуемыми путями.
yettergjart: (Default)
Грузя в фейсбук фотографии пражского января (и фотографирование, и загрузка фоток – формы рефлексии, не памяти даже и не запоминания, а именно рефлексии, затем и существуют), думала я о своих многолетних отношениях с этим пространством, с районом Ходов, который в начале наших с ним отношений мучил меня буквально физически. Он не давал мне дышать, не давал жить, не давал ничего. Он всё – как тогда чувствовалось – только отнимал. Он – как тогда казалось – меня отрицал, всю, какая есть, со всеми моими московскими странностями, которые в Москве никакими странностями не казались. Можно было бы всё это истолковать как, например, аскезу, но в моей тогдашней, пятнадцати-шестнадцатилетней голове такого концепта не было.

Когда тридцать семь (о Господи) лет уже назад меня туда привезли, я его ненавидела. Просто, прямо, сильно, ровно, тупо, упрямо, терпеливо. Главным словом по отношению к Ходову было «нет» (он весь, целиком, по тогдашнему моему чувству, мог бы быть этим словом описан: минус-пространство, минус-архитектура), главный глагол о нём был один: «Уеду». Самое важное было – этого дождаться.

Я, конечно, дождалась и уехала (чувство пьянящего освобождения в поезде «Прага-Москва» в начале июля 1982-го, чувство огромно разрастающегося пространства вокруг по сию минуту осталось одним из самых мощных в моей жизни). Уехала, оставив себе в отношениях с Ходовом режим возвращения.

Время, проходя, способно на удивительные достижения. Просто проходя – и, казалось бы, ничего больше не делая, поскольку вся значительная жизнь (да и незначительная тоже – но сколько в ней значений!) прошла у меня в других местах.

Пропитываясь временем, насыщаясь им – всё обретает смысл и даже больше того: перестаёт в нём нуждаться, потому что обретает нечто более глубокое, более первичное, чем он.

Миновало почти четыре десятилетия – и вот теперь оказывается, что за эти четыре десятилетия, в режиме этих возвращений между мной и Ходовом, соединяя меня с ним в нерасторжимое уже целое, наросла большая-большая жизнь, полная тонких связей и нежнейших, бегущих слова и осознания, подробностей, чуткая нервная соединительная ткань. Я чувствую все шероховатости, сколы и углы этого пространства как продолжение самой себя (хотя по доброй воле, конечно, ни за что бы этого не выбрала, - кто же это говорил, что самое глубокое и властное – то, чего не выбираешь по собственному произволу? – да я и говорила), чувствую серость, асфальт и бетон этого пространства моих неудач, поражений, пустот, пространства, которое для меня почти ничего не значит, которое почти абиографично – но которое было так долго, что мне без него себя уже не представить. Чувствую, мнится, каждый перепад его настроения, каждую слезинку на его равнодушных ко мне щеках. Эта поверхность вросла в глубину.

Солнце Ходова:

180124_Ходов1.jpg

Read more... )
yettergjart: (Default)
Не данное человеку так же точно важно – и даже точно так же дано ему – как и то, что у него есть. Может быть, даже и острее. Оно дано ему в модусе неданности.

То, что чувствуешь как собственную, персональную нехватку, как то, чего именно тебе недостаёт для полноты и цельности, для правильности и точности, да хоть для самой подлинности, - продумываешь (и прочувствуешь) с особенным вниманием, пристрастием, вовлечённостью (с неизбежными преувеличениями, а как же, - но это чтобы лучше рассмотреть. Это – поднесённое к волнующему предмету увеличительное стекло). Это зона интенсивного смыслопорождения.
yettergjart: (Default)
Истинно вам говорю: рассматривание фотографий в интернете (в моём случае – старых фотографий Москвы, но это опционально) – (не [только] [милая сердцу моему] прокрастинация, но и) форма рефлексии, способ её, и из самых действенных, самых богатых возможностями. Понятно, что параллельно этому прорабатываешь на скрытых от осознания уровнях текущую работу, но кроме того, неминуемо же вместе со всем этим прокручиваешь внутри себя связанные с обозреваемыми пространствами собственные биографические сюжеты. И продумываешь их.

Остановленное ушедшее, невозвратимое время, вечная, мушковая-в-янтаре сиюминутность невозвратимого. Что было огнём – стало янтарём. Что обжигало, прожигало, выжигало – можно взять в руки, держать сколь угодно долго.

Вспоминалось мне о несчастной любви (собственной, бившейся о некоторые пространства, много чего наопределявшей в жизни), думалось о её устройстве: суть её несчастности, думалось, - прежде всего прочего, чисто энергетическая, динамическая: невозможность движения, к которому была огромная внутренняя готовность, в котором была огромная внутренняя потребность. Что было готово стать распахнутым во все стороны объёмом - стало даже не плоскостью, не линией, не точкой: ничем вообще. Остановленное внутреннее движение, не получившее возможности стать внешним. Внутренний разбег, принуждённый оборваться – и врастать потом внутрь всю жизнь, раздирая своего носителя, как патологически изогнутый ноготь, обрастая по краям диким душевным мясом, смысловою и эмоциональною дикорослью.

То же, что видится нам (мне) тоской по некоторому (весьма в общих чертах знаемому) человеку – всего лишь, или прежде всего, тоска по собственной необретённой (заранее намечтанной) форме, по (вполне воображаемым) модусам собственного существования, по собственным возможностям быть собой. А совершенно, по большому счёту, неведомый другой – только стимул и повод.

Тоска по несостоявшейся себе, в конечном счёте, - о которой, как обо всём несостоявшемся, можно воображать теперь что угодно, вкладывать любые чаемые смыслы. Несбывшееся податливо, оно не сопротивляется.

Ну да, именно поэтому оно – область нашей свободы.

Самое главное – не теряйте несбывшегося.

Понятно, что всё это имеет теперь, присно и во веки веков, значение чисто теоретическое, но тем не менее.
yettergjart: (копает)
…и даже так: хочешь сделать что-то обязательное, от которого так и тянет тебя уклониться, - переведи его в другой статус. Сделай его отвлечением и уклонением, - из проклятой необходимости назначь его благословенной свободой, глотком (пусть ворованного – тем слаще, тем острее) воздуха, преврати из глухой стены, о которую бьёшься – в распахнутую дверь.

Оно будет делаться само, только успевай записывать. Обещаю.

Жизнь – внутренняя, смысловая, но значит, и рабочая тоже, раз уж работаешь со смысловым материалом, - расширяется извилистыми червиными ходами из непредвиденных точек – в непредсказуемые стороны.
yettergjart: (копает)
Всякая работа, требующая концентрации (и, следственно, неминуемо вызывающая сопротивление ей – как всему, что требуется), - неминуемо же порождает по своим окраинам, на своих полях мысли «не о том» - лишние, отвлекающие, - спасительные, освобождающие, расширяющие внутреннее жизненное пространство до выносимых объёмов.

И именно поэтому такая работа – зажимающая, казалось бы, человека в тиски - куда продуктивнее (да непредсказуемо продуктивнее) так называемой творческой, когда «творить», опять-таки, требуется. Чем туже зажимает, тем и продуктивнее.

Потому что оно, творимое и вытворяемое, тогда только и настоящее, когда само, когда сопротивляется и не укладывается, когда непредумышленно, врасплох и вопреки.
yettergjart: (Default)
Не хочется ещё просыпаться из зимы. Тянет в зимнюю ограниченность (закутанность в зимние границы), зимний уют, зимнюю твёрдость очертаний мира. Зажмуриться. Задёрнуть шторы. Весна с её раздиранием покровов мнится насилием над естеством.

Никуда не ушло ещё и не собирается – телесное чувство зимы, её нужности и возможности, медленного, медленного разворачивания зимней программы существования. Не отработана эта программа ещё, не вычерпаны её ресурсы. Они у неё богатые.

Господи, как много, как избыточно много говорит человеку о нём самом одна только смена времён года с её неминуемостью (что уж говорить о более неминуемых обстоятельствах). Каждое время года – тип организации жизни, организации человека и вне, и внутри. Способ порождения смыслов. Способ быть человеком.
yettergjart: (Default)
Человек человеку - жизнь.

Не смысл только, но то, что больше смысла - да и важнее его. Даже и не сама возможность смысла (хотя это, конечно, приходит в голову) - да и Бог бы с ним, с этим смыслом. Есть ситуации, когда вдруг ясно видишь его вторичность и производность.
yettergjart: (Default)
…ну например. Очень счастливо думалось в самолётах от Москвы до Томска, от Москвы до Праги, от Амстердама до Праги (и это ещё при страхе перед полётом; впрочем, он не таким уж парадоксальным образом концентрирует); жарко думалось в Стамбульском огромном аэропорту (а я знаю, почему. Ошеломлённое громадностью и чуждостью контекста, «я» стягивается в себя, в свои мнимо-защищающие рамки – и давай выполнять там успокаивающую работу по космизации внутреннего подручного хаоса. Дом, благоприятствующий, мирволящий, - рассеивает, бездомье – особенно транзитное, вроде дороги - собирает). А уж как славно думается в электричках и «Ласточках» между Москвой и Тулой, и не говорю. Хочется, чувствуется важным снова поставить себя в какой-нибудь такой контекст, чтобы с его помощью лучше продумать и прочувствовать некоторые важные вещи.
yettergjart: (tapirrr)
Да, больше многого (не скажу, что больше всего, но точно больше многого) хочется провести новогодние каникулы за письменным столом, вмещающим в себя, как известно, все времена и пространства. (Или на диване с книжкой / ноутбуком, что почти то же самое, просто письменный стол дисциплинирует, иногда это надо.) Но мне ли не знать, что лучше всего - неожиданнее, парадоксальнее, точнее всего - думается, пишется, чувствуется и воображается (да и читается, поскольку от чтения все эти сладостные процессы не отделимы и даже в него по определению встроены) в автобусах, поездах, самолётах, на вокзалах и в аэропортах. В метро и электричках, в конце концов. Дорога - орган мышления, продолжение (и усиление) тела (которое, само собой, - тоже условие мышления) и мозга.

Надо будет об этом задуматься.
yettergjart: (Default)
В перемещениях по миру (которые сами по себе – сырьё, хотя и, ох, сладкое. Ну и лопаешь его, в основном, не приготовленным – и даже едва жуя) самое-самое главное – правильно настроенное, точно выстроенное восприятие. Оно - настолько главное, что почти самоценное: имея его, можно даже никуда не ездить. Чужие пространства – в конечном счёте, даже и не материал, а только повод для него, один из мыслимых поводов – хотя, спору нет, из самых сильных. Это восприятие само, нося его с собой, можно читать, как книгу – и, по всей вероятности, бесконечно.

Выстраивание его в родстве с искусством ювелирным – и в какой-то мере оно и есть.

А иначе ведь мимо же всё пройдёт. Ну, самое большее – осядет на тебе случайными, беспорядочными репьями. Что успело зацепиться. то и осядет.

Я же многогрешная умею, скорее, обжигаться миром, захватываться и захлёстываться им, вздрагивать и обмирать на его пороге – пропуская притом между разжатых в изумлении пальцев громадные объёмы содержаний и значений.

Чистая физиология, право слово.

О, тихий Амстердам )
yettergjart: (Default)
(Предденьрожденская неделя традиционно бывает, хочешь не хочешь, но скорее всё-таки хочешь, вся заполнена рефлексией по поводу наступающего нового возраста и качества прожитой доселе жизни. Эдакий персональный адвент: выстраивание своего внутреннего устройства, совокупности своих внутренних событий в свете приходящего нового возраста.)

А на наступающий день рождения желаю я себе прежде всего всё-таки много-много осмысленной, плотно организованной продуктивной работы – как вида интенсивности жизни, конечно (причём персонально мне осмысленность даже важнее, потому что плоды продуктивности достаются другим и уходят, и деньги за них, если вдруг чудом оказываются получены – истрачиваются, а осмысленность как собственная структура человека остаётся в нём. – Кажется сейчас, что сильнее всего, жарче всего я благодарна (сложно даже сказать, какому Адресату. Ну пусть Мирозданию) за то в своей жизни, что давало наибольшую осмысленность (включая предсмысловые её истоки, разумеется). Вот мне бы работы побольше – как человекообразующей практики. Тем более, что усилия человекообразования и их результаты в своём случае я нахожу очень недостаточными. А у меня, может быть, ещё добрая половина жизни впереди, - как знать! Как же не человекообразовываться?
yettergjart: (Default)
…и в Прагу-то хочется не за красотами и её и не за содержаниями даже, не за европейскими смыслами, но единственно за смыслами, содержаниями и динамикой детства и начала (следственно – полноты возможностей, времени, подлинности), - запасы которых, понятно, с годами истощаются и в Москве вытесняются многим разным, а там они почти не растрачиваются. Там они в целости. Там есть места, где до сих пор воздух и свет 1981 года – отсюда уже почти недостижимого.

Туда – не за ростом, туда – за самой его возможностью, к его питающим источникам. А ведь прожит там был непрерывно (остальное – прерывисто и ненадолго) всего-то год с небольшим (и трудный, и неприятный, и неудобный – хотелось вырваться) – зато из самых больших. За разного рода матрицами, образцами, болванками поведения и внутренних движений, которые надо только подточить сообразно нововозникающим ситуациям, а вообще-то они тогда были уже заготовлены, - туда, туда.

Чехия не стала мне ни понятнее, ни ближе, ни – толком – известнее в собственных её содержаниях, ни – как таковая – нужнее за все эти внечешские годы. (Да, не читала как следует чешской литературы, не имев к тому достаточно влечения и достаточно насущной потребности – а как ещё проникнуть внутрь чужой, иноустроенной жизни? – да, чувствую себя в этом несколько виноватой, но не слишком, это не родное, даже не двоюродное, даже не пятиюродное, просто судьба свела – зато очень тесно. Так тесно прижала, что на мне отпечатался рубчик ткани чешского бытия.) Она стала парадигматичнее – выявилась в своём парадигматическом качестве. Не она, конечно, а мой опыт там, но без неё он не стал бы возможным.

Прага, некогда навязанное-чужое, с годами радикально поменяла статус (оказывается, некоторые вещи делаются силою одного только течения времени). Видимо, на роль (почти) утраченной родины (а человеку, видимо, необходима такая категория мировосприятия, - не менее, чем родина неутраченная, у неё свои задачи) назначена у меня и она.

150912_Прага2.jpg
yettergjart: (Default)
- почти скорописью.

Иные / чужие города не дают смыслов (для смыслов всё-таки требуется большая работа глубины), зато дают множество плодотворных предсмыслий, множество семян для будущего терпеливого проращивания. Столько сырья, что до него, до самого его количества, до собственной способности справиться с ним надо будет ещё долго-долго дорастать.

Падуя, апрель 2017:Read more... )
yettergjart: (грустно отражается)
*в смысле, матриц переживания жизни.

По прошествии времени, по мере врастания когда-то прожитого в общий массив душевного материала, срастания его с ним – статус архетипичных приобретают (и это задним числом с изумлением обнаруживаешь, застаёшь себя за этим) – и возвращаются затем, и формируют, как матрицы, новопереживаемое - даже совершенно случайные в своём исходном виде события. События такого рода способны застигнуть нас когда угодно – не обязательно, то есть, в гораздых на образование первоформ ранних возрастах, - и заметиться / осознаться в качестве таковых – формирующих, направляющих – тоже способны когда угодно, хоть бы и годы спустя.

Действие их таково: всплывая в памяти (как правило, самопроизвольно), они организуют вокруг себя душевный материал, задают внутренние изгибы душевным процессам, некоторые ноты внутреннего звучания – работая, разумеется, как начало не смысловое, но предсмысловое, сообщающее смыслу условия возникновения.
yettergjart: (копает)
«Главное» и «обязательное» как предмет внимания и усилий не затем ли и существует (оно же, как известно, уже самой своей главностью и обязательностью побуждает бунтовать, то есть отвлекаться от него), чтобы, отвлекаясь от него, разведывать окрестные и сопредельные ему смысловые пространства? Мы их, может быть, и вовсе не заметили бы, не подвернись они нам как повод поразбрасываться, потранжирить (ограниченные) силы и поупускать (быстротекущее) время. Отвлечение, называемое кракающим и клацающим, скрипящим и трещащим латинизмом прокрастинация - совершенно прекрасно как поисковая (и самонащупывающая – добывающая человеку материал для создания самого себя) деятельность, тем более плодотворная, что никогда не знает заранее, чего она ищет, и не ограничивает себя жёстко заданными рамками. Отвлечение – это импровизация в области ориентирования в мире, у которого определена только одна точка – точка отталкивания (она же – точка опоры, к которой весь процесс, не слишком парадоксальным образом, привязан), то самое обязательное, которым именно в силу его обязательности не хочется сию минуту заниматься и которое (для придания процессу интенсивности) непременно надо завтра сдавать.
yettergjart: (Default)
Вдруг стало ясно, «зачем» мне тот опыт, который я не перестаю чувствовать как непреодолимо и непоправимо отрицательный и тупиковый. Чтобы свидетельствовать о нём и осмыслить его – такой, каким случился, из какого не выбраться. (Казалось бы, банальность страшная. Впрочем, будь оно совсем банально – оно не было бы так трудно. Это в чистом виде «болевое зрение».) И тем самым, почему бы и нет, вложить свою маленькую замусоленную копейку в общечеловеческий фонд понимания.

Во всём, во всём, во всём есть крупицы смысла (чувствуется это так упорно, что напрашивается быть отнесённым по ведомству «латентной религиозности». Туда и отнесём.) – И он не добывается оттуда, вот ведь что, путём отсеивания и устранения всего остального – но принципиально существует в единстве с этим «остальным», с «балластом», с «ненужными подробностями», с «глухими, кривыми, окольными тропами». Изыми его оттуда – он перестанет быть собой, он умрёт.
yettergjart: (Default)
Заботящийся о смысле (именно о нём, непременном, тирания смысла предписывает нам заботиться прежде всего) должен бы не в меньшей, если не в большей степени заботиться о сочной, питательной, тучной и влажной подушке предсмыслового, на которой он только и может произрасти. Предсмысловое – совокупность предпосылок и стимулов, оно обеспечивает смысл условиями и ресурсами роста.

(Одна из любимых иллюзий смысла – та, что он возникает сам из себя, но это не так.)

Причём, разумеется, эти условия не должны пониматься непременно как комфорт и удовольствие, - с тем же, а то и с бОльшим успехом в качестве эффективного предсмыслового может работать аскеза, неудобство, конфликт и разлад. – Важно только, чтобы [правильно подобранное] предсмысловое вообще БЫЛО – и обеспечивало смысл порождающими условиями.

Собственно о тирании смысла: едучи в метро и глядя на пассажиров эскалатора, думала почему-то о том, что в настоятельном требовании смысла от всего подряд есть что-то тираническое, что-то насильственное по отношению к жизни, - которой свойственно, как водится, превосходить всякий смысл. Такое требование одним, по крайней мере, из своих корней может иметь неуверенность, желание опереться на что-то более надёжное и твёрдое, чем эмпирическая мимотекущая жизнь, на более ценное, может быть, на менее смертное – этим и чувствуется, этим и назначается «смысл», чем бы он ни был.
yettergjart: (sunny reading)
Думаю вот, что надо бы выделять какое-то время (ну хоть по дню в неделю) на исключительное (сказала бы даже: обязательное) чтение необязательного. Вот этого компонента осмысленной необязательности очень не хватает (в основном весь пар уходит в свисток обязательного). – Все работы по возделыванию себя и мира делятся, как известно, на углубляющие и расширяющие. Чтение необязательного, понятно, относится ко второму (с хорошим пониманием того, что во всяком расширении таки есть что-то безответственное, - запрограммированная, так сказать, безответственность: всегда слишком высока – уверенно стремится к ста процентам – вероятность, что далеко не всё из того, что ты включишь в расширяющуюся сферу своего внимания, ты сможешь как следует воспринять и освоить; что вообще если что и освоишь, то лишь [пренебрежимо]малую часть. Кто бы спорил, что углубление куда достойней, - а расширение лучше бы тихо и смиренно поставляло ему материал для переработки. НО.)

Собственно, потребность в чтении в собственном варианте чувствую очень родственной потребности в, например, еде или ходьбе – то есть, вещам, скорее предшествующим смыслу, дающим для него материал, чем составляющими его как таковой. Люблю этот процесс по резонам энергетическим, эмоциональным, чувственным, едва ли не физиологическим – как способ контакта с миром, взаимопроникновения с ним. А никак (увы?) не по смысловым или интеллектуальным, что глубоко вторично, если есть вообще: есть не всегда, - то есть, можно пьянеть от текста, не вполне или очень мало понимая, о чём там речь, «что хотел сказать автор» - с Лаптевым (беря наугад) часто так, да, собственно, и с самим Мандельштамом, - стихотворение, вообще кусок текста глотается, как кусок жизни, кусок огня, и жжёт изнутри.
yettergjart: (ködben vagyunk)
В жизни ведь вот что ещё удивительно – может быть, из самого-самого. Собираешь её из кусочков, из случайного, разрозненного, вынужденного, вторичного, окраинного – а она берёт да и оборачивается цельной, пронизанной и организованной единой логикой, всепроникающими связями, - которые (-ую) не обязательно можешь сформулировать (да и не факт, что надо), - но которая непременно чувствуется – и направляет общее восприятие происходящего. - Сколько живу, столько не перестаю удивляться.
yettergjart: (az üvegen)
Вдруг накрыло странным – как всё, мотивы чего не можешь проследить - пониманием: может быть, жизнь сильнее всего понимается наощупь – в мелких повседневных тактильных событиях, когда через плоть вещей чувствуется – а как же ещё её почувствовать? – плоть самого бытия.
yettergjart: (грустно отражается)
Тому, чтобы быть собой / интересной себе, заниматься всяким интересным формо- и смыслопорождением, - конечно, очень способствует внимательный и понимающий собеседник-слушатель, - но достаточно, скорее всего, и того, чтобы он только казался нам внимательным, понимающим и заинтересованным (достаточно толчка для создания внутренней динамики). И ещё более того: достаточно того, чтобы мы его только воображали (а встретили бы, допустим, только один раз – думаю, один раз лучше всё-таки встретить живьём: чтобы у теста нашего воображения была хоть какая-то закваска из так называемой реальности – ну это, как известно, то, что сопротивляется всякому воображению).

(При этом радостно помнить и то, что живым собеседникам, даже самым внимательным, мы уж не так во всём подряд интересны, а внутреннему и воображаемому можно выговариваться во всём подряд от души, не рискуя стеснить человека, оказаться невнимательной или, не дай Бог, виноватой перед ним [всё это перед живым - запросто]. Внутренние собеседники – тем уже счастливое явление, что им не больно. Больно тут может быть только мне – от собственных внутренних причин, - но за смыслопорождение не грех этим и расплатиться.)
yettergjart: (зрит)
Думала о том, что страх перед пропаданием времени «впустую», близкое к невротическому – от того, что упорное до навязчивости – стремление непременно использовать каждую (в пределе) крупицу бытия плодотворно и осмысленно – не что иное, как (не слишком даже маскирующийся) страх небытия, страх смерти. Как всякий страх, он порождает суету, слепоту, недоверие, избыток защитных реакций. – Отчего бы, в конце концов, не доверять жизни, про(ис)ходящей так, как ей это органично и свойственно, зачем её непременно формировать, волочь её, бедную, под пресс, выжимающий из неё масло смысла (а всё остальное уж не выплёвывающий ли, как жмых?) Отчего бы, наконец, не перестать уже бояться и смерти, и небытия? (по крайней мере, если это настолько тиранит жизнь, что не даёт ей быть самой собой и отказывает ей в этом праве? Страх как бы призван защищать жизнь, затем и заведён, как защитная реакция. Но чтобы защитная реакция удавливала защищаемое?)

Более того, сильно подозреваю, что острое (до, тоже, некоторой надрывности) чувство (драго)ценности жизни питается от того же самого тёмного корня и соединено с ним прямым – и даже не очень длинным – стеблем.
yettergjart: (пойманный свет)
*В ответ родимым навязчивым самоупрёкам в терянии времени и с благодарностию затронувшему тему [profile] paslen’у:

…а с другой стороны, убери из жизни лишнее, необязательное и случайное - ну и скудной же она окажется / покажется.

Существенное как таковое лучше и острее всего чувствуется как раз тогда, когда окружено легчайшим облачком всякой ерунды (можно сказать и то, что ерунда – его чувствилище, совокупность органов его обнаружения). Это его атмосфера, как у планеты; питательная почва, как у чего бы то ни было растущего. Смыслу жадно нужно предсмыслие, многобразие всяческих предсмыслий**. Оно через это дышит - и синтезирует себя. Одному ему голо, даже не как телу без одежды – хотя и так тоже, - как кости без мяса.

(Хотя да, мне и по сию минуту хочется [хотя уже, слава пятому десятку лет, не с отроческой невротичностью – а было, было дело…] превращать себя в фабрику существенного и мнится возможность извлекать его решительно из любого материала. В этом стремлении вволочь что бы то ни было, всё подряд, в жизнестроительный / смыслообразовательный проект есть, не правда ли, что-то и от недоверия к «материалу» - что бы им ни было – самому по себе, к его собственным, неявным для воспринимателя, смыслам, от отказа ему в самодостаточности и самоцельности, которые у него, у «материала», наверняка есть, не хуже, чем у нас с вами.)

**это и оправдание отвлечений во время работы, хи-хи-хи.
yettergjart: (копает)
На самом деле, любой текст начинает получаться не тогда, когда ты ловишь какую-то связанную с ним мысль – как ни парадоксально, мысль сама по себе текста не делает (кстати, вот что удивительно: чем она яснее, отчётливее – тем менее она делает текст как таковой: тем больше она остаётся сама на себя, остаётся самодостаточной. А текст – организм, тут нужно много-много всего другого, кроме этого костяка: кровеносных сосудов, мяса, кожи, шерсти…) хотя, конечно, уже создаёт некоторую его возможность – но когда начинаешь ущупывать связываемое с ним образное, чувственное целое (может быть, например, ритмическое. Или «внутреннее» цветовое пятно). Причём не обязательно даже уметь себе объяснить, как оно может быть связано с будущим текстом, - важно, чтобы оно было и вело за собой возникающие слова.

Притом любопытно, что это касается абсолютно всякого текста, независимо от степени его смысловой значимости и эстетической и прочей ценности.
yettergjart: (пойманный свет)
Придумала утешалку*, она же оправдание*, - ощутимо утешилась:

Человек не только не может, но и не должен заниматься исключительно (или даже по преимуществу) необходимым и существенным (а нуждается в обширных и далеко простирающихся – и значительно превышающих его по объёму – его окраинах) хотя бы уже потому, что необходимое / существенное питается избыточным и случайным как своим материалом, лепит себя из него (и больше, строго говоря, создавать ему себя не из чего). Случайное и избыточное нужно как тучная питательная почва: чем она тучнее и обильнее, тем гуще, сочнее и богаче будет само существенное.

*это такие жанры мыслей, как известно :-Ь
yettergjart: (летим!!!)
Если бы не было ритуалов перехода, разве их возможно было бы не выдумать? Раз они уже есть, разве возможно их не домыслить?

А чего бы мне хотелось в наступившем, свежем, неистоптанном:

полноты жизни
плодотворности жизни
остроты чувства жизни
подлинности и глубины

- независимо ни от каких биографических и исторических обстоятельств (или – с их использованием, что даже интереснее).

а поскольку всё это – сырьё для смысла, есть большая надежда и на то, что и смысл будет изготовлен, хотя на самом-то деле очень сильно подозреваю, что «смысл» как таковой, сам по себе – не более чем условие для всего перечисленного. Если (вдруг, предположим) будет смысл, но не будет этого названного, то (а) зачем же такой смысл да и (б) настоящий ли это смысл? = Корни смысла витальны, да и плоды его ветвей таковы, и весьма вероятно, что таков и ствол – вот что я, собственно, хочу сказать.

Громада двинулась и рассекает волны. Плывёт.
yettergjart: (летим!!!)
Свобода – это не когда тебя ничто не ограничивает (тем более, что всегда что-то да ограничивает) (а если вдруг ничто, то это уже пустота). Свобода – это умение (+ готовность; + воля к тому, чтобы) переработать ограничения в важных для тебя целях, превратить их в материал, или в инструмент, или и в то и в другое для изготовления того, что для тебя важно. Превратить их из решётки – в лестницу: если нельзя в стороны, то всегда можно в двух направлениях: вглубь и вверх.
yettergjart: (счастие)
и всё-таки:

Пока существует работа и интересные книги, не только смысл, но и счастье (то самое, понятое как полнота жизни) будут всегда. У них всегда будут надёжные источники.
yettergjart: (счастие)
Чтение книг – это ещё и их расколдовывание.

Сильнее – а главное, обильнее и непредсказуемее - всего книга действует всё-таки тогда, когда она ещё не открыта и одним только своим названием запускает работу воображения. В ответ названию-вызову поневоле достраиваешь внутри себя всё, что, по твоим предположениям, могло бы в этой книге содержаться – причём, поскольку название обыкновенно не содержит в себе избыточно много определённого, разнуздываешься и допускаешь решительно всё, что только покажется тебе хоть как-то с этим названием совместимым. Ещё не раскрытая, книга, по существу, обещает всё.

Будучи прочитанной, книга мнится опустошённой, выдоенной. Как же, ведь там не оказалось ничуть не больше того, что было написано! Всего-то!.. Но понятно же, что это только так кажется.

По счастью, есть ещё и обратный путь – обратного заколдовывания книг, и происходит оно при их перечитывании. Оно, собственно, происходит уже и при обдумывании прочитанного, даже при простом его воспоминании – особенно когда обдумываешь и вспоминаешь не раз, а снова и снова, да в разном контексте, да при разных обстоятельствах. И всё-таки перечитывание – вещь гораздо более магическая, потому что тут мы снова и снова сталкиваемся с текстом в его собственной реальности. И тут-то оказывается, что чем больше мы книгу перечитываем, тем сильнее заколдовываем её снова, тем больше насыщаем её смыслом и смыслами, превращаем её из фиксации чужого опыта – в форму собственного, в персональную записную книжку, в собрание формул, в формулу формул, в универсальную отмычку, а там - и в универсальный ключ к миру-замку.
yettergjart: (зрит)
Молчание – ничуть не менее форма (даже направленнее: инструмент) осмысления вещей, чем их проговаривание – трудно даже сказать, что важнее – «оба важнее» (хотя, признаюсь, первый из этих инструментов нравится мне всё больше и больше) - притом та речь, конечно, хороша, в которую встроен, вращен, в которой растворён щедрый компонент молчания. Речь не вполне называющая – недоназывающая.

Что не отменяет ценности речи противоположно устроенной – избыточной, обгоняющей самое себя, спешащей проговорить то, что ещё не готово к проговариванию – «поисковой» речи, которую мне уже случилось сегодня упомянуть в одном письменном разговоре: речи с неопределённым, недоопределившимся, на ходу определяющимся предметом, - речи с заведомо недостающей точностью, такой, которая идёт впереди себя, наугад и вслепую, и нащупывает будущие возможные смыслы и предсмыслия, не страшась перепроизводства побочного, идущего как бы в отвал продукта.
yettergjart: (ничего нет)
Ещё думается мне о том, что у человека есть своего рода инстинкт смысла: «естественная» (понятно, что определяемая помещённостью в культуру и вряд ли возможная у маугли, выросшего, допустим, среди волков, - у культуры своё естество) – едва ли не сама собой действующая - склонность увязывать происходящее с ним в некоторые цепочки, восходящие в конечном счёте к некоторой оправданности (от которой может быть достаточно всего лишь признания её существования, без сколько-нибудь исчерпывающего понимания, что она такое). Если человека лишить этой внутренней связанности и оправданности его событий, это не просто вызывает протест (как работу моментально мобилизующихся защитных механизмов), это запросто ведёт к поломке душевного механизма вплоть до его отказа функционировать вообще. Понятно, что Франкл и логотерапия, что не ново. Дело в том, что, очень похоже, такая внутренняя конфигурация нужна (и оправданна), даже если насквозь иллюзорна: то есть, как-то слишком похоже на то, что «адекватность» и «реалистичность» имеют сюда не очень, мягко говоря, большое отношение: ситуация такова, что пусть лучше будет иллюзорный смысл, чем вовсе никакого (хотя честным было бы как раз, может быть, признание и принятие именно этого последнего обстоятельства).
yettergjart: (счастие)
…твоя задача – делать счастье (оно же и смысл) из любого материала – из подручного материала, из подножного корма. Счастье и смысл – это почти одно и то же. (Поэтому, делая одно, можно ненароком получить другое – в качестве побочного продукта.)

***
…ведь настоящая свобода – это не тогда, когда всё устраивается так, как тебе хочется. Настоящая свобода – это когда жизнь не теряет в полноте и подлинности в зависимости от того, устраивается ли «всё» так, как тебе хочется, или (совсем) нет.

У жизни, веришь ли, должны быть автономные источники. Не «обстоятельственные».
yettergjart: (sunny reading)
В общем, вся жизнь как-то строится так, будто она – постоянное намывание золота – крупинками, крупинками - из рассыпчатой породы бытия. При ясном понимании того, что на самом-то деле никакой пустой породы нет.
yettergjart: (sunny reading)
Подумалось: переживание (полноценное, бескомпромиссное, без смягчающего действия защитных механизмов и по полной программе) бессмысленности бытия – это дар (и, разумеется, редкий, потому что очень трудный). – У меня этого дара нет. Я всё-таки горазда чем бы то ни было при первом подходящем случае утешиться. Хоть булкой с колбасой.

А дар это – потому, что уводит от иллюзий и заставляет (не застревая на промежуточных остановках, не довольствуясь суррогатами) задумываться самым беспощадным образом. Другое дело, что на этом первоусловии всякого настоящего и беспощадного мышления можно так и остановиться, потому что для следующего шага (и для всех последующих) нужны всё-таки очень большие силы – ещё большие, чем для самого переживания бессмысленности, которое само по себе требует огромного мужества.

April 2019

S M T W T F S
 1 2 3 45 6
7 8 9 10 11 12 13
14 15 16 17 18 19 20
21222324252627
282930    

Syndicate

RSS Atom

Most Popular Tags

Page Summary

Style Credit

Expand Cut Tags

No cut tags
Page generated Apr. 21st, 2019 02:26 am
Powered by Dreamwidth Studios