yettergjart: (Default)
К старости приходишь к какому-то дурацкому, некритичному всеоправданию. – Видимо, есть как минимум две категории (неадекватных) старичков – адекватных оставляем сейчас в стороне, я не из их числа: капризно-ворчливо-раздражённых и сентиментально-восторженных. Скорее всего, я буду чем-то вторым, хотя не исключено, что первое – это просто следующая стадия. (Для сентиментальной восторженности надо всё-таки иметь сильные защитные механизмы, а силы с годами нас покидают.)

Теряя бытие, ускользающее из твоих рук, думаешь: будь благословенно всё уже потому только, что оно было.

А может быть, это такая персональная магия (самообман, как уж не всякая ли персональная магия?): думаешь – вот буду я им всем, уходящим, восхищаться и умиляться, - глядишь, оно сжалится и, хотя бы из благодарности, меня не покинет.
yettergjart: (Default)
Хочется крупного размашистого существования, жадных и жарких охапок мира, щедрого транжирства минут, часов, дней, - не считая и да, впустую, впустую (потому что - никогда не впустую, всегда вполную, взаимодействие с миром - смысл само по себе), а не вот это вот всё: трястись над минутами, считать буковки, успевать (скорее, не успевать) к дэдлайнам, чувствовать себя непрерывно, в порядке непреодолимой нормы виноватой, неадекватной и недостаточной. Такая модель существования измельчает человека. Бездельник вровень миру. Невротически работающий у мира на побегушках и бесконечно, унизительно меньше его.
yettergjart: (Default)
…всё-таки детская даже не очарованность, а глубже, мощнее – зачарованность миром так сильна, что хватает на всю жизнь и, пуще того, вся жизнь на ней и держится – иначе, кажется, распалась бы без этого априорного скрепляющего материала. Мне вот по сию минуту его, почему-то нерастраченного (наверно, не тратится?) хватает – и по сию минуту держит повседневное восприятие в целости даже не воспоминание, а живое чувство того, какой вкрадчиво-таинственной, какой волнующе-значительной делает улицу весенний – особенно вечерний – свет и цвет.
yettergjart: (Default)
Вещи – обереги от небытия, стражи на границах между человеком и миром. (И сгустки бытия, конечно. У бытия есть разреженные и сгущенные области, - точнее, так: области разной степени сгущенности и разреженности.)
yettergjart: (Default)
Какое счастье быть свидетелем мира, просто созерцателем его. И вот это уж точно – то, что имеет прямое отношение к полноте и подлинности жизни, поскольку всякое активное участие в мире (тем более, не приведи Господь, активное его переделывание) – частично, а в простом созерцании, в – чуть ли не всеприемлющем - впускании в себя глазами мира, его форм (сколько бы ни толпились перед твоим взором, крикливо и суетно, норовя друг друга выпихнуть, эти последние!) неизменно есть что-то от – не данной непосредственно , но тихо присутствующей при этом – полноты и цельности.
yettergjart: (Default)
Чем плотнее забита жизнь словами - тем жаднее и отчаяннее хочется несловесного, вообще - несловесности как состояния, цельного восприятия мира, не рассекаемого проводимыми словом границами.
yettergjart: (Default)
Ничего нет слаще домашней одинокой работы и мечтания о недоступном мире. Доступность мира, схлопывание дистанций снижает, упрощает, профанирует его.

Вообще, самое сладкое в событиях ли, в работе – приготовления к ним да воспоминания о них

(молодость да старость всякого дела, ранняя его весна и всё более поздняя осень. Внешняя его, по сути, оболочка. Самое крепкое. А зрелость-сердцевина – промелькнёт театрального капора пеной).

(В работе приготовительная стадия точно сладка, она даже терапевтична: снижает страх перед предстоящей работой, заговаривает зубы чувству неминуемого бессилия перед нею. Да, наверное, и детство с молодостью делают то же самое – очаровывая нас миром вопреки и параллельно всем страхам перед ним, делая мир не просто выносимым и приемлемым, но, пуще того, страстно желаемым). Но воспоминания, конечно, слаще, потому что случаются – созревают, разворачиваются – тогда, когда событие уже отпускает нас на волю.

Это сладко (и насыщено жизнью, сильной, сложнодифференцированной!) настолько, что впору поддаться соблазну думать – вот бы проживать события сразу в статусе и модусе воспоминания, минуя их «актуальную» (припирающую человека к стенке) стадию.

Ну, или проскакивать её поскорее, претерпевая, как неизбежное зло.

(Сколь же сладка, подумаешь, в таком случае старость, когда в статусе воспоминания оказывается вся жизнь.)

Даже оплакивание утраченного, осмелюсь признаться, - сладко. (Именно потому, что, будучи утрачено, оно ничего от нас не требует. Оставляет на свободе, свободе, свободе.)

И всё это, заметим, - сладости неприсутствия, неучастия, непринадлежности.

И некому молвить: из табора улицы тёмной…
yettergjart: (Default)
…но более всего удивляет меня, что из того немногого, случайного, разрозненного и разреженного, слепого в своей случайности, что мне досталось как предмет персональных впечатлений и переживаний, можно слепить – сам лепится! - осмысленный связный опыт, со значительностями, глубинами, внятными, почти повсюду открывающимися ходами в то, что включает меня в общее повествование мира, бесконечно меня превосходя, умудряется всё-таки иметь ко мне прямое, адресованное отношение; что точки моего опыта оказываются лежащими на больших линиях, связывающими меня (понятно, что недостойную; этого и нельзя быть достойным - ну разве только если ты человек очень крупный, такие бывают) с очень многим. Удивляет по сию пору. Оно само.
yettergjart: (Default)
Когда делаешь мало – чувствуешь, понятно, стыд и вину (перед миром, перед собой, перед существованием, перед всем вообще) за то, что делаешь мало. Если вдруг делаешь (суетно-, избыточно-, нелепо- и непомерно-)много – чувствуешь то же самое, поскольку это, во-первых, немедленно отождествляется с суетностью, а ещё более во-первых, сокрушаешься, что всё это не складывается ни в какую цельность и, следственно, не означает ничего, кроме пустой саморастраты.

Где-то здесь должна быть мораль и я даже примерно догадываюсь, какая.
yettergjart: (Default)
…за всё, за всё платишь собой – даже, разумеется, за то, что с тобой не связано.

Зачем? – Чтобы оно было.

Ежедневным, ежеминутным усилием существования и саморастратой.
yettergjart: (Default)
(она же не обо мне, я тут не более чем материал для наблюдения, - она об одном из вариантов ухода в старость) –

этика (и аксиология) достижений и результатов (неминуемо уходящих, оставляющих нас позади) сменяется в моей голове этикою (и аксиологией) состояний (собственных, остающихся с тобой в любом случае, даже когда миновали, - остающихся в памяти, прошлое не проходит, оно накапливается). Любые же результаты предсталяются только инструментами их достижения и регулирования.

Конечно, с этим связано и важнейшее внутреннее этическое требование старости: не загромождать собой мир. Оставлять миру всё больше и больше не занятого тобой пространства.

(С другой стороны, выделывание результатов, выгонка себя, вещества собственной жизни в эти состояния тоже ведь способ освободиться от себя, один из способов. Выгнать себя в эти результаты совсем, без остатка – и остаться чистой точкой наблюдения. Пока не исчезнет и она.)
yettergjart: очень внутренняя сущность (выглядывает)
Кажется, основные силы мои в жизни ушли на то, чтобы «отстраиваться» от мира, находить, выкапывать, выгрызать в нём ниши, убежища, укрывища от него же, - а не врабатываться в него и не срабатываться с ним, - хотя и это приходилось, конечно, делать, но скорее совсем уж по необходимости. В основном же только и думала (да – деятельно думала!), как бы улизнуть, увильнуть, ускользнуть.

Мудрено ли поэтому, что ничего важного для мира, значимого и полезного для мира, удобного для него, в конце концов, из меня так и не вышло? Что вообще ничего толкового с этим миром у меня не получается?

Кто отказывается от взаимодействия, у того оно и не получается, что ж тут удивительного.

И надо ли уточнять, что невротическое работание, создающее убедительное, но совершенно ложное впечатление чрезвычайного моего трудолюбия, - не что иное, как один из доминирующих – собственно, и доминирующий – способ увильнуть от мира, укрыться от него?

Очевидно же, что я работаю не на результат (хотя да, откупаюсь результатами от мира, по крайней мере, стараюсь: на, мир, забери свои результаты и отстань), а на процесс, а главный результат и главная цель – укрыться от мира, - и к качеству собственно плодофф трудофф они не имеют ни малейшего отношения.

«Спрятаться за спины всех остальных», как философ Яков у Павла Гельмана, «и там думать».

Ради процесса думать, разумеется, Ради единоспасающего и единозащищающего, единоинтенсифицирующего процесса.
yettergjart: (заморозки)
Детство (особенно дошкольное) и старость – время до и после активной социальности - родственны до совпадения ещё и тем, что – в отличие от, условно говоря, «взрослого», выполняющего функции и играющего роли, - и ребёнок, и старик существуют просто так, ради самого существования – и это страшно важно. Ребёнок растёт именно за счёт этого просто-существования, его силами и тайными соками (социализацией – уже потом, на втором шаге; просто-существование – даже не фундамент, а почва, без которой фундаменту не на чем будет держаться), старик, вернувшись к нему, растёт за его счёт к небытию, становится постепенно чистой свободой, конечной формой которой, конечно, будет свобода от самого себя. Он именно растёт к этому. Мир тяготит, сковывает, как некогда тяготила и сковывала материнская утроба, даже если в нём и в ней было хорошо (цепляться за него, удерживаться в нём – совершенно ведь то же, что удерживаться в утробе, отбыв в ней свои девять месяцев. И чем лучше ты в ней удерживался – тем вернее, правильнее, точнее выйдешь). Понятно, что это не исключает, не уничтожает любви к миру (даже и страстной – при освобождении-то от страстей), - хотя движения отталкивания, выталкивания, растождествления – создаёт.

Старость – детство небытия. Тихое созревание его.

Поэтому, да, общаться хочется всё меньше (при всём понимании ценности этого, - говорю же, не отменяет), выпускать из рук необязательные обязанности хочется всё больше (роли и фунцкии – держат), всё больше хочется оставлять между делом и делом большие охапки воздуха, пустого, ничем не загромождённого временнОго пространства, чистого бытия, - граница между которым и чистым небытием всё тоньше и тоньше. Её всё более нет.
yettergjart: (Default)
Всё-таки приморские города сообщают человеку совершенно особенное чувство, какого не дают даже города у больших рек (но даёт, например, Гамбург, которому в устье Северной Эльбы всерьёз задувает, надыхивает ему туда себя Северное море): чувство огромной перспективы, надбиографической, намного превосходящей всё наше утлое воображение. Они размыкают человека в мироздание. Убирают четвёртую стену у Дома Бытия – перед сценой существования открывается огромный зрительный зал, который неизвестно, видит ли нас, - но мы уже существуем в поле его зрения. Это страшно, если по-настоящему прочувствовать, - но в этом не жаль себя потерять.

Я уж не говорю о том, что в самом слове «Север», в самой его фактуре, в самих пронизывающих его интуициях есть такая крупность и мощь, что перед лицом всего, чего это слово лишь осторожно касается, - постыдно человеку быть мелким и незначительным.
yettergjart: (Default)
«Моё» - всегда самообман и морок. В любом «моём» уже есть свёрнутая, готовая развернуться дистанция между ним и нами, и само обозначение «моё» - это обозначение её свёрнутости. Напряжённой, готовой (в любую, в общем-то, минуту) перестать быть.

Поэтому всё, всё – предмет удивления и тоски, вечной неудовлетворяемой тяги, вечного несовпадения. Любое обладание иллюзорно, сквозит небытием.

Старость – это когда зазоров с таким сквозняком становится всё больше и больше, или когда чувствуются они всё острее и острее. Материя (персонального) бытия истончается, становится снова всё более прозрачной, как в детстве (в котором, наоборот, - крепла и оплотневала), - истончается, чтобы однажды, наконец, прорваться.

И в этот прорыв освобождённо хлынет всё то, что неизмеримо больше нас и чему до нас нет никакого дела.

«Ничего нету здесь моего.
Даже воздуха, гаснущей тверди.
Ни воды, ни земли – ничего
моего. Кроме Бога и смерти.»

(Олег Юрьев)

Молчи

Aug. 23rd, 2018 04:51 am
yettergjart: (Default)
Всё больше осваиваю внутри себя ту мысль, она же и чувство, что телесное присутствие – разновидность речи, - обращённая, прежде всего, к миру в целом. (И, о, она может быть отчаянно громкой. Тут тоже хочется говорить шёпотом.) С углублением в старость мир становится нашим основным – всё более единственным - собеседником, с которым можно разговаривать молча.

Вполне возможно, следующий этап развития – потребность в молчании вообще. В молчаливом молчании. Не перебивать мира. Не наговаривать себя ему в уши.

А потом – уже даже не слушать.
yettergjart: (Default)
Да, в маленькие дела – вроде писания небольших, «мгновенных» рецензий на что-нибудь (большой текст – испытание, его не всякий выдержит; он требует верности и смирения; во взаимоотношениях с текстами есть своя этика, да она во всём есть), - так вот, в маленькие дела можно надёжно и уютно прятаться. – они такие уютные в своей маленькости, так поддаются обживанию, что это даже развращает: это ставит человека в зависимость от них, от самого жеста этого уютного прятания, от самой его возможности.

Есть смысл (и страшно) выйти из-под их низких плотных – вплотную друг к другу – крыш да и увидеть над головой огромное, страшное звёздное небо.

Только жить под этим небом, боюсь, всё-таки невозможно – или опять-таки могут очень немногие. Жизнь строит хижины, лепит гнёзда – скрепляет их слюной из рассыпающихся мелочей, ютится по углам. Ей там тепло.
yettergjart: (sunny reading)
(книжных, каких же ещё)

Вообще-то, конечно, стоило бы (мне) так построить свою жизнь, чтобы чтение = заполнение и проработка себя текстами и мыслями тех, кто куда более меня достоин писать тексты и думать мысли (мой удел – мысли, скорее, чувствовать; но это я замечаю совсем уж на полях) занимало в ней основную часть времени, усилий и внимания, а писание – часть совсем небольшую. Да, меня ещё прежде потребности в гонорарах гложет и честолюбие (выговориться-самоутвердиться), и желание хоть как-то примазаться к существованию и судьбе книг и авторов, которые меня волнуют, и ещё пуще его – жажда иллюзии бессмертия и иллюзии порядка-из-хаоса (основные стимулы писания – именно эти иллюзии). Но мир текстов так огромен, так насыщен и осмыслен, что единственно достойная позиция по отношению к нему – внимательное, старатальное, смиренное, благодарное впускание его в себя. О критичности и проблематизации (так занимавших меня в начале жизни) мне что-то и не думается в этом контексте вообще, даже удивительно; приходится себе о них усилием напоминать, и напоминается что-то без всякого энтузиазма. Старость, конечно, не всегда и не обязательно смиреннее молодости, но в моём случае получилось именно так: моей старости хочется свернуться (как в гигантскую, многовтягивающую воронку) в совершенно младенческое какое-то внимание – как будто предстоит большой рост, и надо запасаться материалом. А для чего же ещё?..

Я совершенно не сомневаюсь, что лучший способ прочитать книгу – это написать о ней (и горько завидую тем, кто может действительно хорошо это делать). Но всё больше, всё упрямее кажется, что если (мне) и написать – то максимум в формате дневника, внутренней письменной речи. А полнее всего, точнее всего, объёмнее и вместительнее всего – молчать.
yettergjart: (sunny reading)
…но ведь накупание книг – форма диалога с миром, тем и ценно, ещё прежде собственно книг и их содержания, которое ещё неизвестно, освоишь ли, по нраву ли придётся; ценно как жест. – Всё, конечно, форма этого диалога, но есть такие занятия, которые – особенно. Такие точки интенсивности, в которых человек и мир особенно восприимчивы друг к другу. Когда между ними открываются каналы для связывающего их своей циркуляцией воедино вещества жизни.

Запасающийся книгами на неизвестно-какое-будущее запасается собственными возможностями, собственными представлениями о них; расширяет их поле хотя бы в воображении. Совершенно то же самое, не сомневаюсь, происходит во время типового шопинга, когда человек запасается, допустим, новой одеждой, хотя у него и старой предостаточно: он расширяет таким образом диапазон вариантов самого себя, хотя бы только чаемых, - сколько одежд, столько и вариантов, столько и модусов существования, его обертонов, интонаций. Накупающий же книги – независимо от того, знает ли он, куда их вообще поставит – делает то же с внутренними вариантами себя: каждая читаемая книга делает всё-таки человека немного другим. Он создаёт себе стойкую иллюзию неисчерпаемости – чем-то очень родственной бессмертию. Эта неисчерпаемость, конечно, не бессмертие, но ветер бессмертия задувает в неё сильно и осязаемо, как ветер с моря – на улицы приморского города.
yettergjart: (Default)
Молчишь – и внутри тебя сжимается пружина, загущивается вещество бытия.

Молчанием разращиваешь внутренние пространства.

Всё важное – и крупное по внутреннему объёму – делается не только медленно, но и малыми, тщательно отмеренными, аптекарскими дозами.

Чтобы иметь шанс сделать (сказать, помыслить) хоть что-то существенное, надо довести себя до немыслимых напряжений тщательным, терпеливым воздержанием от речи.

То же самое, кстати, относится и к присутствию в мире, в разных социальных контекстах, - к простому телесному присутствию! - поскольку само присутствие – разновидность речи. И способно быть (как красноречивым, так и) суетным, болтливым, рассеивающим. Не таким уж парадоксальным образом и даже незаметно приводящим от избытка - к исчезновению.
yettergjart: (Default)
Стремление быть красивым – не то чтобы, конечно, вполне альтруистично, но имеет сильную альтруистическую компоненту: добавляешь красоты (гармонии, интенсивности) в мир, делаешь острее, ярче, полнее жизнь тех, кто тебя видит. (Всякая красота – насыщенное сообщение.) – Быть красивым (используя для этого доступные тебе ресурсы; понятно же, что не каждый красив рождается) – именно этически важная задача, эстетика тут – инструмент, хотя незаменимый. - Я же всегда была слишком эгоцентричной – и этой задачей не заморачивалась.

Уж о том и не говоря, что красота – особенно выстроенная, сознательно созданная и создаваемая, воспитываемая, культивируемая, - форма вежливости по отношению к миру, уважения к нему, поддержание его, так сказать, эстетической экологии. – Некрасивому, который красивым быть и не старается, на мир, на качество среды вокруг себя, в сущности, наплевать.
yettergjart: (Default)
Весна не для того, чтобы работать. Весна для того, чтобы созерцать бытие, впитывать его, пренебрегать условностями. Весна – время цельности, безграничья, растворения границ в весеннем воздухе, всеединства.

Весна пьянит - изо всех сил, всей мощью напоминая нам, что мир необозримо и непреодолимо превосходит и наши (хрупкие, как декорации) обязательства, и наши обстоятельства, и нас самих.

Весна – это наглядный, осязаемый урок сразу и крупности мира, и нашей незначительности.

И если в молодости – да вообще чуть ли не всю жизнь! – это тревожило, беспокоило, угнетало, вызывало протест и желание спрятаться (защищаться от весны – оберегая свои хрупкие, спорные, проблематичные границы), - то теперь это освобождает.

Потому что не только понимаешь, но и соглашаешься, и радостно принимаешь – что так оно и есть.
yettergjart: очень внутренняя сущность (выглядывает)
Вообще-то, честно сказать, мир (именно мир, а не то, что люди в нём понаделали и продолжают выделывать, это важно) кажется мне таким хорошим, - так мудро, тонко, чутко устроенным, - что мне жаль портить его своим тёмным, неуклюжим, угловатым присутствием.

Самая, мнится, мудрая и точная позиция для меня – это воздержание от действия.

А если, по неустранимой необходимости, вмешательство – то очень очень осторожное.

И главное: оставлять как можно меньше следов. В идеале – не оставлять вообще.
yettergjart: (Default)
И вот теперь, когда мир, в сущности, тебе уже не нужен, - когда нет уже жгучей, выжигающей потребности в нём, - можно об этом мире мечтать взахлёб – совершенно бескорыстно – не втягиваясь.

И тебе ничегошеньки за это не будет.
yettergjart: (Default)
Пожалуй, самое лучшее, что у меня вообще получилось к моему пятьдесят одному (странному очень, ну да ладно) году – это чувственное согласие с миром, причём, что особенно важно, - с миром ближайшим, предметным, с которым в начале жизни, в первой её половине отношения были трудными и неровными, полными напряжений; динамическое равновесие с ним, умение с ним договариваться.

Всё остальное у меня, по большому счёту, не получилось.

Но ведь и это много.
yettergjart: (зрит)
Очень занимают меня разные формы благодарности миру за собственное существование. Чувство её необходимости, потребность в ней бывают так пронзительны – до перехвата дыхания – что, кажется, перетолкуешь в эту благодарность, в орудия её любые формы существования. Подумаешь, что в этом качестве может быть истолковано и прожито даже простое – зато жадное, внимательное, во все глаза – всматривание в него, впитывание его в себя.

Турин. Альпы. )
yettergjart: очень внутренняя сущность (выглядывает)
Драгоценность мира как-то всегда была связана в моём воображении с тем, что он не даётся мне в руки и некоторым принципиальным, непоправимым образом не мой. В эстетику восхищения миром всегда была – и, похоже, остаётся – встроенной этика неудачи.
yettergjart: (ködben vagyunk)
Еда – способ п(р)очувствовать мир, вступить с ним в контакт, прочувствовать эмоциональные оттенки этого взаимодействия, присвоить мир на ближайших к себе участках – сделать его, попросту, частью себя (вернее даже, многообразная совокупность таких способов, ибо чувство селёдки и чувство, допустим, морковного пирога – это решительно разные вещи). Поэтому человек, задумавший, допустим, похудеть и исключить для этой цели из своего обихода многие гастрономические обыкновения, - должен, чтобы не чувствовать себя обеднённым, с редуцированной палитрой чувств, - перестроить всю свою систему чувственности, перенести центры тяжести с вкусового осязания мира – в иные области. В проектах похудения, собственно, это самое трудное: чувство острой не соматической даже – эмоциональной недостаточности. Надо задумываться о способах компенсации, хотя бы и гипер-.
yettergjart: (Default)
Может быть, из всех состояний молодости (кроме разве беспомощности и растерянности перед вечно неожиданным миром, но это, наверно, навсегда) мне осталось – и это наверняка уже не навсегда – чувство жгучей даже не зависти, а скорее ревности к миру: почему он – не я, почему у него «это» - что бы то ни было, вплоть до света над венецианской водой – есть, а у меня этого нет, почему я отдельно? Безнадёжней почти ничего и не придумаешь. Разве тоска по бессмертию, но на этот счёт запасливое человечество заготовило много утешений. А вот почему ЭТО ВСЁ – не я и никогда ЭТИМ – всем! - не буду?

Явно не навсегда – потому что в молодости это было куда мучительней. Сейчас легче уже потому, что и на этот счёт придумалась своя утешалка: нет чужого и внешнего – то, что станет хотя бы предметом восприятия, - станет тобой.
yettergjart: (зрит)
…у меня вообще такое чувство, будто я не могу общаться с миром иначе, как посредством избытка: это примерно так, как если бы там, где требовалось провести одну (и, может быть, единственно нужную) тонкую линию остро заточенным простым карандашом – мазали бы толстой растрёпанной кисточкой, обмокнутой в разные, стекающие жирными каплями краски сразу. Там, где надо бы говорить или шептать, а лучше всего, пожалуй, – молчать, я миру в уши – ору. - Всякий избыток таит в себе опасность какофоничности, и мой – как раз таков.

Опять же вот работа. Это же - способ увеличения количества жизни. А чувство меры на этой почве с лёгкостью отказывает.

Запросто может быть, что моё пристрастие к избыточным действиям – это отказ смириться с неизбежностью смерти и её приближением. То, что кажется сверхразумной растратой себя, на самом деле - сверхтщательное самонакопление, торжество скупости.

Дорогу между нею и собой, всё более короткую, я обречённо надеюсь завалить охапками, грудами, кулями, комами чего бы то ни было, хотя бы написанных слов, хотя бы только прочитанных – как будто все эти вещи способны служить для неё преградой. Это способ заговорить смерти зубы, заболтать её, отвлечь её внимание, запутать ей следы.

Всё думается, будто сдержанные, лаконичные, изысканные в построении своих действий люди, осторожные и придирчиво-избирательные хотя бы в том же чтении, чётко проводящие границы – это, среди прочего, люди очень мужественные. Умеющие спокойно (по крайней мере, на уровне организации собственных действий) смотреть в глаза собственному небытию. В сдержанности и избирательности ведь есть что-то от небытия, даже – от сотрудничества с ним, от постановки его себе, в отмеренных дозах, на пользу и службу.
yettergjart: (цветные - вверх)
Ну конечно, радость – форма благодарности миру (и форма интенсивного участия в нём, форма понимающего внимания к нему), поэтому мне и стыдно так (перед миром как адресатом, собеседником, партнёром по взаимодействию – да и перед собой как носителем совекупности требований и принципов), когда не получается радоваться ему. Сама себе я вменила бы (таким образом понятую) радость в обязанность, в предмет душевного труда, и её отсутствие / нехватку склонна чувствовать как прямое следствие недостаточного выполнения собственных обязанностей – по отношению к миру, да.
yettergjart: (az üvegen)
Вообще, чем дольше живу, тем больше мир – жалко (вот мир в целом – как живое существо). Тем постояннее чувствуется, какой он ранимый и как ему может быть – больно.

(Даже при том, что «сглотнёт и не заметит». Это просто разные вещи.)
yettergjart: очень внутренняя сущность (выглядывает)
В юности хотелось жадно пожирать мир. Теперь, конечно, такое тоже бывает – и всё-таки очень уже чувствуется нужным кормить мир собой.

Он, конечно, ненасытный; он, конечно, сглотнёт и не заметит.

Ну и пусть.

April 2019

S M T W T F S
 1 2 3 45 6
7 8 9 10 11 12 13
14 15 16 17 18 19 20
21222324252627
282930    

Syndicate

RSS Atom

Most Popular Tags

Style Credit

Expand Cut Tags

No cut tags
Page generated Apr. 21st, 2019 02:24 am
Powered by Dreamwidth Studios