yettergjart: (Default)
…ну и вот ещё: событие, кажется, тогда только по-настоящему было, когда вспоминается, и не раз, - когда всё время к нему возвращаешься и тем самым создаёшь, наращиваешь его, добавляешь ему бытия, - осуществляешь его. Чтобы состояться вполне, ему надо стать точкой возвращения. Случившись всего лишь раз, оно - не более, чем возможность самого себя, - которая вполне способна и не осуществиться.

Поэтому по отношению к прошлому наша задача, в своём роде долг: вспоминать, вспоминать, вспоминать, - поддерживая его в бытии, удерживая в нём. А что при этом (неминуемо) происходит домысливание, в том числе и неконтролируемое – так это нормально. Без домысла и вымысла прошлое не будет самим собой. Это его необходимые компоненты.
yettergjart: (sunny reading)
Разгребала книжные пласты, ищучи книгу, о которой даже не помнила, есть она у меня или нет. (Помнила только внешний вид и отыскала вместо того её сестру по серии. Начало 90-х, забытая и очень памятная лавка «Интербук» у Исторички, в подземелье. Искомого издания, похоже, таки нет, хотя я пока не везде посмотрела, есть ещё три интересных шкафа.) Хлеще того, я её даже читала, но не помню, своя она была или чужая, ибо перечитано было и того и другого на незабвенном рубеже восьмидесятых-девяностых в нерационализируемом и дико-во-все-стороны-торчащем избытке. (Мораль о том, что культура, а, следственно, и возможность полноценного культурного участия – это форма и система связей [а заодно и чувство масштаба явлений, эдакий внутренний глазомер, хищный глазомер простого столяра], я себе уже не раз читывала, так что повторяться не будем. Да, чем дольше живу, тем больше источников смысла и интенсивности открываю в том куске жизни, переживавшемся как очень смутный, полный внутренних темнот [говорю же, прошлое – созревает]). Но отдаю себе отчёт и в том, что комками начитанное тогда - никакое не образование и не образованность, нет, конечно, - это всего лишь спроецированный на книги тяжёлый и слепой витальный избыток, тёмный эрос – того порядка эрос, что отвечает за отношения со всем мирозданием [но – со всем человеческим мусором, понятно: с жаждой самоутверждения, например, включая вполне мелкие амбиции типа желания производить впечатление и выглядеть гораздо интереснее, а ещё лучше того – значительнее, чем NN, QQ или ZZ; изживанием недостаточностей и уязвлёностей, и т.п.]. Это – такая боль, пережитая в книгах, в форме их чтения: библиоалгИя, алгобиблИя).

Ну, попутно ещё разные книжки, конечно, нашлись, но это даже не самое сильное.

Самое же потрясающее, что в старых книжных полках живы прежние запахи (не говоря о физической оболочке книг, фактуре и сообразной времени потёртости их переплётов, виде их страниц, форме их шрифтов). И вот они-то возвращают растерянному человеку всю, в мельчайших подробностях, включая забытые, - совокупность ушедшей жизни. Она вся оказывается СЕЙЧАС, между ней и тобой не обнаруживается никакой дистанции – прежняя беззащитность перед ней, и страннее всего – то, что время вообще существует.

Побывала я сегодня ещё и в Ленинке (это которая нынче РГБ), несгораемом ящике чего-только-не, - и получила (как ни удивительно) совершенно противоположный опыт: опыт приведения всего собственного существа в большой стройный порядок, спокойный, суровый, несуетный, просторный, - опыт вневременного. В Ленинке это было всегда. Библиотека – гигантское устройство по гармонизации человека ну пусть не с мировой культурой, но хотя бы с проекцией этой мировой культуры в культуру, родную и, так сказать, «соязычную» для этого человека; библиотека, особенно большая – это телесно переживаемый опыт универсальности. Она, прости Господи, космична. А библиотека домашняя, слепок с твоей хаотичной, будь она неладна, персональности и личной истории, окунает тебя с головой, как котёнка, в твои собственные темноты и провалы, надежды и иллюзии, в их режущие осколки.
Следы кошачьих в мировой культуре )
yettergjart: (зрит)
А ведь можно быть счастливым, даже будучи несчастным, не правда ли?

Просто потому, что счастье – это полно и остро пережитая жизнь, независимо от того, насколько она соответствует нашим текущим ожиданиям и требованиям.

Обычно такое счастье опознаётся задним числом, когда это состояние уже минует (минувшие состояния вообще замечательно поддаются обозрению), и текшие тогда ожидания и требования сменятся иными, не менее текущими.

Поэтому-то и приходится открывать в своей маленькой, но на изумление вместительной биографии всё новые и новые залежи счастья – как пласты торфа, которым гореть и гореть – хватит на много жизней вперёд.
yettergjart: (az üvegen)
Краткость – лучше сказать, исчезающая мимолётность! - жизни отчасти компенсируется (как это часто случается с компенсациями, эта тоже тяготеет к избыточности) способностью жизни накапливаться внутри и присутствовать там – в каждый из проживаемых моментов! - всей-целиком, всей-одновременно. Этот прозрачный (во все стороны видно; видно многое сразу) внутренний ком постоянно растёт, не теряя старых связей и прорастая новыми. Я бы даже не назвала эту внутреннюю стереоскопию – «памятью»: память – вещь всё-таки более умозрительная, а это прошедшее всё – живётся, проживается. Чувствуешь себя звукозаписывающим устройством, на котором звучат все записанные мелодии сразу. Притом каждую различаешь – и звучание каждой сказывается на звучании всех остальных. (Иной раз подумаешь, что человек умирает, чтобы бежать куда-нибудь уже от этого распирающего, подавляющего избытка.)
yettergjart: (зрит)
Ну, о тоске я буду писать, хоть что хотите делайте, это моя смысловая матрица :-)

С течением времени сдвигается – вверх по его течению – граница прошлого, по которому хочется и получается тосковать. Забирая в себя новые, свежие области, перерабатывая и структурируя их в полноценный объект ностальгии, прошлое оставляет позади себя обширные, всё более безымянные, на глазах высыхающие области отлива.

Так свежей областью ностальгии, тоски по утраченному и несостоявшемуся обернулись вдруг девяностые, конец «двадцатых» годов жизни и начало «тридцатых» – ещё совсем, казалось бы, недавно бывшие грудой сырого сырья, необработанным и даже неразобранным материалом для биографических заготовок – не прошлое даже, а так, полунастоящее. (И внутренней эстетики-то никакой внятной, тем более – уютной, у них вроде бы нет: как ни вспомнишь девяностые, всё там, кажется, осень да ноябрь, холод и дождь, блестящий серый асфальт, металлический ветер.) Вдруг, почти непонятно как, они взяли да сложились в цельный образ со своими узнаваемыми чертами. – А где-то далеко позади море живой памяти схлынуло, оставив почти без влаги позднее детство – оно всё дальше и дальше, не разглядеть, начало и середину восьмидесятых – всё это отходит в область умозрительного предания (уже и не сразу вспоминаешь: по чему там следовало тосковать? по кому? кто эти адресаты тоски, её верные константы, по которым совсем ещё недавно тосковалось автоматически, с полоборота? Их имена и лица уже подошли к границе забвения, хотя ещё не пересекли её – они становятся прозрачными.), и только начиная с конца восьмидесятых время наливается свежей влагой памяти, неотличимой от жизни.

Теперь и девяностые втягиваются в область острой благодарности времени просто за то, что оно было (думается мне, ностальгия по прошлому – именно это).

В девяностых – вынырнувших из своего вечного зябкого ноября – наступает, робко рассветает весна; поднимает высокий лоб молодой дикий апрель. Они принимают на себя роль той (подвижной, как оказалось) точки, от которой отсчитываешь, с которой начинаешь «себя-теперешнюю».

Да что б мы делали без утрат.

October 2017

S M T W T F S
1 2 3 4 5 67
8 9 10 11 12 13 14
15 16 1718192021
22232425262728
293031    

Syndicate

RSS Atom

Most Popular Tags

Style Credit

Expand Cut Tags

No cut tags
Page generated Oct. 17th, 2017 04:57 pm
Powered by Dreamwidth Studios