yettergjart: (Default)
И всё-таки как здорово, какое счастье, что – практически всегда, а с книгами особенно – есть параллельный, воображаемый поток жизни (параллельный осязаемому, так сказать), куда всегда можно в той или иной мере уйти, сдалав себя недосягаемым для этого самого осязаемого. Это даёт не просто объёмность восприятия – хотя, конечно, и её, прекрасную, - это даёт свободу и хотя бы призрачную, хотя бы иллюзорную надежду на то, что какая-то часть твоя сохранится, когда / если другая, вовлечённая в это «осязаемое», потерпит крах.

Никогда ничему не отдаваться целиком (это подрывает основы). Ни с чем полностью себя не отождествлять. Сохранять запасы себя – НЗ, на вырост.

Это касается не только Больших Жизненных Программ, но – не в меньшей степени – и отдельных ситуаций.

Чтобы – хотя бы иллюзорно – всегда было куда спастись.

(Я, конечно, полагаю иллюзию суверенной, насущной, человекообразующей частью жизни.)
yettergjart: (Default)
…и нет, вовсе не другие города придают человеку крупность, задают ему масштаб видения и существования, – нет, не они, даже самые мощные, как, например, Рим, в котором значительность, кажется, в воздухе разлита, в котором ею, мнится, пропитан – да попросту из неё и создан! - каждый предмет, включая и самые пустяковые, - не телесное пребывание в этих городах, не телесный контакт с ними – а только и единственно связанное с ними (или кажется, что связанное) воображение.

Не будет его – вообще ничего не получится. Настолько, что его одного (почти?) и достаточно.

И вообще-то не только нет ничего ни страшного, ни печального, ни даже сужающего опыт в том, что многих городов, доводящих воображение до экстаза, чьи одни только имена бросают в дрожь, я так никогда и не увижу (вот Буэнос-Айреса, например, точно никогда, у меня никогда столько денег не будет. Вряд ли увижу Рейкъявик. [«Что там делать?» - говорит мой язвительный муж. – А ничего не делать. Быть!] О Монреале и Торонто, о Сиднее и Мельбурне, о Кейптауне и Йоханнесбурге нечего и мечтать – хотя нет, мечтать точно можно, зная, что этим и ограничишься. Рим, слава богу, увидела, но так стремительно-недолго, что вполне можно счесть феноменом воображения и его – разве чуть-чуть чувственно подпитанного. И он, нахватанный на ходу, воображается неиссякающим источником внутренней крупности). В некотором, очень важном смысле и хорошо, и правильно, что не увижу. В конце концов, увиденный, сделанный предметом чувственного, повседневного опыта город всегда хоть немного расколдован (упрощён, снижен, пусть опять же мнимо). Неувиденные – остаются заколдованными. И тем сильнее воздействуют – тем жаднее и свободнее в ответ им, по всем определениям недостижимым, хочется расти.
yettergjart: (Default)
И так же точно разворачивает человека, заставляя смотреть, понимание того, что нечто (ну, что бы то ни было, тут у каждого свои объекты) твоим никогда не будет, можешь даже не надеяться.

Всматриваясь, мы делаем это хоть немного своим. Хоть отчасти – фактом собственного опыта.

Хотя, казалось бы, куда конструктивнее было бы защищаться – не растравлять себе ран рассматриванием невозможного и недостижимого, а тихо и утешительно сосредоточиться на обживании доступного и освоении имеющихся ресурсов, явно ведь не все используешь, не все и знаешь.

Но штука в том, что, проникая через глаза к нам под кожу, невозможное действительно растягивает наши – гораздые сужаться – границы и меняет нашу форму. Да с нею и содержание.

Не можешь ничего сделать – хотя бы смотри. Это много.

Нет, не отводи глаза. Не защищайся. Смотри, если хочешь быть человеком.
yettergjart: (Default)
Выходишь на улицу после нескольких дней безвылазного писания текстов (пошатываясь и от этого писания, и от его непрерывности, и от этой безвылазности) – исступая из собственных домашних, узких, мнимо-самоочевидных, мнимо – как всё человеческое – освобождающих условий и рамок – и достигаешь всечеловечности.

Что, разумеется, тоже иллюзия.
yettergjart: (Default)
К старости приходишь к какому-то дурацкому, некритичному всеоправданию. – Видимо, есть как минимум две категории (неадекватных) старичков – адекватных оставляем сейчас в стороне, я не из их числа: капризно-ворчливо-раздражённых и сентиментально-восторженных. Скорее всего, я буду чем-то вторым, хотя не исключено, что первое – это просто следующая стадия. (Для сентиментальной восторженности надо всё-таки иметь сильные защитные механизмы, а силы с годами нас покидают.)

Теряя бытие, ускользающее из твоих рук, думаешь: будь благословенно всё уже потому только, что оно было.

А может быть, это такая персональная магия (самообман, как уж не всякая ли персональная магия?): думаешь – вот буду я им всем, уходящим, восхищаться и умиляться, - глядишь, оно сжалится и, хотя бы из благодарности, меня не покинет.
yettergjart: (Default)
Вот и сгорел почти март.

Уже хочется (ещё не чувствуется в полной мере возможным, но уже хочется) жить просто так, ради самого процесса, смаковать бытие. Это привилегия старости, как и детства.

Вхожу в сумеречную зону жизни.

Как и во всякой сумеречной зоне, в ней снятся сны наяву – огромные, размером во всю миновавшую жизнь.

Открыть дверь старости: чтобы она не ломилась в запертую, в подпираемую шкафом. Всё равно ведь вломится, только насилия будет больше: и над собой, и над нею, и над естеством и плотью вещей.

А надо бы со всем этим – со всеми этими участниками диалога-борьбы – как-то договариваться. Чтобы хотя бы слышать друг друга. Ну и – друг друга не травмировать. Мало нам, что-ли, других травмирующих факторов.

Приближающийся к своему концу человек постепенно делается всё прозрачнее: сквозь него проступает его будущее отсутствие, жизнь после него – как сквозила в некрепком ещё младенчестве жизнь до него, - всё более пренебрежимо-мало то, что их разделяет - и в конце концов они смыкаются.
yettergjart: (Default)
Ничего нет слаще домашней одинокой работы и мечтания о недоступном мире. Доступность мира, схлопывание дистанций снижает, упрощает, профанирует его.

Вообще, самое сладкое в событиях ли, в работе – приготовления к ним да воспоминания о них

(молодость да старость всякого дела, ранняя его весна и всё более поздняя осень. Внешняя его, по сути, оболочка. Самое крепкое. А зрелость-сердцевина – промелькнёт театрального капора пеной).

(В работе приготовительная стадия точно сладка, она даже терапевтична: снижает страх перед предстоящей работой, заговаривает зубы чувству неминуемого бессилия перед нею. Да, наверное, и детство с молодостью делают то же самое – очаровывая нас миром вопреки и параллельно всем страхам перед ним, делая мир не просто выносимым и приемлемым, но, пуще того, страстно желаемым). Но воспоминания, конечно, слаще, потому что случаются – созревают, разворачиваются – тогда, когда событие уже отпускает нас на волю.

Это сладко (и насыщено жизнью, сильной, сложнодифференцированной!) настолько, что впору поддаться соблазну думать – вот бы проживать события сразу в статусе и модусе воспоминания, минуя их «актуальную» (припирающую человека к стенке) стадию.

Ну, или проскакивать её поскорее, претерпевая, как неизбежное зло.

(Сколь же сладка, подумаешь, в таком случае старость, когда в статусе воспоминания оказывается вся жизнь.)

Даже оплакивание утраченного, осмелюсь признаться, - сладко. (Именно потому, что, будучи утрачено, оно ничего от нас не требует. Оставляет на свободе, свободе, свободе.)

И всё это, заметим, - сладости неприсутствия, неучастия, непринадлежности.

И некому молвить: из табора улицы тёмной…
yettergjart: (Default)
…а ещё, «корни» (в кавычках ли, без кавычек ли: прошлое, происхождение, вся вот эта досознательная и первосознательная хтоника) – это то, что должно быть скрыто под землёй, плотно облеплено ею, не явлено глазу, свету и воздуху – в этом условие их эффективности и жизнеспособности, их животворящей силы. Безусловно, из них, от них надо расти, не только продолжая их тем самым, но и преодолевая, превозмогая, споря с ними, возражая им, неотменимым и непреодолимым (всякий рост в известном смысле – преодоление). Но это ещё не всё: правильнее всего (плодотворнее, животворнее всего) им существовать в модусе умолчания.
yettergjart: (Default)
Вытащу из ФБ в назидание себе, чтобы не потерялось:

Самоотдача и саморастрата, сёстры-близнецы, во всём, до мелочей, похожие друг на друга, различаются по единственному, но существенному признаку: самоотдача работает на то, что в человеке (по его собственному разумению) главное, - выращивает его, даже когда изнашивает и разрушает (а она это всегда). Саморастрата этого не делает – там чистый износ. Вот и всё.
yettergjart: (Default)
«Быть хорошим человеком» - способ защиты от мира (отчасти и от самого себя). – Если-де я буду «хорошим человеком», - наивно полагает стремящийся к хорошести, - меня не обидят, не уязвят, ничего мне не нарушат = я меньше буду вызывать у других агрессию. Что наивно, поскольку источники агрессии и иных неудобных нам чувств и действий не в меньшей степени, чем в нас, а то и в большей – в самих субъектах чувств и действий (не говоря уж о том, что и хорошесть, и праведность, и кротость способны просто люто раздражать – например). Но как (внутренняя) защитная техника, как техника самоуспокоения это в целом неплохо работает. – Не говоря уж о том, что защищаешься ведь и от себя: чтобы не быть / не чувствовать себя виноватым / «плохим» и иметь в силу этого переносимый, а то даже и приятный внутренний климат. – И ещё неизвестно, какая защита насущнее – внешняя или внутренняя, - по всей вероятности, обе. (Так и живёшь, защищаясь на два фронта. В конечном счёте на один, конечно, потому что представления о нас так называемых других тоже даны нам, в конечном счёте, только в нашем собственном представлении, а «другие» – персонажи нашего внутреннего театра.)
yettergjart: (Default)
…может быть, для по-настоящему интенсивной, внутренне концентрированной жизни как раз и нужна жёсткая внешняя аскеза, даже, если угодно, депривация: условные пятиэтажки с их минус-архитектурой как отправная и стимулирующая среда, как то, что следует преодолеть, что невозможно не преодолевать, - и сама энергия этого преодоления разгоняет преодолевающего до сверхобычных внутренних скоростей.
yettergjart: (Default)
Как (говорят) с течением времени и набиранием возраста хочется не столько читать, сколько перечитывать (мне – пока ещё нет, значит, не отпустила ещё суета роста и взросления, невыполненные их задачи, фантомные их боли), так – и это уже замечаю – всё более хочется не столько осваивать (прочитывать всей собой) новые, неизведанные, равнодушные ко мне, свободные от моих содержаний пространства, сколько перепроживать, перепрочитывать пространства уже случившиеся – успокаивая себя таким образом будто бы неисчезанием всего, надёжной накопленностью прошлого во всех этих местах. Подтверждая себя ими.

Новое кажется пустым (да таково, в смысле субъективных содержаний, и есть). Его, чистую (как обжигающий спирт) возможность, ещё предстоит заполнить – и неизвестно, удастся ли, запросто может и не удаться. Иными словами, во всяком новом всегда жива возможность поражения. Новое травматично; если оно не травматично, не причиняет боли, - оно недостаточно ново. Это – боль нормальная, нормативная, инициирующая. через неё надо пройти, но тем не менее.

Между нами и старым / освоенным, пусть хоть и мнимо освоенным, - всё более толстая прослойка накопленных смыслов. Даже если они неприятны нам, мы по крайней мере уже знаем, как с ними обращаться.

Новое режет по живому, наотмашь.

Слишком уже нарабатываешь к известному возрасту защитных техник – ослепляющих, да, но открывающих и другое зрение. У человека много зрений.

Понятно же, что чтение и перечитывание – две разных бесконечности, - но обе – бесконечности, обе – принципиально разомкнутые структуры, обе работают на наращивание, растягивание личного пространства, и последняя – не менее первой. Они даже - две разных новизны, из которых ни одна другой не уступит (разве что вторая, может быть, несколько менее травматична, тут всё-таки уже есть поддерживающая и направляющая память о пройденных дорогах, наработанные навыки обращения с предметом восприятия).
yettergjart: (Default)
«Я» - это совокупность ограничений. Животворящих, но тем не менее.
yettergjart: (Default)
Лень / бездействие – позволение миру быть, отказ от искажения, насилования его своей (всегда узкой) активностью.

Праздность («пустота», хотя на самом деле поди-ка ещё опустей!) – позволение миру наполнить тебя. Акт высочайшего доверия.

Я бы, конечно, договорилась и до того, что это религиозный акт. Но не договорюсь.
yettergjart: (Default)
«Я» - кусок бессмертия, который всё время носишь с собой. Бессмертие, которое всегда с тобой. – Но именно что не всё, а кусок, выхваченный из него – на лету, слепо и наугад.
yettergjart: (Default)
Любовь слишком требует себе всего человека, целиком, без остатка, - даже не как совокупность каких-то действий и / или организация жизни, а и просто как ни во что не выходящее внутреннее переживание, как организация жизни внутренней - чтобы возможно было с этой лютой самоотдачей любить кого-то ещё (а без лютой самоотдачи не только не настоящее, но и не получается, само не пускает) – и как сильно и без всяких логических оснований и оправданий жаль, что это невозможно.
yettergjart: (Default)
Думая о том, какие люди мнятся мне «хорошими» (помимо классической уже внутренней формулировки «хороший человек терапевтичен» и банальных бормотаний о том, что х.ч. умеет делать других счастливыми – может быть, простым фактом своего присутствия – и вообще тем же самым фактом присутствия способствует – в пределе - тому, чтобы каждый рядом с ним наиболее полно и свободно был самим собой [утопическая фигура, как можно догадаться; ну, человеку нужны регулятивные утопии]), дощупалась и до той формулировки, что х.ч. – это тот, кто щедро раздаёт – нет, не себя (этого себя, всегда случайного, всегда и мало, тут ресурса столько не наберёшь, чтобы раздавать себя во все стороны): бытие. Охапки бытия. Щедрые, сырые, полные света и воздуха. Его много всегда, и оно людям, на самом деле, гораздо нужнее, чем личность раздатчика с её особенностями. Х.ч. – это тот, кто увеличивает в людях количество жизни (и родственное ему качество, конечно, тоже) и, при любой яркости и индивидуальности, умеет быть прозрачным: не заслонять собой бытия.
yettergjart: (Default)
Не получается настоящего, совсем полного очарования сильным и ярким, властным и витальным, торжествующим и доминирующим: как прекрасно и гармонично оно ни будь, сколько радости и полноты жизни ни воплощай, а слишком чужое. Отождествиться не получается (а без этого – какое же очарование, какое же со-чувствие, единочувствие?). Нежность ко всему старому и стареющему, пережившему самого себя, усталому и увядающему, вылинявшему, робкому и нелепому, дурацкому и некрасивому. Конечно, в первую очередь от чувства глубокого родства с ним. Родство, братство, общность судьбы*. Но, наверно, всё-таки не только. Ещё - от чувства уязвимости живого вообще, которая у некрасивого – более откровенная. Оно честнее и беззащитнее.

(Конечно, и красота уязвима. Просто она, наверно, чаще и удачнее умеет это скрывать.)

*(Мне давно уже думается о том, что по-настоящему своё – не то, что ты выбираешь, - пусть даже очень осознанно, пусть даже всем собой. Выбранное всегда меньше и младше, частичнее твоего выбора. «Своё» - это то, что случилось с тобой до всех выборов, - что больше тебя, что, если угодно, само выбрало тебя и определяет все твои выборы независимо от того, замечаешь ты это или нет. Это, разумеется, никак не значит, что «своё» лучше выбранного, - выбранное может быть и на каждом шагу бывает хоть в тысячу раз лучше (правильнее, праведнее, гармоничнее, чище, рациональнее, добрее, да что угодно). Это значит только то, что оно более выбранного властно и от его власти ты, в конечном счёте, никогда не освободишься.)
yettergjart: (Default)
Мысль о смерти и смертности – не из тех, которые думаешь, но из тех, которыми живёшь, которыми охвачен(а) как разлитыми по всему существу состояниями – не направлениями внимания даже, а если и направлениями, то такими, которые направляют всё существо человека в целом: они – модусы существования. – Об этом, это думаешь не потому, что такое думание чем-то поможет или решит какие-то вопросы, - не поможет и не решит. Просто потому, что думаешь; затем, чтобы думать. Иногда у этого думания бывают и побочные продукты, но они именно побочные. Не ради них всё. Не в результатах тут дело.

Эти мысли живёшь, чтобы они тебя проработали и преобразили. С ними взаимодействуешь как с формирующим началом. (И нет, это не результат. Это процесс.)

Так в молодости всей собой думаешь молодость, в любви всей собою думаешь любовь. (В детстве, наверное, - плохо помню уже, всё хуже помню, - не думаешь детства всей собой – просто потому, что не знаешь ещё отличных от него состояний как собственного опыта, - внутренне ни от чего его не отличаешь. Содрогаешься только, когда оно кончается – и начинаешь думать молодость.)
yettergjart: (Default)
…за всё, за всё платишь собой – даже, разумеется, за то, что с тобой не связано.

Зачем? – Чтобы оно было.

Ежедневным, ежеминутным усилием существования и саморастратой.
yettergjart: (Default)
К самому их существу и смыслу не менее, чем их сила, страстность, упорство до навязчивости - принадлежит их неосуществимость: осуществись они – и всё схлопнется, жизнь утратит объём, - придётся, для обретения его заново, опять обзаводиться неосуществимыми желаниями.
yettergjart: (Default)
Почти в связи с предыдущим, но всё-таки не в прямой связи:

Теперь мне, дожившей до непредставимого шестого десятка лет, кажется, что важнейшие из искусств – они родственны друг другу, но не тождественны, - и даже, наверно, не всегда и не вполне друг из друга следуют, могут и вовсе не совпадать, но тем не менее – такие: первое - искусство быть человеком, быть им в единственном облике самого себя, в полноте, силе и гармонии (совершенно непостижимое искусство – и неизреченное, кажется, полностью, все попытки изречь ведут не туда, я совершенно немею от печальной зависти перед теми, кому это удаётся), и второе – по большому счёту, конечно, более важное – и, наверно, тоже в конечном счёте не вполне постижимое в своих истоках, хотя тут уже кое-до чего догадаться можно: искусство делать счастливыми других, искусство жить и быть так, чтобы людям, попадающим с тобой в одно жизненное поле, было хорошо (полно, ярко, глубоко, естественно, сильно), чтобы им лучше и легче удавалось искусство № 1.

На этих двух искусствах держится мир, если он вообще ещё держится хоть на чём-нибудь. Все остальные искусства, ремёсла и техники следуют из них, растут из них как из своей питательной почвы – и моментально рухнут, если их не будет.

Может быть, из глубины неудачничества понимаешь это особенно остро – и тут, спору нет, неудачничество очень пригождается как инструмент понимания, - ну должно же оно хоть на что-то пригодиться.

А ещё меня, при очередном созерцании чужой, невозможной для меня красоты, вдруг накрыло, обожгло пониманием, что красота (даже эта, человеческая, хрупкая и тем более драгоценная красота) – она не «для чего-то»: не для того, скажем, чтобы привлекать к её обладателю внимание людей другого пола, не для того, чтобы делать мир «лучше» и даже не для того, чтобы – как думалось одно время – самим своим существованием свидетельствовать о принципиальной возможности гармонии. Она – разве что «для того», чтобы обжигать. Она ради самой себя. Чистая самоценность, сопротивляющаяся любой инструментальности, превосходящая её, посрамляющая, разрушающая её.

Почему-то её восприятие обжигает гораздо сильнее, чем созерцание чужих, скажем, интеллектуальных достижений, о которых, о масштабе которых тоже вполне ясно, что для меня они невозможны. Интеллектуальные и прочие достижения всё-таки – при любых масштабах - более рациональны, то есть – и более ограничены, и более постижимы, хотя бы теоретически. А по-настоящему обжигает только то, что превосходит всякое рацио.
yettergjart: (Default)
Отсутствие умения отдыхать (отпускать себя на внешнюю и внутреннюю свободу, распоряжаться этой свободой, жить в этой свободе – умение всего этого мнится мне сейчас высочайшим искусством, куда сложнее и тоньше – потому что интуитивнее, неизреченнее – искусств, работающих с любым внешним материалом), - умения снимать или хотя бы снижать внутреннее и внешнее разрушительное напряжение – это же (нет, не добродетель трудолюбия, эта добродетель о другом) – помимо и прежде невладения, нежелания овладевать соответствующими техниками души – вещь чисто этическая (именно в смысле Большой Этики – принципов отношения человека и мира как целого*): отсутствие доверия и доверчивости. Неумение (нежелание учиться) доверять себе и миру: свобода – это доверие. А надрывное работание – одно из множества неутешительных лиц обречённого на поражение стремления всё контролировать. Работа – это контроль (над собой, над обрабатываемым материалом). – Мне, многие годы, с отрочества, прожившей с надрывным (и скорее разрушительным, чем восстраивающим) культом работы (и близнеца её – самопреодоления) внутри, теперь усталость принудительно открывает глаза на то, что в этих (контролирующих) усилиях слишком много от насилия. Что усилие и насилие вообще глубокие родственники.

Тут можно прочитать себе очередную, страх как эффективную мораль о пользе знания меры. – Не знаю я меры, нет у меня дара умеренности (благословенного, сберегающего), связанного с ним тонкого чутья.

*Большая Этика – совокупность принципов (и практика) отношений человека с миром как с целым. Малая Этика - совокупность принципов (и практика) отношений людей между собой и с самими собой. Из ненаписанного, как водится.
yettergjart: (Default)
…Господи, да что ж тут удивительного. – Уехать далеко и надолго - и запереться в комнате и никуда не ходить (а сидеть и жадно читать, читать, читать, и ну его всё остальное…) – это потому тождественно до полного совпадения, что свобода же, свобода, свобода, два её лишь очень поверхностно различимых облика, - но второй из них привлекает меня всё больше и больше: просто уже потому, что он точнее и чище. Он не требует никаких внешних приспособлений или требует их минимум.
yettergjart: (Default)
Пространства ожидания (типа: медленно грузится или медленнее потребного реагирует компьютер) заполняются чистым веществом самого себя, оставляют человека наедине с собой без его собственного выбора. Ожидания – пространства вынужденной, даже навязанной свободы.

Так надо же, необходимо же ими пользоваться, уметь пользоваться ими, вырабатывать и нарабатывать навыки. Тем более, что свобода вообще на вес золота, даже навязанная.

(Ожидание – это свобода в напряжённом контуре, с воспалёнными границами. Не радующаяся самой себе. Но это всё равно свобода.)
yettergjart: (Default)
Накапливать присутствие – внутри себя. Не растрачивать его направо и налево.

Возрастные стадии отличаются, помимо многого прочего, ещё и соотношением (само)накопления и (само)растраты, - причём, может быть, и внутренней структурой этих действий (этих модусов поведения). В молодости (вообще – на восходящей стадии жизни, она не тождественна молодости, не сводится к ней), тратя себя, себя наращиваешь. На нисходящей стадии – уже нет.

Наверное, это огрубление, что-то всё-таки приобретается (в смысле глубины существования, чего ж ещё, ради него всё), но – такова тенденция.
yettergjart: (Default)
Утраченная родина (или место / места, выполняющее у нас её роль, - несущественно; существенны три вещи: изначальность, принципиальное участие в нашем формировании и, непременно, утраченность) важна тем, что возвращает нам – будучи посещаема или вспоминаема, тоже не так уж существенно – посередь мира условностей и приблизительностей - чувство безусловности: нас самих, жизни вообще, мира вообще. Чувство (понятно, что иллюзорное, но страшно важное – для личностной целостности, что-ли) точного совпадения вещей со своими определениями, с тем, какими они «должны» быть. Чувство того, что такое совпадение вообще возможно.

Не попадающий время от времени хоть в воображении на какую-нибудь из своих утраченных родин обречён, кажется, на принципиальную неглубину вдоха – на «недодыхивание» до глубины.
yettergjart: (Default)
…и пуще всего прочего: кажется уже, будто, когда никуда не хожу и ничего не происходит – это-то и есть самое настоящее, а когда хожу и происходит – это всё спектакль и декорации, декорации и спектакль.

Разумеется, знаю, что на самом деле всё - настоящее (да, даже имитация, потому уже, что из настоящего материала сделана, настоящими усилиями создаётся), что «нет пустой породы». Но это знается головой (которая, как известно, занимает в человеке не так уж много места), об этом приходится себе напоминать, возвращать себя к этому усилием. – А чувствуется именно так.

И наконец-то – в соответствие такому чувству – поздняя, глубокая, тонко вылепленная, виртуозно выкрашенная осень: пепел и уголь, серебро и медь, - осень, которой ничего от человека не надо, которая ничего от него не требует, оставляет его в глубоком, как осень, покое. Наедине с (прочными, шершавыми, серо-асфальтового надёжного цвета) основами бытия.

Краски – обман. Легко наносятся, легко стираются. Бытие – оно вот такое.
yettergjart: (Default)
Всякое, абсолютно всякое событие, явление, предмет окружены в человеческом восприятии семантическим ореолом – облаком сопутствующих ему, связанных с ним с любой степенью опосредованности ассоциаций, смыслов и т.п., - иной раз превосходящим, в том числе и намного, своим объёмом и сам окружаемый предмет. – Так вот, у меня такое чувство, что человек (ну, понятно, что «во всяком случае, если он – я», это по умолчанию, - но всё-таки думаю, что в этом есть и нечто общечеловеческое) живёт по преимуществу этим ореолом, больше им, чем окружёнными им предметами, и что вообще предмет – только повод для возникновения такого ореола / облака, его собиралище, и становится по-настоящему самим собой, только собрав вокруг себя «облако» достаточно большого объёма, а до того он – только заготовка самого себя, только чистая возможность, - которая, в общем-то, может и не осуществиться.
yettergjart: (Default)
А всё-таки интереснее всего, сильнее всего волнует книга непрочитанная, даже ещё не открытая: её можно домысливать, разращивать внутренне во все потребные воображению стороны; не будучи узнанной, она скрывает в себе и обещает какие угодно перспективы: всю полноту ещё-не-сбывшегося.

(в какой-то мере, о ужас, - куда интенсивнее работает на наши личные смыслы, чем когда читается. – Чтение, разведывание книги – это, понятно, освоение нового, но ведь и отсекновение возможностей, сужение их до одной тропы – хоть бы и очень широкой.)

Будучи прочитанной, прожитой, книга опустошена (точнее, конечно, - мнится опустошённой), валяется позади линялой шкуркой. – В каком-то смысле она всегда разочаровывает, потому что никогда не совпадает с ожиданиями, даже когда превосходит их.

(Книги, которые с ними совпадают, особенно полностью, - в общем, очень мало чего стоят.)

Разумеется, точно то же самое относится к событиям жизни вообще – да и к жизни в целом.

(Хороши поэтому те книги / тексты / что угодно, что так и остаются непонятыми / недопрожитыми / недоосуществлёнными до конца – в понятости и осуществлённости которых всегда остаётся – причём в большом, я бы даже сказала – неудобном количестве - настойчивая, продуктивная нехватка.)

(Всё это нимало не противоречит той хорошо обжитой мысли, что, только став прошлым, события и предметы становятся по-настоящему сами собой, потому что, и не будучи обретены, и оказавшись утраченными, они в равной степени даны нам в интенсивнейшем из модусов: в воображении. Самое главное – чтобы они не были даны в этом схлопывающем все дистанции, упраздняющем все перспективы, осязаемом и плоском здесь-и-сейчас.)
yettergjart: (Default)
Некоторые наблюдения показывают, что необходимость на следующий день рано вставать сильно обедняет жизнь даже на уровне непосредственного её чувства. Она истощается и скудеет. Ей некуда развернуться.

Верная и самая простая возможность лишить человека полноты его человечности - это поставить его перед необходимостью рано вставать. (И встраиваться в общий, извне заданный порядок, но это уж детали.)
yettergjart: (Default)
Теперь, когда дни мои клонятся к закату, глупо завидовать людям, получившим хорошее образование (теперь-то оно мне зачем? для самолюбия разве только), и всё-таки не завидовать им не получается. Слишком чувствуется – ага, и задним умом чувствуется особенно хорошо, - что смысл хорошего образования выходит далеко за пределы функциональности и инструментальности и имеет отношение к человеческому качеству в целом. «Образование – это то, что остаётся после того, как ты всё уже забыл.» (Кажется, Мамардашвили, но я не уверена.) (Персональный миф, конечно, но что властнее мифов, хоть бы и персональных? – никакому здравому смыслу с ними в этом не сравниться, у него для этого харизма не та. – Впрочем, всё, чему я завидую, имеет в очарованных очах моих прямое отношение именно к этому: к человеческому качеству, - раз-де у меня того-то и того-то нет, раз я на то-то и то-то не способна – значит, моё человеческое качество постыдно низко, - я-де плохой человек. А отсюда уже недалеко до мысли, она же и чувство, что такому человеку, как я, и жить особенно не стоит. Очень нравится, страшно и страстно нравится, до зависимости нравится, но не заслужила же, не отработала, не расплатилась. – Гордыня всё, гордыня: «я», мол, могу быть только хорошим человеком, а если нехороша и хорошей быть не получается, то на черта такая я нужна?) Словом, люди, хорошее образование получившие (особенно – сложное, особенно – многостороннее, особенно несколько таких), кажутся мне тонко выточенными, чутко и сложно настроенными музыкальными инструментами – скажем, скрипками, я же кажусь себе тупо и грубо бьющим барабаном. Понятно, что и барабаны нужны, но грустно и обидно быть именно этим. Кажусь себе медведем, грубо хватающим мир косными лапами, – а он выскальзывает и бьётся. И ему больно, кстати.

Тем обиднее всё это, что, кроме меня самой, тут никто и ничто не виновато, - притом дело даже не только в недостатке личных усилий, в неверности выборов – хотя в очень большой степени в них – но в известной мере и в качестве восприимчивости, в характере, так сказать, субстрата. Многие виды образования на моё восприятие попросту не ложились, а то и прямо им отторгались. Так выходило и вышло с музыкальным образованием, например, которое, вотще мне некогда прививаемое, с такой силой и безусловностью отторгалось всем душевным и телесным организмом, что от него умудрилось не остаться ничего, кроме памяти об этом отторжении, о связанной с ним тоске – да разве ещё умения внутренне защищаться, выстраивать параллельно ему собственную, не связанную с ним, целиком автономную внутреннюю жизнь. Впрочем, это последствие музыка в моём случае вполне и неотличимо – без малейшей специфики! - разделяет со школой, пионерскими лагерями и больницами. В общем-то, и теперь от невыносимостей разного порядка (в том числе и от маловыносимого чувства собственного грубого ничтожества) спасает именно это: умение экранироваться, не пускать в себя. Нацеплять себе плотные шоры на внутренние глаза. Не Бог весть какая добродетель.

Да ещё спасает грубая, сырая, размашистая, бессмысленно-крупная витальность. Которая так самодостаточна, что ей всё равно.
yettergjart: (заморозки)
Детство (особенно дошкольное) и старость – время до и после активной социальности - родственны до совпадения ещё и тем, что – в отличие от, условно говоря, «взрослого», выполняющего функции и играющего роли, - и ребёнок, и старик существуют просто так, ради самого существования – и это страшно важно. Ребёнок растёт именно за счёт этого просто-существования, его силами и тайными соками (социализацией – уже потом, на втором шаге; просто-существование – даже не фундамент, а почва, без которой фундаменту не на чем будет держаться), старик, вернувшись к нему, растёт за его счёт к небытию, становится постепенно чистой свободой, конечной формой которой, конечно, будет свобода от самого себя. Он именно растёт к этому. Мир тяготит, сковывает, как некогда тяготила и сковывала материнская утроба, даже если в нём и в ней было хорошо (цепляться за него, удерживаться в нём – совершенно ведь то же, что удерживаться в утробе, отбыв в ней свои девять месяцев. И чем лучше ты в ней удерживался – тем вернее, правильнее, точнее выйдешь). Понятно, что это не исключает, не уничтожает любви к миру (даже и страстной – при освобождении-то от страстей), - хотя движения отталкивания, выталкивания, растождествления – создаёт.

Старость – детство небытия. Тихое созревание его.

Поэтому, да, общаться хочется всё меньше (при всём понимании ценности этого, - говорю же, не отменяет), выпускать из рук необязательные обязанности хочется всё больше (роли и фунцкии – держат), всё больше хочется оставлять между делом и делом большие охапки воздуха, пустого, ничем не загромождённого временнОго пространства, чистого бытия, - граница между которым и чистым небытием всё тоньше и тоньше. Её всё более нет.
yettergjart: (Default)
…кроме всего прочего, счастье не имеет отношения к жизненным обстоятельствам – никакого вообще. То есть, оно может, конечно, это отношение иметь, но исключительно по собственному вольному выбору. (Вообще-то оно просто накладывается на эти обстоятельства, взаимодействует с ними и задаёт им толкование.) Оно – состояние неконтролируемо-психосоматическое, возникающее по своим собственным неисследимым причинам.

Понятно, что уже хотя бы поэтому обольщаться им – делать из него, в частности, какие бы то ни было далеко идущие выводы - не следует. Но оно и не для выводов. Оно просто для того, чтобы его проживать – и отпускать, когда прекращается.

Господи Боже, не то же ли самое относится ко всем – не без исключения ли? - прочим состояниям?
yettergjart: (Default)
Теперь-то понимаю, как спасительна, как благотворна ограниченность, узость (особенно – жёсткая!) границ, канализированность и концентрированность в них внимания, усилий, энергии, вещества жизни вообще. Как она – по крайней мере, потенциально – плодотворна. Миф постоянного расширения и роста (в той мере, в какой речь не идёт о личностях с исключительным потенциалом; в моём случае она об этом, конечно, не идёт) надрывает силы человека, стремление этому мифу соответствовать – верный путь к нервному (а то и физическому) срыву. Зрелость-мудрость – среди многого прочего не что иное, как умение ставить себе границы, принимать эти границы, вписываться в них, работать с ними, знать или, в крайнем случае, чувствовать собственную меру. – Бунт против границ и ограничений, неминуемый в юности (эту программу тоже надо отработать; кто не отработал – не добрал до полноты человечности) тоже нужен, в конечном счёте, затем, чтобы понять, как эти границы проходят, насколько они пересекаемы или растяжимы. Такой бунт, собственно, исследовательское предприятие. – Далее следует ещё одно предприятие, не менее исследовательское: разведывание того. насколько эти границы обживаемы (в том числе – расширяемы изнутри, - насколько можно и нужно оттуда вглубь и вверх), что возможно сделать, оставаясь в их пределах. И это – работа виртуозная и ювелирная, не менее, если не более, сложная, чем бунт, расширение, экспансия, перманентная новизна и наращивание достижений.

Уж о том и не говоря, что никакому росту и расширению (в модусе углубления) всё это нисколько не противоречит.

Расти

Sep. 13th, 2018 01:08 am
yettergjart: (Default)
…но ведь только несбывшееся и утраченное, только прервавшееся в своём развитии на лету способно служить полноценным смысловым и эмоциональным ресурсом – неисчерпаемым, из которого будешь расти всю жизнь. Только неосуществившееся движение, в тщетном стремлении сбыться, уйдёт во множество других движений, растечётся по ним, чтобы перерасти само себя – и не перерастёт никогда.

Сбывающееся окаменевает. Несбывшееся, вечно открытая рана, - вечно живо.
yettergjart: (Default)
Быть человеком (особенно - быть гармоничным человеком), воплощать (особенно - полно и ярко) человеческую сущность - самое трудное (потому что - самое всеобъемлющее) из искусств, Gesamtkunstwerk. Все остальные искусства, все без исключения - более частные и более простые.
yettergjart: (Default)
Воображение по-настоящему захватывают только нереальное и недостижимое, - а реальное и достижимое захватывают в человеке какие-то другие области. Чувственность, конечно, прежде всего, - ну, и какие-то низшие уровни воображения. Но лишь невозможное и немыслимое – и верный, чудесный младший брат его, непоправимо несбывшееся – распахивают перед человеком, внутри него настоящие, необозримые горизонты.

Поэтому ещё и – не теряйте невозможного.
yettergjart: (Default)
«Моё» - всегда самообман и морок. В любом «моём» уже есть свёрнутая, готовая развернуться дистанция между ним и нами, и само обозначение «моё» - это обозначение её свёрнутости. Напряжённой, готовой (в любую, в общем-то, минуту) перестать быть.

Поэтому всё, всё – предмет удивления и тоски, вечной неудовлетворяемой тяги, вечного несовпадения. Любое обладание иллюзорно, сквозит небытием.

Старость – это когда зазоров с таким сквозняком становится всё больше и больше, или когда чувствуются они всё острее и острее. Материя (персонального) бытия истончается, становится снова всё более прозрачной, как в детстве (в котором, наоборот, - крепла и оплотневала), - истончается, чтобы однажды, наконец, прорваться.

И в этот прорыв освобождённо хлынет всё то, что неизмеримо больше нас и чему до нас нет никакого дела.

«Ничего нету здесь моего.
Даже воздуха, гаснущей тверди.
Ни воды, ни земли – ничего
моего. Кроме Бога и смерти.»

(Олег Юрьев)
yettergjart: (Default)
«Философ» (условно говоря; не как род занятий / характер образования и даже не как качество внимания, но как тип позиции, внутреннего расположения) отличается от «нефилософа» не тем, что не нуждается в мороке и самообмане: он в них, как всякое живое существо, очень нуждается, ибо защитные механизмы, - пуще того, спасительные механизмы, позволяют выжить. Он просто догадывается, что они - морок и самообман, и старается понять, как они устроены – из чисто теоретического, если угодно, интереса. Или чтобы потешить себя сладкой (повышающей, например, самооценку) иллюзией внутренней свободы и умственного (а с тем, значит, и душевного) бесстрашия.

И, гляди-ка, они – верные наши, терпеливые, терпимые, жизнестойкие морок и самообман - всё равно работают.

Молчи

Aug. 23rd, 2018 04:51 am
yettergjart: (Default)
Всё больше осваиваю внутри себя ту мысль, она же и чувство, что телесное присутствие – разновидность речи, - обращённая, прежде всего, к миру в целом. (И, о, она может быть отчаянно громкой. Тут тоже хочется говорить шёпотом.) С углублением в старость мир становится нашим основным – всё более единственным - собеседником, с которым можно разговаривать молча.

Вполне возможно, следующий этап развития – потребность в молчании вообще. В молчаливом молчании. Не перебивать мира. Не наговаривать себя ему в уши.

А потом – уже даже не слушать.
yettergjart: (заморозки)
Осенью обнажаются корни бытия. Их можно чувствовать (нужно, необходимо, не чувствующий слеп). Пронзительное, метафизическое время: время, когда метафизика берёт верх над физикой, да и вечность – над самим временем. Испытание ясностью.

Но в этой пристальной ясности невозможно жить долго (человеку необходим – для полноты самого себя - чувственный морок), отчасти её вообще даже нельзя видеть (в этом есть что-то от заглядывания за пределы человеческого). Поэтому наступает зима.
yettergjart: (Default)
…но ведь если есть дар гармонии (которому ты так безнадёжно удивляешься, так горько завидуешь в других, - ага, гармония – «это то, что бывает с другими»), - отчего не быть и дару дисгармонии, именно дару, с его открытиями и чудесами, глубинами и тайнами, возможными только при его условии? (Кто вообще тебе сказал, что открытия и чудеса, глубины и тайны – это непременно что-то приятное? Поинтересовалась бы, и кто вообще тебе сказал, что гармония – это что-то непременно радостное, но ты ж небось думаешь, что это само собой разумеется… Хорошо хоть, ты не думаешь, что гармония – это легко. Нелегко, конечно. Но когда она – дар, тогда существенно легче. Существенно возможнее.)

(Ты, наверное, думаешь, что гармония – это полнота человечности. Что она как-то ближе к сущности человека и его «предназначению», если такое вообще есть, - в чём ты очень сильно сомневаешься, конечно, - но ты ведь не можешь перестать чувствовать, что человек – смысловое существо, да? – Вот, - что гармония ближе к смыслу человека, чем вот-это-вот-всё. - Скорее всего, правильно думаешь. – Подумай тогда, что за смысл в неполноте человечности, - раз уж человек смысловое существо. Ему, значит, не миновать смысла. Просто у этого смысла разные источники. И разные пути его добывания.)

Прими дисгармонию, нелепость и нескладность, низкопотолковость и тупиковость как дар, как оптическое условие видения мира, при котором, возможно, ты увидишь то, чего не видят гармоничные.

(Хотя что мы о них знаем, об этих гармоничных? – Может быть, они вообще всё видят, - просто они хорошо со всем справляются, на то и гармоничные).

И будь благодарна за него.

Дар случайный, дар напрасный.
yettergjart: (заморозки)
С приближением старости всё прозрачнее делается жизнь: всё больше просвечивает сквозь неё то, что останется после неё (всё-даже-ветхие-скворешни [но какой оглушительный весенний шум, свист и гам в этих скворешнях из цитаты! Ну и что, что не про нас, ну и что.]). Жизнь всё меньше это застилает, чтобы превратиться в конце концов в осеннюю паутинку да и улететь.

Удивительно, как медленно, как терпеливо работают в человеке силы убывания, как – не хуже роста, с которым они, конечно же, в родстве – они выстилают дорогу будущему уходу, готовят нас к нему. Как они культивируют множество – предназначенных уничтожению с нами вместе – замечательных свойств и умений: благодарность, смирение, внимание… Как тонко настраивают человека. Казалось бы, ну зачем, небытие и так примет, ему всё равно, готов ты или нет. А оно (убывание), ишь, как старается, как выкрашивает тонкими осенними красками, чуткими осенними кисточками то, что потом всё равно будет выброшено. Как драгоценно-избыточна в нас его работа.
yettergjart: (Default)
У чтения – как у всякой формы человеческого существования – есть свой эрос, своя динамика, пластика, аскетика (совокупность принципов самоограничения и смирения ради сосредоточения на том, что чувствуется главным). – И вот это всё проследить бы и проговорить бы подробно.
yettergjart: (Default)
…а в более раннем, до-бессмертном детстве – сквозящем и тонком, как паутинка, легко рвущемся (как раз тогда, когда – до семи лет – ко мне в снах приходила смерть, высокая, белая, с головой, теряющейся в облаках, Боже мой, как это было страшно), - в сумраке этого времени, которым до сих пор полны углы нашего дома и двора, - были, однако, запасы чего-то не менее важного, чем бессмертие: запасы начала, его тончайшей – и тоже легко рвущейся, совершенно необходимой материи, - за которой тоже нужно время от времени туда спускаться. Не меньше, чем за бессмертием – за немотивированным чувством собственной безусловности и неуничтожимости, нараставшим лет с восьми и бывшим лет до двенадцати. Начало как состояние – куда уязвимее бессмертия, но не менее, чем оно, важно для человеческой полноты.
yettergjart: (Default)
Существуя, человек рассеивает себя по свету множеством семян: мелких, незаметных для него самого, - словечек, жестов, интонаций, обертонов, - осаждаясь Бог знает где, на ком попало, они прорастают множеством неисследимых путей.

Уходя, он оставляет по себе навсегда неуничтожимую форму пространства, - да ещё вот это вот всё, неисчислимое, неисследимое, чему и названия толком нет. Он становится частью воздуха.

И вся эта драгоценная, исчезающая, золотистая шелуха и пыльца, мнится мне, стократ важнее, сильнее, чем сделанное намеренно и сознательно. Настолько, что даже долговечнее. Она растворяется в воздухе, впитывается в него, носится в нём – и поэтому она всегда.
yettergjart: (Default)
(в моём случае уже лишь бы не спать). - Рассматривала у Димы Бавильского ВКонтакте Амстердам (вместо того, чтобы спать-то). Сил нет как втягивает. - И почему мне так нравятся эти виды (нет, не "свои" они мне, конечно, без узнаваний, без чувства родства, чужие, - но напряжённо-адресованные: влекущее чужое, обладающее некоторой несвойственной и недоступной мне, но как-то очень требуемой [для полноты естества, для интенсивности его?] тревожной точностью). Уйти туда вглубь, в эту сырость, зябкость, сумеречную промозглую осень - и грустить вдоль каналов. - Потребность в Севере у более-менее южного человека должна быть рассмотрена как отдельная группа потребностей, составляющая целостный до нерасторжимости, устойчивый комплекс.

Read more... )
yettergjart: (Default)
Очень давно, непредставимо давно (реально не помню, с каких пор) не было дня, в который бы я не работала вообще. Не то чтобы я работаю при этом много или тем более хорошо (думаю, и то и другое – нет), - работаю я, скорее, невротически-навязчиво, в форме несвободы, не оставляющей мне полноценных зазоров между делом и делом, которые наполнялись бы светом и воздухом, давали бы широту видения. Многоработание (даже, наверное, если правильно поставлено; тем более, если поставлено неправильно: нерегулярно, без точного распределения усилий) делает человека узким и неинтересным самому себе, превращает его в инструмент для изготовления - того, что он там изготавливает. Текстов-однодневок (одноминуток даже), например. Всё это соскребает с души плодородный слой с его корешками, жучками и червячками, с опавшими листьями, гумусом и влагой, – накапливающийся, как известно, в молчании, созерцании и бездействии, – и не даёт ему нарасти, заново и заново сдирая его до каменистой, жёсткой, бесплодной основы.
yettergjart: (Default)
Это не совсем правда, что жизнь стареющего человека всё меньше состоит из настоящего и всё больше – из прошлого. Она из них, конечно, состоит, но как-то так, что её настоящее – разбухает. Оно всё больше и больше, всё подробнее и подробнее пропитывается прошлым, как бы комментируется им, - получает, так сказать, гиперкомментированность, обретает избыток контекста и подтекста. Но это всё - настоящее: живое, большое, перенасыщенное самим собой. Оно утрачивает сиюминутность и становится всем. Оно всё - сейчас.

Зато от будущего – от химеры будущего, от его морока и (само)обмана, от будущего как зоны неопределённости и тревог, от будущего как предмета усилий (толща которого, которых – этих непредставимых, неотменимых усилий так давила в юности) – мы всё более свободны.

(И кто бы сомневался в том, что у слова «настоящее» - зелёный цвет, - пасмурно-зелёный, холодно-зелёный, древесно-зелёный, совсем как у челюскинского воздуха зелёной-зелёной, глубокой середины семидесятых?)

April 2019

S M T W T F S
 1 2 3 45 6
7 8 9 10 11 12 13
14 15 16 17 18 19 20
21222324252627
282930    

Syndicate

RSS Atom

Most Popular Tags

Page Summary

Style Credit

Expand Cut Tags

No cut tags
Page generated Apr. 21st, 2019 02:26 am
Powered by Dreamwidth Studios