yettergjart: (Default)
В ночном - уже и утреннем - бессонничаньи есть (помимо и сверх рабочей необходимости, которую можно же уместить в день, даже особенного умения не нужно, всего лишь некоторое старание) эдакое сорвиголовство, эдакое пропади-всё-пропадом, вразнос и по кочкам, разновидность разгула, - не говоря уж о "выматывании бессмертной души", о нарабатывании себе целительной усталости, притупляющей, стёсывающей чувства, защищающей от того, чего чувствовать сил никаких нет и не чувствовать невозможно. Так что в утверждениях о том, что ночные бдения сродни пьянству, не только нет ничего парадоксального, но, напротив того, сплошная самоочевидность. А что это пьянство прикидывается конструктивным, так от того ещё и хлеще.
yettergjart: (Default)
И до чего же, Господи, сладко никуда не ходить и ничего не делать срочно-прямо-к-завтрашнему утру.

(Достаточно человека как следует ограничить / загнать в угол, и он будет неистово ценить т.н. «простые радости», а главное, прекрасно поймёт, что ни фига они не просты.)

Это сладко так, что никаких других радостей не надо: совершенно самоценное состояние, полное смыслами, ростками смыслов, возможностями смыслов – блаженной, медленной, золотистой, текучей как мёд свободы. Можно спокойно поредактировать текст в майский номер «Знамени», спокойно и уютно заняться материалами к августовскому номеру «Знание – Силы», а потом спокойно написать рецензию на кого-нибудь из давно обещанных, а потом…

Но ведь не к завтрашнему же утру.
yettergjart: (Default)
Выходишь на улицу после нескольких дней безвылазного писания текстов (пошатываясь и от этого писания, и от его непрерывности, и от этой безвылазности) – исступая из собственных домашних, узких, мнимо-самоочевидных, мнимо – как всё человеческое – освобождающих условий и рамок – и достигаешь всечеловечности.

Что, разумеется, тоже иллюзия.
yettergjart: (Default)
Хочется крупного размашистого существования, жадных и жарких охапок мира, щедрого транжирства минут, часов, дней, - не считая и да, впустую, впустую (потому что - никогда не впустую, всегда вполную, взаимодействие с миром - смысл само по себе), а не вот это вот всё: трястись над минутами, считать буковки, успевать (скорее, не успевать) к дэдлайнам, чувствовать себя непрерывно, в порядке непреодолимой нормы виноватой, неадекватной и недостаточной. Такая модель существования измельчает человека. Бездельник вровень миру. Невротически работающий у мира на побегушках и бесконечно, унизительно меньше его.
yettergjart: (зрит)
При всей (в основном воображаемой, но тем не менее) прелести нецелевого существования, при всей (чаемой) спокойной полноте его жизнь всё-таки острее всего чувствуется сквозь тесную сетку обязанностей, нарочито (и, всё чаще думается, несправедливо) заужающих её), в (режущих зрение) ячейках этой сетки (которою мир и ловил нас, и поймал), - потому что зрение (не только режется ею, но и) фокусируется – поневоле – в плотно сбитый луч. Этот луч сильно проигрывает (самому себе в собственных возможностях) в широте охвата, зато – по крайней мере, теоретически – выигрывает в точности.

Впрочем, уже и в это как-то не очень верится.
yettergjart: (Default)
Ничего нет слаще домашней одинокой работы и мечтания о недоступном мире. Доступность мира, схлопывание дистанций снижает, упрощает, профанирует его.

Вообще, самое сладкое в событиях ли, в работе – приготовления к ним да воспоминания о них

(молодость да старость всякого дела, ранняя его весна и всё более поздняя осень. Внешняя его, по сути, оболочка. Самое крепкое. А зрелость-сердцевина – промелькнёт театрального капора пеной).

(В работе приготовительная стадия точно сладка, она даже терапевтична: снижает страх перед предстоящей работой, заговаривает зубы чувству неминуемого бессилия перед нею. Да, наверное, и детство с молодостью делают то же самое – очаровывая нас миром вопреки и параллельно всем страхам перед ним, делая мир не просто выносимым и приемлемым, но, пуще того, страстно желаемым). Но воспоминания, конечно, слаще, потому что случаются – созревают, разворачиваются – тогда, когда событие уже отпускает нас на волю.

Это сладко (и насыщено жизнью, сильной, сложнодифференцированной!) настолько, что впору поддаться соблазну думать – вот бы проживать события сразу в статусе и модусе воспоминания, минуя их «актуальную» (припирающую человека к стенке) стадию.

Ну, или проскакивать её поскорее, претерпевая, как неизбежное зло.

(Сколь же сладка, подумаешь, в таком случае старость, когда в статусе воспоминания оказывается вся жизнь.)

Даже оплакивание утраченного, осмелюсь признаться, - сладко. (Именно потому, что, будучи утрачено, оно ничего от нас не требует. Оставляет на свободе, свободе, свободе.)

И всё это, заметим, - сладости неприсутствия, неучастия, непринадлежности.

И некому молвить: из табора улицы тёмной…
yettergjart: (Default)
Вытащу из ФБ в назидание себе, чтобы не потерялось:

Самоотдача и саморастрата, сёстры-близнецы, во всём, до мелочей, похожие друг на друга, различаются по единственному, но существенному признаку: самоотдача работает на то, что в человеке (по его собственному разумению) главное, - выращивает его, даже когда изнашивает и разрушает (а она это всегда). Саморастрата этого не делает – там чистый износ. Вот и всё.
yettergjart: (Default)
Периоды жизни помнятся человеком по тому, что создавало в них наибольшее напряжение; это сердцевинное, всеобразующее напряжение собирает вокруг себя и удерживает и смысловые содержания, и чувственные впечатления, сообщая им порядок и иерархию. Так путешествие минувшим сентябрём в Гамбург и Копенгаген, со множеством, казалось бы, собственных и суверенных и смыслов, и чувственных событий, крепко – не выдернуть – держится на памяти о пришедшейся на него работе над текстами: о Николае Данелии, о книгах Юрьева, Айзенберга и Шубинского – читавшихся сквозь пространства Северной Германии и Дании, с их помощью, в их модусе, - пропитано этой памятью, определено ею. А позднеоктябрьский Барнаул того же года оказался распалён изнутри пряными, до душноты жгучими красками «Средней Азии в Средние века» Павла Зальцмана и напряжением писавшегося параллельно текста о нём. И да, чувственным обликом книги, её ощупью в пальцах, россыпью мелко-карандашных пометок на полях.

Конечно, всё это никак не сказалось на результирующих текстах, зато прочно сказалось на мне, на моей внутренней форме. Формообразующее напряжение создавал именно текстовый комментарий к пространствам – и он будет приходить на память теперь всегда при воспоминании о Копенгагене и Гамбурге, само воспоминание будет требовать памяти об этих книгах и текстах, чтобы состояться. Сами тексты забудутся, уже забылись, но усилие работы над ними – никогда.
yettergjart: (Default)
Чем бы ни приходилось заниматься, всё время ведь под разными оболочками, разными инструментами, на разных материалах работаешь с одними и тем же: с собственными возможностями и невозможностями, и даже так, в одно слово, поскольку цельно, как лист Мёбиуса: возможностями-и-невозможностями, - чуть-чуть растягиваешь первые, уточняешь вторые. Работа – это постоянное существование на собственной (неминуемо напряжённой) границе, практика её. Сделанное уходит (даже если так или иначе остаётся: уходит в свою жизнь; уходит к другим), а эта вот постоянно уточняемая, тщательно (или не очень тщательно; чаще не очень) граница и форма остаётся и никуда уже не денется, пропадёт только вместе с самосознанием и самоощущением, когда уже не будет нужна.
yettergjart: (Default)
Любая работа – это прежде всего работа с собственным внутренним напряжением (обрабатываемый материал, сколько бы ни заявлял о своей важности, - в конечном счёте, только инструмент. Об этом, разумеется, никто не должен знать, - пусть все думают, что мы обрабатываем материал ради целей, связанных с ним и им определяемых. Но мы-то, трудоголики, знаем, что) она – процесс переработки напряжения в его преодоление и снятие, тщательно выстроенный выход из него. И если убрать из картинки работы всё сочное её мясо, всю сложнопереплетённую систему кровеносных сосудов, всю шерстистую шкуру и подкожный жир, когти, зубы и прочее – останется вот какой костяк: вначале напряжение туго-туго закручено – по мере работы оно постепенно, шаг за шагом, раскручивается – и сходит на нет.

Любая работа, таким образом, - это работа освобождения. (Как в воздухе,нуждающаяся в исходной несвободе, в как можно более предельной стеснённости. Потому что самое главное в этой работе - всё-таки не сладостный её результат, но ещё более сладостный, дающий и наращивающий чувство собственной силы и власти над собственной беспомощностью - процесс.)
yettergjart: (Default)
По-настоящему делается не то, что делается, а то, на что отвлекаешься (то, что, в отличие от обязательно-делаемого, имеет в себе как стимулирующий, растящий элемент сладкий – тем более сладкий, что своевольный, в конечном счёте, - ворованный воздух свободы). Обязательное неминуемо вызывает бунт уже самим фактом своей обязательности, тоску – уже самим фактом своей неотменимости.

Поэтому всегда полезно иметь перед собой как минимум две работы одновременно, чтобы, спасаясь от беспомощности, лени, тупости, чего угодно в одной – в любой момент иметь возможность сбежать в другую.

Так появляется шанс, что хотя бы одну из этих работ ты сделаешь. (Нет, это неправда, что, разбросавшись, не сделаешь ни одной: да, разбросаешься, но одна из них непременно тянет больше уже хотя бы потому, что служит убежищем, укрывищем, отдушиной.)
yettergjart: (Default)
Лень / бездействие – позволение миру быть, отказ от искажения, насилования его своей (всегда узкой) активностью.

Праздность («пустота», хотя на самом деле поди-ка ещё опустей!) – позволение миру наполнить тебя. Акт высочайшего доверия.

Я бы, конечно, договорилась и до того, что это религиозный акт. Но не договорюсь.
yettergjart: (Default)
А работа хитра: она не только измучивает и разрушает, она ещё и лечит и восстраивает. И всё это, о непостижимое изумление, - одновременно, одним и тем же действием.

Она (не хуже прошлого) тоже высасывает и истощает всё, что не она. Она требовательна и агрессивна - причём совершенно независимо от степени своей значимости, смысловой насыщенности, объективной (…где оно, объективное?) нужности и т.п., - просто уже в силу своего устройства, структура у неё такая. Это даже не самоотдача, это отнимание меня у меня. – И одновременно, той же самой рукой, эта мучительница мне же меня и возвращает – и настаивает, что в улучшенном (по меньшей мере, приведённом в порядок) виде, - смотри, говорит, как ты теперь-то хороша, без меня бы такого не было.
yettergjart: (Default)
...и как-то так получилось - и получается по сию минуту, - что основные свои - ну, познания не познания, но некоторые ориентированности в литературе, пишушейся нынче и уже написанной на русском языке (и шире - в культурной ситуации в целом), я раздобыла и раздобываю почти исключительно отвлекаясь от выполнения главных текущих обязанностей (типа написания очередной подёнки или даже расшифровки интервью). (Когда вся жизнь почти сплошь - работа, остаётся добывать себе насущное необязательное в трещинах и разломах, - а не за пределами её, потому что этих пределов нет, никакое свободное от внутренних преград время за ними не плещется.) Да, обязательное выполняется при таком режиме жизни и медленнее, и в меньшем объёме. Но таким образом я же обрастила - и обращиваю - неотменимые работы каким-никаким контекстом, которым они могут подпитываться, в которые они могут запускать корни.
yettergjart: (Default)
Когда делаешь мало – чувствуешь, понятно, стыд и вину (перед миром, перед собой, перед существованием, перед всем вообще) за то, что делаешь мало. Если вдруг делаешь (суетно-, избыточно-, нелепо- и непомерно-)много – чувствуешь то же самое, поскольку это, во-первых, немедленно отождествляется с суетностью, а ещё более во-первых, сокрушаешься, что всё это не складывается ни в какую цельность и, следственно, не означает ничего, кроме пустой саморастраты.

Где-то здесь должна быть мораль и я даже примерно догадываюсь, какая.
yettergjart: (Default)
...вообще, персональный миф гласит, что если не можешь отработать важность чего-то присутствием (скажем, обсуждают важную для тебя книгу, надо бы быть, да не складывается), - отработай иначе: (универсальной валютой) текстом, вообще, умственным участием.

Но непременно отработай. Добавь в существование важного – часть себя.
yettergjart: (Default)
Многоработание, помимо прочих своих уязвимых точек (которыми, по моему чувству, оно просто всё, со всех сторон изъязвлено), плохо ещё и тем, что, закончив очередную работу, не чувствуешь ни радости, ни лёгкости, ни свободы – тех драгоценных состояний, для которых, скажу по секрету, всякая работа по-настоящему только и делается, которые наращивают человеку внутреннее пространство (да заодно и внутреннее время). Просто, выпрягшись из очередной работы, впрягаешься в следующую и не можешь поднять головы от бесконечных стыда и вины за всё, чего не успеваешь. Единственное, что в этом хорошо – это разве то, что ни стыда, ни вины, ни надрыва, ни бессилия ты уже не драматизируешь, а настолько принимаешь как норму, что вот-вот уже совсем перестанешь замечать. Что опять-таки плохо, потому что они, во-первых, мотивируют, а во-вторых, по самому своему замыслу существуют как сигналы неблагополучия, которое, по идее, надо устранять. – Многоработание (наращивая множество тонких неочевидных техник, например: умение быстро включаться в текст, умение – письменно – импровизировать, умение ухватывать и развивать мысль в самый момент её зарождения, а то, может быть, ещё и прежде этого момента – когда она только едва наметилась) убивает чувствительность – к фактуре бытия вообще, особенно в тех его областях, что простираются за пределами работы. Стёсывает нежный чувствительный слой.
yettergjart: очень внутренняя сущность (выглядывает)
Кажется, основные силы мои в жизни ушли на то, чтобы «отстраиваться» от мира, находить, выкапывать, выгрызать в нём ниши, убежища, укрывища от него же, - а не врабатываться в него и не срабатываться с ним, - хотя и это приходилось, конечно, делать, но скорее совсем уж по необходимости. В основном же только и думала (да – деятельно думала!), как бы улизнуть, увильнуть, ускользнуть.

Мудрено ли поэтому, что ничего важного для мира, значимого и полезного для мира, удобного для него, в конце концов, из меня так и не вышло? Что вообще ничего толкового с этим миром у меня не получается?

Кто отказывается от взаимодействия, у того оно и не получается, что ж тут удивительного.

И надо ли уточнять, что невротическое работание, создающее убедительное, но совершенно ложное впечатление чрезвычайного моего трудолюбия, - не что иное, как один из доминирующих – собственно, и доминирующий – способ увильнуть от мира, укрыться от него?

Очевидно же, что я работаю не на результат (хотя да, откупаюсь результатами от мира, по крайней мере, стараюсь: на, мир, забери свои результаты и отстань), а на процесс, а главный результат и главная цель – укрыться от мира, - и к качеству собственно плодофф трудофф они не имеют ни малейшего отношения.

«Спрятаться за спины всех остальных», как философ Яков у Павла Гельмана, «и там думать».

Ради процесса думать, разумеется, Ради единоспасающего и единозащищающего, единоинтенсифицирующего процесса.
yettergjart: (Default)
Тяжкий невроз, от которого впору себя если уж не лечить (хотя тоже почему бы не), то уж точно удерживать: из всего непременно хочется сделать работу (наделяя это «всё», таким образом, по идее, более высоким статусом, - на самом деле, статусом более обязывающим и вследствие того - более разрушительным); читаешь книгу – непременно хочется о ней написать, - и врастить её тем самым в себя, и застолбить её за собою в мировом словесном пространстве (ага, символическое присвоение. Экспансия. Изнуряющая вещь). В результате получается, что работаешь всегда, даже когда не работаешь, - и это отравляет не-работу, лишает её самой себя, собственных смыслов. Любой воздух становится возможным только как ворованный, ворованный в первую очередь у себя же. Никто не загонит человека в несвободу так качественно, как он сам. Несвобода. Несвобода. Неумение отпускать. Страшный недостаток воздуха, в самый состав которого, в число порождающих условий которого входит необязательность, возможность уклониться от чего бы то ни было без жестокого, выжигающего чувства вины.

На самом-то деле совершенно очевидно, что обязательное и необязательное, свобода и несвобода растят человека (вообще – держат его живым) только во взаимодействии. Вынь что-то одно – вся конструкция рухнет, весь объём схлопнется.
yettergjart: (toll)
= Средство против лени: разогреть, «вгреть» себя в тему, распалить воображение, раздразнить его до мыслимых пределов, чтобы оно само, в нетерпении, волокло тебя в становящийся текст, не считаясь с тем, хочется тебе его писать или нет, - против воли будешь;

= Если пишешь о чём бы то ни было волею судеб второй (и более) раз – не перечитывай старого, не заимствуй у него ни мыслей, ни тем более формулировок, - всякий раз пиши как заново, застань себя перед предметом разговора в оторопи, в первоудивлении, - так появляется шанс подумать о нём что-то такое, чего прежде не думалось.
yettergjart: (Default)
…и как всегда, чем глубже в ночь (последнюю ночь перед дэдлайном), тем яснее и острее – безнадёжнее и отчаяннее - думается. Деваться некуда, хватаешься за (горящую в твоих руках, обжигающую руки) соломинку, чтобы не потонуть.

И как хотелось бы ещё дней хотя бы десять таких плотно-рабочих каникул. Когда жизнь сворачивается в работу вся, целиком, она раскаляет её до предела. Она выжигает свои окраины, которые не-работа (следственно – не спасают, не оправдывают). Она делает всё остальное почти невозможным.
yettergjart: (Default)
За длинные, благословенные, стремительно сгоревшие выходные написала восемь текстов. Один их них оказался по моей дури вовсе не о том и буду переписывать, один придётся сокращать (и зря так долго писала), три запланированных (одно троетекстие, связанное общими интуициями) пишу сию минуту и имею сильную опасность не успеть к утру, четвёртый из тоже запланированных и обещанных к концу каникул лежит в разрозненных заметках, а сдавать уже надо, и если это не выгорание и не самовыжигание, то что оно тогда такое.
yettergjart: (Default)
Отсутствие умения отдыхать (отпускать себя на внешнюю и внутреннюю свободу, распоряжаться этой свободой, жить в этой свободе – умение всего этого мнится мне сейчас высочайшим искусством, куда сложнее и тоньше – потому что интуитивнее, неизреченнее – искусств, работающих с любым внешним материалом), - умения снимать или хотя бы снижать внутреннее и внешнее разрушительное напряжение – это же (нет, не добродетель трудолюбия, эта добродетель о другом) – помимо и прежде невладения, нежелания овладевать соответствующими техниками души – вещь чисто этическая (именно в смысле Большой Этики – принципов отношения человека и мира как целого*): отсутствие доверия и доверчивости. Неумение (нежелание учиться) доверять себе и миру: свобода – это доверие. А надрывное работание – одно из множества неутешительных лиц обречённого на поражение стремления всё контролировать. Работа – это контроль (над собой, над обрабатываемым материалом). – Мне, многие годы, с отрочества, прожившей с надрывным (и скорее разрушительным, чем восстраивающим) культом работы (и близнеца её – самопреодоления) внутри, теперь усталость принудительно открывает глаза на то, что в этих (контролирующих) усилиях слишком много от насилия. Что усилие и насилие вообще глубокие родственники.

Тут можно прочитать себе очередную, страх как эффективную мораль о пользе знания меры. – Не знаю я меры, нет у меня дара умеренности (благословенного, сберегающего), связанного с ним тонкого чутья.

*Большая Этика – совокупность принципов (и практика) отношений человека с миром как с целым. Малая Этика - совокупность принципов (и практика) отношений людей между собой и с самими собой. Из ненаписанного, как водится.
yettergjart: (Default)
Невыполненные, невыполняемые дела - жгут. Выжигают изнутри. Тёмный, низкий, тяжёлый, бессмысленный, постоянный огонь. Делаешь их только затем, чтобы не жгли.
yettergjart: (Default)
Всё-таки насколько спокойнее и свободнее (даже если ни для свободы, ни для спокойствия нет никаких оснований) работать вечером и ночью, когда все работодатели и редакторы либо занимаются своей частной жизнью, либо спят, и никому из них нет до тебя дела, и никто от тебя не ждёт, что ты пришлёшь им текст прямо сию минуту или хоть в обозримое время. До начала следующего дня никто о тебе не вспомнит, ты - в зоне невидимости, в слепом пятне. Само осознание этого позволяет дышать. Даже если они на самом деле все только и делают в это время, что думают о работе, у тебя есть хотя бы сладкая иллюзия того, что это не так.
yettergjart: (Default)
Я пишу, чтобы стереть своё имя.
Ж.Б.


Текст – наилучшее средство совсем не для «самовыражения» (спору нет, он и для этого годится, он для всего годится, – куда повернёшь, туда и вышло), но – в моём счастливом случае – для преодоления себя. Для оставления себя позади.
yettergjart: (Default)
Вот и ещё один журнал, тексты для которого стоят в моём расписании дэдлайнов, перестал платить гонорары.

(И что ж, не напишу? – Напишу.)

Просто очень похоже на то, что основные (причём вполне разрушительные) объёмы усилий уходят, основные объёмы ресурсов сжигаются по совершенно неэкономическим причинам (по символическим, да: проговорить книжку, иметь отношение к её жизни и судьбе, - включиться с нею в одно символическое поле). Не обладай эти тексты (даже такие, исчезающе-незначительные – а других и не умею) человекообразующей силой, не будь они противостоянием хаосу в одной отдельно взятой жизни – кто бы их писал.

Но вообще это, конечно, неправильно до губительного.

Уничтожает пламень
Сухую жизнь мою.
yettergjart: (Default)
записывая видеообращение* к студентам Creative Writing School, тексты которых он волею судеб рецензирует (собственно, шпаргалка сказанного):

*это у них там такой жанр, в котором преподаватель объясняет себя аудитории - кто он таков и что он тут делает.

Дорогие студенты,

зовут меня Ольга Балла-Гертман, я заведую отделом критики и библиографии в литературном журнале «Знамя».

Я, волею судеб, ваш мастер-наставник, но на самом деле я точно такой же ученик, как и вы, просто в другой позиции (если я от вас чем и отличаюсь, то разве только объёмами работы с текстами – и то ведь не факт). Я учусь вместе с вами, благодаря вам ничуть не меньше, чем вы сами. А учусь я вместе с вами чувству и пониманию текста, - как особенного, живого организма, - а воспитывать и культивировать в себе это чувство можно, как я думаю, бесконечно. То есть, на самом деле, у меня происходит формирующий диалог с вашими текстами. И я буду очень рада, если он в чём-то поможет и вам.

(Тут приходится решать ещё одну задачу: как проживать свой опыт читателя текстов таким образом, чтобы он мог быть полезен ещё и другим?)

Рецензии на ваши тексты я пишу, по существу, так же, как и рецензии на книги (именно это составляет предмет моих основных занятий), - но, пожалуй, даже более въедливо, поскольку здесь приходится рассматривать текст на микроуровне – на уровне составляющих его мелких волокон, задумываться над тем, как он устроен. Кроме того, мне приходится смотреть на каждый текст двойным взглядом. Во-первых, взглядом просто-читателя – ведь всякий текст адресован читателю, призван им овладеть, и мне приходится испытывать его воздействие на себе (ставить на себе опыт, так сказать), проверять, в какой мере это ему удаётся. И тут – во-вторых – включать взгляд человека, искушённого в делании и анализе текстов, и задаваться вопросом: если удаётся – то благодаря чему? если удаётся не вполне – чего ему, по моему разумению, для этого не хватает? (То есть – я тут читатель, возведённый в степень. Критик, собственно, - именно такой читатель и есть.)

Я очень надеюсь, что в нашем с вами диалоге мы будем друг другу интересны и что этот диалог будет для всех нас плодотворным.
yettergjart: (Default)
так жить, разумеется, нельзя. Это выжигает внутренние корни. Это просто такой способ задавливания разных внутренних и внешних неразрешимостей, чтобы не продохнуть (и тогда за каждый глоток вольного, сладкого воздуха становишься до унизительной дрожи благодарной сама себе, как собака, - и озираешься виновато в этой благодарности). Это заодно и компенсация – избыточная, как все качественно проживаемые компенсации – того, что во всю долгую юность, долгую молодость, долгую раннюю зрелость не было сделано ничего, кроме никому не нужных исписанных карманных блокнотов – и это жестоко уязвляло. Теперь эта чёртова работа, под которой и фундамента-то никакого нет (нехватка настоящего образования, попросту отсутствие его – непоправимо, в силу этого слишком многое невозможно, включая простое понимание того, что делают и говорят другие), работа, которая в общем-то ни уму ни сердцу по смыслу и качеству своих многообильных результатов, очень похожа на самоубийственное, противовольное обжорство долго голодавшего, тщится доказать – даже не мне, а тогдашней мне: мне восьмидесятых, девяностых, начала двухтысячных, которой давно уже нет, вместо неё совсем уже другой человек, - что я «чего-то стою». Да какая разница, чего ты стоишь, дорогая, это давно уже никому не интересно, а тебе самой в первую очередь. Не говоря уже о том, что не стоишь ты ничего, - но это не беда.

В конце концов, это тоже такой период жизни. Который тоже пройдёт.
yettergjart: (toll)
Как известно, есть два наиболее верных способа написать что бы то ни было (никогда не по плану и размеренно, это самый безнадёжный из способов, который не работает практически никогда – потому, что не стимулирует как следует): (1) случайно и (2) в предельном отчаянии, когда деваться совершенно некуда (и поэтому, хотя бы уже по чисто защитным мотивам, чтобы спастись от неминуемой катастрофы, происходит мощнейшая внутренняя мобилизация, наверняка сопровождаемая выбросом в кровь каких-нибудь веществ, доводящих, в свою очередь, до изменённого состояния сознания и чуть ли не всего организма в целом). Если управлять случайностью, как вполне очевидно, у нас нет никакой возможности, то второй (и, кстати сказать, куда более действенный) способ полностью в наших руках. Чтобы написать не пишущийся текст, необходимо терпеливо, упорно откладывать его написание до самой последней минуты и загнать себя в полное, чёрное и безнадёжное отчаяние.

Тогда напишешь. Не факт, конечно, что напишешь именно то, что требуется, - но напишешь непременно. И может быть (хотя не факт, разумеется, и это), выйдет даже более интересно.
yettergjart: (Default)
Есть и такой невроз: чем больше работаешь (закрывая, например, каждый день по дэдлайну, сказал бы кто в медленной молодости, обсмеяла бы беспощадно), тем более, тем навязчивее наработанное чудится тебе недостаточным, - чисто даже количественно, о качестве уж и не говорю.

А всё потому, что преследуемые при таким многоработании цели тщатся быть достигнутыми явно негодными средствами.
yettergjart: (Default)
Теперь-то понимаю, как спасительна, как благотворна ограниченность, узость (особенно – жёсткая!) границ, канализированность и концентрированность в них внимания, усилий, энергии, вещества жизни вообще. Как она – по крайней мере, потенциально – плодотворна. Миф постоянного расширения и роста (в той мере, в какой речь не идёт о личностях с исключительным потенциалом; в моём случае она об этом, конечно, не идёт) надрывает силы человека, стремление этому мифу соответствовать – верный путь к нервному (а то и физическому) срыву. Зрелость-мудрость – среди многого прочего не что иное, как умение ставить себе границы, принимать эти границы, вписываться в них, работать с ними, знать или, в крайнем случае, чувствовать собственную меру. – Бунт против границ и ограничений, неминуемый в юности (эту программу тоже надо отработать; кто не отработал – не добрал до полноты человечности) тоже нужен, в конечном счёте, затем, чтобы понять, как эти границы проходят, насколько они пересекаемы или растяжимы. Такой бунт, собственно, исследовательское предприятие. – Далее следует ещё одно предприятие, не менее исследовательское: разведывание того. насколько эти границы обживаемы (в том числе – расширяемы изнутри, - насколько можно и нужно оттуда вглубь и вверх), что возможно сделать, оставаясь в их пределах. И это – работа виртуозная и ювелирная, не менее, если не более, сложная, чем бунт, расширение, экспансия, перманентная новизна и наращивание достижений.

Уж о том и не говоря, что никакому росту и расширению (в модусе углубления) всё это нисколько не противоречит.
yettergjart: (Default)
Ловлю себя на том, что мне уже трудно читать книгу и не писать при этом о ней – удерживать себя от комментирования и толкования: рука сама тянется писать и мнится, будто так книга видится острее. (И да, конечно, это тоже относится к способам добывания интенсивности жизни, - но в таком случае в этом есть уже и что-то наркотическое. Не менее, чем – невротически нагнетаемая – интенсивность, жизни нужны выдохи и пустоты, большие неструктурированные пространства.) Видится-то видится, но видится предвзято – в свете собственной концепции, которую письмо и культивирует. Удерживаться на самом деле надо бы, - не только из-за перепроизводства слов и буковок вплоть до засорения ими ментального пространства – из-за этого тоже, конечно, - по идее, каждое высказывание должно бы быть на вес золота, редким, концентрированным, взвешенным, - но просто уже из-за того, что не стоило бы забалтывать книгу собой, бежать со своим драгоценным пониманием впереди паровоза. Книге стоило бы доверять, давать ей свободу, впускать её в себя как она есть – пусть делает там, внутри, с тобой, что хочет.
yettergjart: (toll)
Работать без (внятно проживаемых) перерывов - не то же ли, что писать слова сплошь, без пробелов? - не будет текста как внятной структуры, включающей в себя воздух и пропуски на правах необходимых компонентов. Текст не выстроится и не сложится, а слипнется и, в конечном счёте, не прочитатеся, не состоится как смысловое событие.

Просто удивительно, насколько с жизненным текстом то же самое. Прилепленные вплотную друг к другу слова-дела уничтожают друг друга.
yettergjart: (Default)
Вот и прошла Земля полный оборот вокруг Солнца с тех пор, как я, замирая от собственной дерзости и страхов перед будущим, переступила порог редакции журнала «Знамя» в неведомом для себя качестве его сотрудника. Боялась очень; теперь боюсь меньше. Велик ли толк от меня там, Бог весть, но я очень благодарна «Знамени», самому редакционному пространству, чуть ли не самим его запахам за прошлогоднее неповторимое, невозможное, казалось бы, на 53-м году чувство радикального начала, отроческой неготовности и безопорности, удивлённости и удивляемости, неосвоенного будущего и – кто бы мог подумать – перспектив. Абсолютно бесценная штука, независимо от степени её иллюзорности.

Это было, во всяком случае, мощным инструментом обновления (тонизировало уже чисто соматически) и очень добавило мне вещества жизни в этот год, полный смертями вообще, смертями близких людей в особенности и знание-сильским убыванием жизни – в частности. Это дало почувствовать, опять-таки независимо от степени иллюзорности этого (чувства всегда настоящие), что моя жизнь – не послесловие к самой себе, а просто – жизнь, что её много.

Право, за это стоило и стоит заплатить и нервотрёпкой, и бессонными ночами, и чувством собственной беспомощности и никчёмности, и неразделимыми, как сёстры-тяжесть-и-нежность, стыдом и виной, и сестрою их тревогой, да чем бы то ни было.

Зато теперь у нас с журналом «Знамя» есть общие воспоминания и общее прошлое. Это объединяет, как, по моему разумению, (почти) ничто другое.

Read more... )
yettergjart: (toll)
Очень интересно писать тексты с жёстко заданным объёмом в две тысячи знаков: ясно видно, как по внутренней динамике, по характеру возникновения первая тысяча этих знаков отличается от второй и какая внятная граница проходит между ними. Как верно заметил Дмитрий Бавильский, вторая часть каждого текста нарастает с большей скоростью, чем первая (и это хорошо наблюдается именно на маленьких текстах, потому что тексты большие имеют обыкновение расти из многих точек сразу во многие разные стороны).

Воистину, все эти тексты прейдут (ещё скорее даже, чем напишутся), а чувство формы останется.
yettergjart: (Default)
Да, в маленькие дела – вроде писания небольших, «мгновенных» рецензий на что-нибудь (большой текст – испытание, его не всякий выдержит; он требует верности и смирения; во взаимоотношениях с текстами есть своя этика, да она во всём есть), - так вот, в маленькие дела можно надёжно и уютно прятаться. – они такие уютные в своей маленькости, так поддаются обживанию, что это даже развращает: это ставит человека в зависимость от них, от самого жеста этого уютного прятания, от самой его возможности.

Есть смысл (и страшно) выйти из-под их низких плотных – вплотную друг к другу – крыш да и увидеть над головой огромное, страшное звёздное небо.

Только жить под этим небом, боюсь, всё-таки невозможно – или опять-таки могут очень немногие. Жизнь строит хижины, лепит гнёзда – скрепляет их слюной из рассыпающихся мелочей, ютится по углам. Ей там тепло.
yettergjart: (toll)
Всё-таки в том, чтобы работать в местах, для того не предназначенных: в поезде, в метро, в трамваях, на остановках, в очередях, в кафе, да хоть просто на улице, - есть не просто прелесть необязательности – будто и не вполне работаешь (сопоставимая с той, что в детстве влекла делать уроки непременно на кухне под радио, - «У тебя что, своего места нет? Иди за стол в комнату! Хоть радио выключи!»). Есть в ней и та, с нею сопряжённая, особенная свобода, которая снимает – хоть ослабляет - внутренние зажимы, сообщает и процессу письменного думания, и его результатам парадоксальность и дерзость, помогает видеть для тебя самой неожиданные ходы. В комнате за столом такого можно добиться или только с большого отчаяния (когда сдавать уже вот прямо завтра или вообще сейчас), или глубокой ночью, переходящей в утро, когда ни одно здравомыслящее существо не работает, и выходит, ты, флибустьер и авантюрист, беззаконничаешь на чужой территории, на вообще ничьей, за пределами всех территорий.
yettergjart: (пойманный свет)
Тексты сами по себе ничего не значат – никакие. Но они (мнится) должны быть, их должно быть много, много, - чтобы постоянно, как хворост, бросать их в жизнь, как в огонь, чтобы она горела, горела и не гасла. Только постоянно бросать. Перестанешь – погаснет.

Да, это забирает силы, пережигает их и ни к чему не приводит – кроме самого огня. Всякую минуту готового погаснуть - если перестанешь бросать.Важен сам жест бросания. Само его усилие.

Чистая графомания, конечно, - раз уровень бросаемого текста на фоне важности жеста и усилия теряет значение. А он его действительно почти теряет, - не доказано, увы, что от текстов высокого уровня или хоть качественно сделанных (качественно сделанный хворост?) огонь разгорается ярче или греет жарче. Да и где его взять, высокий уровень. А огонь нужен, нужен, нужен.

Я не знаю других средств интенсификации жизни, самого поддержания её, самого создания ей возможности по-настоящему быть (кроме невротического текстоизготовления, да). Все остальные – принципиально, по определению, непреодолимо - слабее.
yettergjart: (Default)
И ещё: запускающий дела создаёт себе особенную непрерывность времени, - сохраняет живую, чуткую, актуальную связь с тем моментом, когда у него соответствующее обязательство возникло. Благодаря тому, что обязательство остаётся невыполненным, невыполняемым, этот момент в каком-то смысле не проходит – он остаётся актуальным. Расширяется область настоящего, сужается область утраченного.

Read more... )
yettergjart: (Default)
Очень давно, непредставимо давно (реально не помню, с каких пор) не было дня, в который бы я не работала вообще. Не то чтобы я работаю при этом много или тем более хорошо (думаю, и то и другое – нет), - работаю я, скорее, невротически-навязчиво, в форме несвободы, не оставляющей мне полноценных зазоров между делом и делом, которые наполнялись бы светом и воздухом, давали бы широту видения. Многоработание (даже, наверное, если правильно поставлено; тем более, если поставлено неправильно: нерегулярно, без точного распределения усилий) делает человека узким и неинтересным самому себе, превращает его в инструмент для изготовления - того, что он там изготавливает. Текстов-однодневок (одноминуток даже), например. Всё это соскребает с души плодородный слой с его корешками, жучками и червячками, с опавшими листьями, гумусом и влагой, – накапливающийся, как известно, в молчании, созерцании и бездействии, – и не даёт ему нарасти, заново и заново сдирая его до каменистой, жёсткой, бесплодной основы.
yettergjart: (Default)
Составила список дел на ближайшие дней 10 (в некоторых отношениях – точно до 10-го, потому что 10-го один из важнейших дэдлайнов). Он составил 28 пунктов, и это я ещё наверняка что-то забыла. (Да. Вспомнила. Уже 29.) (Основная часть этих забот – писание текстов, но менее мелкими их это не делает: не по объёму текстов – по существу).

И думаю я, что не только писать, но и вообще делать всякие дела стоило бы мало, коротко и скупо: даже не потому, что суетное многоделание изнашивает и опустошает (хотя это тоже, разумеется), но потому, что, подобно тому, как многописание девальвирует слово – так многоделание девальвирует дело. А надо – для полноты жизни, для качества и весомости её – чтобы каждое дело было на вес золота и вмещало в себя всю мощь несделанного.
yettergjart: (Default)
Вообще-то больше всего хочется просто так, самоцельно, неторопливо, распахнуто-во-все-стороны ходить по улицам и впитывать мир в себя (лето ведь – оно про это целиком). При моём (неконструктивном) избытке обязанностей – не только никакой возможности, но даже противоэтично. Обязанности – вещь этическая в первую (уж не в единственную ли?) очередь, этим и прожигает насквозь, до самого корня. Всякая невыполненная (в основном упущенная по невниманию, - совсем по злонамеренности-то я их не упускаю) обязанность бьёт в тебя, как молния. Хорошенькое зрелище человека, в которого всё время бьют молнии. Который внутренне ходит весь обугленный. А ему снова, и снова, и снова…

Тут хочется очередной раз напомнить себе принцип, который Михаил Эпштейн, как писал он в «Энциклопедии юности», завёл себе в юности и до сих пор, кажется, ему следует: «Ни во что не влипать». Сказано сочно и точно, но для себя скажу всё-таки по-своему – чтобы было больше моим: ничему не принадлежать целиком, всегда оставлять себе возможность ускользнуть – хотя бы внутренне, непременно сохранять между собою и делаемым / переживаемым зазор – нужного тебе размера, что важно. (Тут же, однако, думаешь, глядя на такого персонажа извне: можно ли такому человеку доверять? можно ли на него положиться? – ты положишься, а он ускользнёт… И сразу не хочется.)

Но надо же, надо же, надо же защищаться.

В юности такой зазор и непринадлежность образовывались сами собой – это и вызывало протест, потому что не получалось ни принадлежать целиком тому, чему принадлежать хотелось, ни дистанцироваться как следует, когда нужно.

Образовывались – ан тоже не всегда, а по их собственному произволу: когда хотят, тогда и возникнут, а не захотят – так хоть убей. Чаще всего они не хотели возникать в ситуациях вины, беспомощности, неудачи, многолетней несчастной любви как особенной её разновидности, - и запросто возникали, хотя их никто не просил, в ситуациях радости, общего опыта, вообще любой общности.

Высший пилотаж, конечно, - регулировать эти зазоры по собственному соображению. Не умею этого до сих пор (и, в общем, в тех же местах не умею, что и тогда, разве общности уже не хочется), разве что уже понимаю, что это надо. Отрефлектировала саму надобность, так сказать.
yettergjart: (Default)
У старости есть ещё такой начальный, переходный этап, обманчиво-тёплый (даже обманчиво-жаркий), обманчиво-(и страшно убедительно-) солнечный, как сентябрьское лето. Человека с молодым безумством раздирают желания, переполненные веществом жизни: до бреда, до морока хочется в разные города и страны (воображение навязывает их картинки воображению, да не зрительные только, а объёмные, чувственные: с запахами, вкусами, с тяжестью жары, с остротой холода, с плотностью ветра, чуть ли не с мускульной усталостью от хождения по дальним дорогам); страстно хочется много сделать и о прорве всего написать (получив список ждущих рецензии книг от журнала, допустим, «Воздух», он немедленно и жадно хочет написать прямо вот про всё, ну ладно, так и быть, про добрую половину этого списка). Ему хочется – даже когда он ленится работать дни и ночи напролёт – просто ради удовольствия от процесса (о, он гедонист в своей аскезе и более того – именно в ней-то неистовее прочего и гедонист), читать дни и ночи напролёт, прочитать весь магазин «Фаланстер», добавив сюда ещё и магазин «Циолковский» и непременно питерский «Порядок слов» (как минимум), потому что и одного города (огромного в его воображении, как мир: поехать, скажем, на «Сходненскую» или в Ховрино - всё равно что отправиться на Камчатку, дух захватывает) ему мало, он с юности мечтает о двуполюсной жизни в двух городах и до сих пор ещё не развязался с этой мечтою; ему страстно интересно, как устроена жизнь у таинственных, непостижимых других, и он долгими ночными часами, отодвигая работу под самое утро, тупит в фейсбуке, до продирания глаз вчитываясь в чужие жизни, сокрушаясь, насколько безнадёжно каждая из них превосходит его единственную, маленькую, нескладную жизнь – превосходит в уме, в яркости, в подлинности, в гармонии, в полноте, - и ему люто хочется разламывать свои границы и расти, расти, расти, расти…

Пожирать мир. Сращивать его с собой. Становиться миром. Становиться больше мира.

И вместе с этим, одновременно с этим он со спокойной беспощадностью понимает, что ресурсов на всё это у него уже нет.

Read more... )
yettergjart: (Default)
Обнаружив в тоске, что работы до нелепости много, а денег до бессмыслия нет, поняла, что ехать в Саратов (значение поездки в который выходит далеко за рамки ежегодного интеллектуального ритуала Пирровых чтений) в этом году нет никакой возможности. Надо отрабатывать жизнь, мелочно отрабатывать её никому, в общем, не нужными текстами, – жизнь, которую отсутствие этой поездки (несколько лет подряд скреплявшей июнь с июлем, восходящую половину года с началом его нисходящей половины) жестоко обедняет. Это, в общем, даже не работа бывала (работа – всегда вторична и производна, мне ли, хронически работающей, не знать), а насыщение бытием: в одних только мощных волжских пространствах, в крупной, пристальной саратовской жаре столько бытия, что никакому слову не дотянуться.

Как в молодости хотелось мне умозрительности и аскезы, так теперь, на шестом изумляющем меня десятке лет, хочется жаркого чувственного контакта с миром, порождающего все смыслы – и превосходящего их все.

Read more... )
yettergjart: (Default)
Собирала для одного проекта дайджесты собственных рецензий на разные книжки. Без особенного изумления, но всё-таки отчасти и с ним, обнаружила во всех этих текстах настойчивые до навязчивости темы (понятно же, что человек, особенно если он слепою игрою случая – я, пишет о книжках прежде прочего, если не исключительно, затем, чтобы проговорить особенно волнующие его вопросы), - которые, конечно же, при некотором желании и минимальном старании выстроились бы даже в цельную тематическую линию (тематическую полосу). Среди них точно есть вот какие:

= проблематизация и пересечение жанровых границ в частности и разного рода границ вообще, особенно границ между «жизнью» и «литературой»; «предлитературное» состояние слова (письма - дневники - черновики и т.п.) переход его в состояние собственно «литературное»;

= возникновение новых культурных форм (в котором видится мне, едва ли не прежде всего прочего, ещё и возможность освобождения из-под власти старых)

= вообще – взаимоотношение человека и культурных форм, претендующих на то, чтобы его формировать и определять – и (неминуемый) уход человека из-под их контроля, однако так, что след всегда остаётся и определяет сами пути этого ухода;

= ещё более вообще – (а) заглядывание человека за чем бы то ни было положенные ему пределы; (б) зазоры, пробелы, неполное укладывание в как бы то ни было понятые рамки, само движение ускользания;

= многоязычие бытия и взаимная (не)переводимость его языков;

= взаимоотношения с другим и иноустроенным; связи и границы между «чужим» и «своим»;

= универсальность / всечеловечность и её сложные отношения с укоренённостью;

= взаимоотношения быта и бытия, предметного / вещного и смыслового, сиюминутного, крупноисторического и всевременного / вечного;

= взаимоотношения человека с пространством (литературы с пространством) как частный, но волнующе-особенный случай взаимоотношений слова и внесловесного, человеческого и внечеловеческого;

= собирание разнородного в цельность [в ответ этой теме, знаю, просто эротической дрожью дрожу, будучи готова изыскивать её в любой разнородности, и чем она разнороднее – тем жаднее и азартнее] (преодоление разорванности; следственно, опять-таки, вообще – преодоление чего бы то ни было заданного, ловящего в ловушку, чтобы не поймало);

= прояснение того, что по определению не может быть прояснено до конца; само усилие этого прояснения и его, никогда не достаточные вполне, результаты;

= а также чудо, тайна, вечность, всевременье и вневременье, невозможность, невмещаемость бытия в сознание и принятие его в этом качестве (отпускание его на свободу), уязвимость, хрупкость и безнадёжность и взаимоотношения человека со всем этим.

Не имея ни дара, ни дисциплины сказать обо всём этом собственной прямой и развёрнутой речью, я говорю об этом словами-паразитами, словами-моллюсками, присосавшимися к большим днищам чужих самоплавающих текстов.

Все эти книги мне, конечно, страшно, неоценимо помогают. Но какую же огромную и безнадёжную беспомощность, какое отсутствие самостояния знаменует моя присосанность к ним.
yettergjart: (toll)
(Мнится, будто) писать – чуть ли не всё равно уже что, лишь бы справляться постоянным говорением с его постоянной же невозможностью – значит поддерживать в себе человеческий статус, себя в человеческом статусе. Тут именно важна непрерывность: перестанешь, нарушится связность – и всё, можешь этого статуса уже не обрести (как знать – может, и никогда!).

Писание – постоянное, никогда не достаточное, доказывание себе собственной (не реальности даже, а) возможности.

И это, конечно, сильнее лени и постоянно из неё, всевластной, выталкивает, потому что для полноценной лени необходима бестревожность.

yettergjart: (копает)
(*об универсальном иносказании всего. О том мидасовом золоте, в которое, у некоторых людей при некотором душевном расположении, обращается всё, за что ни ухватись.)

…а на самом-то деле пуще всего хочется рабочего отпуска: такого, чтобы никуда не ходить (тем паче – не ездить: недопустимое, мнится, разбазаривание бытия), ничего больше не делать, кроме одного только: сидеть и писать, доделывать хронически недоделываемое, накопленное в удушающих, отрицающих личность масштабах. Сидеть, никому и ничему не показываясь, и тихо, терпеливо, внимательно, - даже не противостоя иным соблазнам, а вовсе не заботясь о них – разгребать заросшие, запущенные конюшни своего существования.

Не столько эти обязательства многочисленные съедают мою жизнь, сколько хроническое их невыполнение – и чёрный, чёрный, чёрный огнь вины по этому поводу.

В который так сладостно уйти от всего остального, что, неотменимое, претендует мучить и сжигать, - да и сгореть там по собственному выбору.
yettergjart: (копает)
В том, что днём - и даже ранним вечером, и даже не очень ранним, но вполне ещё свежим вечером (скажем, в половине 11-го) - не думается (а сплошь мается, мыкается, отвлекается, тянется время...), а думаться ясно, бодро, жёстко, собранно начинает только ночью, в третьем-четвёртом часу, уже в предчувствии неминуемого утра, - есть какая-то издевательская, но тем не менее очень стойкая закономерность. Можно засадить себя за работу светлым днём, можно даже терпеливо и прилежно за нею весь этот день сидеть (и весь день благополучно на это ухлопать), но думаться - а вместе с этим и чувствоваться - начнёт только ночью. Притом даже (почти) независимо от степени усталости.

Самое правильное в этой ситуации - не хотеть от себя невозможного и смириться.

Так и хочется пуститься в обобщения и сказать, что так же точно острее, точнее, яснее - когда кожей чувствуешь, что время истекло - живётся и в старости, в вечернюю и ночную пору жизни, - но, разумеется, не скажу.

April 2019

S M T W T F S
 1 2 3 45 6
7 8 9 10 11 12 13
14 15 16 17 18 19 20
21222324252627
282930    

Syndicate

RSS Atom

Most Popular Tags

Page Summary

Style Credit

Expand Cut Tags

No cut tags
Page generated Apr. 21st, 2019 02:28 am
Powered by Dreamwidth Studios