yettergjart: (Default)
Сижу и думаю о том, что работа, назначенная у меня на роль почти единственного средства полноты и интенсивности существования, им же, родимым, страстно чаемым, и идёт в ущерб. Осталась – имея неотменимые работы, не имея времени на их выполнение - без вожделенного глотка Петербурга, замышлявшегося на конец мая. Ах, конференция, да что конференция, она, конечно, тоже интенсивность жизни (и основание для очередной работы, ага), но она, в конечном счёте, только повод (ну и вообще: до интеллектуальной значительности мне всё равно не дорасти, зато полнота бытия, раскрытость чувств, напряжённость восприятия, «экстатика» - каждому доступны). Есть интенсивность поинтенсивнее: бесцельнейше походить по улицам и повидать тех, кого долго не видела. Если (определённым образом внутренне организованный) москвич не получает регулярный – затачивающий, уточняющий, расширяющий – опыт Петербурга, он скудеет. И превращается в того самого «человека второго сорта», которым я всю жизнь невротически боялась быть – и которым неизменно оказываюсь. Петербург – это такое место, куда человек (если он – та, кого я с унылым постоянством вижу в зеркале) отправляется одновременно за крупностью, силой и точностью. Он весь – вращенный человеку под кожу орган жёсткой ясности видения.

Это сильнее книг, это полнее книг, сильнее и полнее которых у меня, печального книжника, наверно, ничего быть не может.

Да и просто подышать петербургским воздухом и посмотреть на петербургский свет.

150425_Петербург.jpg
yettergjart: (копает)
И ещё: точно так же потерю равновесий и пустоту чувствуешь, если делаешь слишком лёгкое (то, что кажется слишком лёгким). Для полновесности ощущения жизни, мнится, должно быть трудно, материал должен оказывать сопротивление. В работе, а следовательно, и в жизни, мнится, есть что-то не вполне настоящее, чуть ли не какая-то подмена, если, сделав её, ты не валишься без сил, не способная уже более ни к чему.

Нет, это не трудолюбие (хотя трудозависимость – да): это потребность в полноценности, полновесности, подлинности жизни.
yettergjart: (toll)
Писать нужно не затем, чтобы это кто-то прочитал – если прочитает и оно пригодится, это прекрасно и большая удача, но это побочный продукт. Письмо – не совсем сообщение (даже самому себе) или не исключительно оно, это – средство усиления существования: средство прояснения и увеличения проживаемого, выведения его из потенциальности во (внутреннюю, но этого достаточно) актуальность. Событие, мнится, вполне состоялось тогда, когда оно проговорено, проработано, прожито письменно. Проговорено письменно не будучи, событие остаётся лишь заготовкой для самого себя – и заготовкой мучительной, мычащей в своей невысказанности, требующей актуализации, рвущейся в жизнь. Вся щедрость и обилие мира - цвет, свет, воздух, буйство форм - существует, мнится, лишь затем, чтобы взывать к слову, провоцировать слово, бросать ему вызов, морочить ему голову, стимулировать и раздразнивать его.
yettergjart: (Default)
Вот если бы жизнь – со всем в ней пережитым, включая несбывшееся, замысленное и воображаемое – не проходила, а накапливалась где-то (предположительно, в Великом Резервуаре Бытия), - не в записях, фотографиях, воспоминаниях и т.д., это она и так делает, - а именно вот сама по себе, и можно было бы в любой её избранный момент из любого же избранного момента вернуться, и прожить его заново – и так же, и иначе (и: и от своего лица, и от другого) – вот тогда было бы… наверное, полнота жизни была бы, да. И это, честное слово, куда больше укладывается в голове, чем тот несомненный факт, что всё пережитое проваливается в безвозвратное ничто.
yettergjart: очень внутренняя сущность (выглядывает)
Думала: юность (дурнохарактерное негативистское отрочество, капризная, хандрючая подростковость) и старость (ворчливое угасание) – два разных, но очень друг другу родственных способа говорить миру «нет». В юности и в старости мир мешает, - он – скорее бремя (иной раз и вызов), чем партнёр по взаимодействию, соучастник (сообщник!) по диалогу, собрат по играм. Но у юности и старости есть своя правда, они обе «оптичны»: обе заостряют взгляд на нелепостях и чуждостях мира, на своей неполной принадлежности ему, на его беспросветностях и безнадёжностях, - они это лучше видят просто потому, что более «средних» детей и «средних» взрослых к этому восприимчивы. (Разве что стоит помнить, что эта правда ограничена, как и всякая другая. Но она есть.)

Это всё я подумала, застав себя за внутренним (уж конечно, старческим) ворчанием о том, что-де массово популярные ныне «путешествия» - это всего лишь превращение иных городов и стран в (яркие дорогие) игрушки, в предметы для собственной забавы и услады, в предмет гедонистического потребления (что-де, конечно, и унижает сам предмет, и потребляющему пользы не приносит).

На самом-то деле узко и глупо осуждать гедонистическое потребление, поскольку оно, притом со всей его слепотой и поверхностностью – мощный источник полноты и интенсивности жизни. Будь оно, допустим, более зрячим, более глубоким – то была бы просто совсем уже другая история. И «задач» бы своих – своих, прости Господи, функций в создании общей динамики жизни, общего её динамического неустойчивого равновесия, - оно бы не выполняло.

Не говоря уж о том, что и драгоценное «нет» миру выполняет свою незаменимую функцию. Оно работает на неполную принадлежность миру, которая в юности очень спасает от зависимости от него, всевластного и в общем-то к нам безразличного, а в старости – понятно, на что: на блаженное окончательное отпускание всего и освобождение.
yettergjart: (копает)
Лишь жестокий аскетизм способен (по крайней мере, теоретически и отчасти) помочь хоть как-то овладеть тем дивным обилием (текстовой) жизни, которое раздирает воображение. Пойду-ка я трудиться (только вгоняя себя в узкие русла конкретных, а лучше трудных задач, до некоторой степени усмиряешь жадную, требовательную и ревнивую тоску по этому экстатическому избытку).
yettergjart: (счастие)
И что я вам скажу. Книги – это наркотик, причём они действуют соответствующим образом уже одним только своим телесным присутствием. От большого количества книг, охватывающего маленького библиофага на Non\fiction, библиофагу сносит крышу, он попадает в изменённое состояние сознания, и на качестве внимания это очень сказывается. Я умудрилась не заметить по крайней мере нескольких (в пределе, думаю, – многих) книг, которые мне точно были интересны. [Впрочем, тот, кто видел, сколько я всего оттуда припёрла – а то был большой, доверху набитый рюкзак и два пакета, - имел бы все основания сказать, что, мол, куда же тебе ещё, голубушка, лопнешь. Да, лопну!!] Не нашла «О фотографии» Зонтаг (хотя шла на ярмарку с мыслью, что ею обзаведусь в первую очередь). Не видела трёхтомника Гандлевского. Не заметила «Лавра» Водолазкина. Да, ещё не усмотрела «Ломбардии» Ипполитова, о которой тоже думала. Ещё чего-то не заметила, даже-не-помню-уже-чего-может-и-к-лучшему. [Не говоря уже о том, что на многое не хватило денег (и это при том, что часть книг мне была великодушно подарена), например, на трёхтомник Волохонского, который там БЫЛ!] Но!!! Тем не менее, мы таки имеем следующее:
Оторвались, развернулись )И хлеще того, с ярмарки я приползла с уверенным чувством, что мало и хочу ещё, да побольше, побольше – всего, включая простое соматическое присутствие посреди обилия книг. Всё это – простое доказательство того, что и ярмарка, и книги вообще воспринимаются прежде всего как явление витальное и, так сказать, энергетическое, - как форма полноты и обилия жизни (переживаемая притом, в силу некоторых биографических извивов и изломов, как наилучшая), а уже потом [если вообще, ха-ха-ха] как «источник знаний» и т.п. В потребности в них есть что-то сродни физическому голоду (библиобулимия?), и переживается она, подобно этому последнему, совершенно телесно; то есть, она втягивает человека целиком: с телом, с душой, с духом, с эмоциями, с воображениями, с беднягой-интеллектом, который, понимая свою безнадёжную вторичность во всей этой свистопляске, прилежно изобретает для неё оправдательные конструкции, чтобы ему самому было комфортнее. - Я бы сказала и прямее: желание книг и желание жизни совершенно тождественны, они оба – (бессильный и отчаянный, и от того избыточный) протест против смерти. (А всё смирения, смирения недостаёт – а с ним и мудрости, и ей сопутствующего чувства меры.) Да и сами знания – вещь в первую очередь витальная и энергетическая, а потом уже всё остальное.
И не могу не проиллюстрировать: )
yettergjart: (пойманный свет)
Ещё из римского, октябрьского – повосстанавливаем из блокнотных каракулей, пусть будет здесь, под рукой.

Римский октябрь в своей второй половине (и даже римский ранний ноябрь) похож на наш ранний сентябрь или даже на поздний август – на всё то, что для меня до сих пор – наверно, такое не проходит - пахнет (тревожным и обещающим) началом учебного года, а значит – собиранием сил из рассеянного летнего состояния, молодостью и её непременно спутницей – незащищённостью, пластичностью, открытостью (собранной открытостью! лучшее из мыслимых на земле состояний). Прагой и Будапештом (моими жизнеобразующими матрицами) – слаюыми подобиями, как я теперь понимаю, Больших Европейских городов, способными служить разве что их (больших европейских) репетициями, подготовками к ним (но это я «головой» знаю; для меня они всегда будут жгуче-, прожигающе-первичны). Рим – именно такой, Большой и Европейский; без подготовки он, пожалуй, может стать для внеримского, рассеянно-восточного человека и шоком; его много, и он концентрированный – даже здесь, в районе нашего обитания, который ещё не самый центр, а просто более-менее старый (судя по домам, застраивался он в основном в первой половине – середине XX века; для Рима – сущая ерунда, нежная юность, даже, пожалуй, - лепечущее детство) участок города. Просто живёшь в гуще такой нормальной, повседневной и бытовой итальянской жизни, и она очень живая – спокойно-живая, в ней большие внутренние объёмы и много воздуха (эдакая имманентная крупность). Она некоторым существенным образом непровинциальна: широко дышит.

(Может быть, это – единственная не-провинция среди всех городов и стран европйеского культурного круга: они все провинциальны по отношению к нему, он – центр их всех (совершенно неважно, осознаваемый или нет), точка их отсчёта. [А критерий центральности очень простой: густота и концентрированность бытия. Чем дальше от центра, тем – разреженнее.])

Воображалось: Рим тёмно-кирпичный, старо-медный, тяжёлый и тёмный, тесный и громоздкий. А он – золотой, золотистый, полный воздуха, света, открытый. Он кажется явлением скорее природы, чем культуры – огромный щедро и жадно развёрнутый, бархатистый подсолнух, чутко поворачивающийся на медленное солнце Бытия – которое для него в каком-то смысле всегда в зените, даже когда висит низко над горизонтом. Рим – город полудня. Он светится даже в темноте. Он тёплый, даже когда холодно.

Да, безусловно (это тот редкий случай, когда подтверждаются отроческие иллюзии, сохранившиеся у некоторых до седых волос), попадание в Рим (по крайней мере, для обитателя и выкормыша разреженных восточноевропейских окраин) – это несомненный акт взросления. – Рим – это глоток внутренней крупности (просто как формы, как объёма, предшествующего содержаниям – как возможности для содержаний, содержаниями его ещё предстоит заполнить [понятно, что можно и не суметь], – но уже сама крупность предлагаемого объёма – вызов к ним). Рим задаёт масштаб существования (не мышления и даже не чувствования – нет, крупнее, объёмнее: самого существования): просто показывает всем органам чувств (включая, разумеется, шестое) самое возможность такого масштаба. – Рим, конечно, - вызов, задание. – И угловатый московский вечный подросток невольно распрямляется в ответ вечному городу.

В Белграде, как не переставало чувствоваться там в самые солнечные моменты – горькая память. В Риме же памяти столько, что она превосходит всякую горечь. Слишком много накоплено – в таком количестве время точно переходит в иное качество: наверно, в качество вечности.

А жизнь тоже не может не перейти в какое-то иное качество – именно из-за накопленных объёмов. Очень возможно, что – в качество счастья, - которое, как известно, не что иное, как интенсивность и полнота жизни. Вот это – то самое, что есть тут, что в воздухе разлито: интенсивная, рыжая, охристая, округлая, избыточная, одновременно и размашистая и гармоничная (как так может быть?!) полнота жизни. Очень светлая и, рискну сказать (ну совсем не характерное и нелюбимое слово, а вот просится же на язык), оптимистичная полнота жизни. Рим – при всей гипермногоопытности – жизнелюб, в нём нет (по крайней мере, мне до сих пор не почувствовалось и не заметилось) трагизма и надрыва (любимой восточноевропейской забавы). Он как-то шире, крупнее и мощнее этого.

Перед Римом, таким всевозрастным, всякий, хотя бы и сорока семи пепельных лет, чувствует себя ребёнком, и ему хочется с этим городом, на его солнце – играть.
yettergjart: (плоды трудофф)
Ещё города различаются по открываемой каждым из них внутренней перспективе – по широте распахнутости внутреннего зрения, которую (и широту, и распахнутость) они создают. – У Рима она необозрима. Рим – пространство для роста, причём для широкого, спокойного, несуетного.

Есть города для преодоления. Рим – город для взаимодействия (и, говорю же, - открытости и доверия).

Рим – город не для интеллекта, не для чувственности, не для воли, даже не для эстетического восприятия: он для человека в целом.

Весь Рим – урок цельности.

Вот можно ли быть гармоничным, будучи таким эклектичным, перемешанно-разнородным, пёстрым и до взбалмошности подвижным? – Он умеет. Как ему это удаётся – уму не постижимо. (Я же говорю – он не для ума. Он – для цельности, для схватывания цельностью.)

Прежде всего Рим делает с человеком вот что: человеку хочется жить. Не обязательно даже в Риме – жить вообще, жадно, с удовольствием и радостью (в чём точно нет никакого поверхностного гедонизма, - да, гедонизм есть, но он не поверхностный, - в Риме это глубоко).

Обычно, воображая свою возможную жизнь в разных случающихся со мною городах, я непременно проектирую себя в них интеллектуалом-книжником – меня как-то само в это сволакивает, и вообще это кажется самым интересным.

И только в Риме мне хочется и кажется запросто возможным быть «просто человеком», человеком вообще, кем угодно: хоть торговкой овощами.

(Это именно римское, а не итальянское: в Венеции мне тоже хотелось быть интеллектуалом, а всё остальное чувствовалось недостаточным.)
yettergjart: (пойманный свет)
И лишь римское метро своей мучительной убогостью (совершенно свободное от эстетических задач, подчёркнуто сведённое к одним техническим, оно настолько противоречит общему замыслу города, что непонятно, как оно тут, такое, вообще возникло – и это при моей-то любви к метрополитенам. Из него сказочная, мифологическая компонента, присущая метрополитенам, кажется, органически, порождаемая ими на ходу – совершенно изъята, тщательно из него вычищена. Как будто оно – часть проекта по демифологизации мира.) удивительно контрастирует с роскошным, щедрым городом, несомненно созданным для счастья. Если бывают города, созданные для счастья – то это вот как раз такой.

Мнится: живущий в Риме учится счастью – как полноте жизни – бессознательно, физиологически.

Он, конечно, укладывается в основные схемы ожиданий европейского человека (ну, человека с европейским зрительным опытом), но он их как-то существенно модифицирует – сильно-сильно разогревает и плавит. – Зрительный опыт Рима – горячий. (Обжигает сетчатку! – тот самый золотой пятак, неразменный, которого несомненно должно хватить на всю длину потёмок.)

Он производит впечатление неисчерпаемого. Он совершенно не способен надоесть, он этого не умеет. Он просто создан для того, чтобы быть всегда: его бытийного потенциала на это как раз хватит.

И ещё: Рим отучает торопиться (и это при том, что по его улицам как сумасшедшие, в масштабах и количествах, не сопоставимых с московскими, носятся мотоциклисты! Это, наверно, явления разного порядка: можно бешено носиться по городу – и ни-ку-да при этом не торопиться!). В Риме надо существовать медленно. Он так обилен и щедр, его так много, что он уже одним своим существованием даёт понять: ВСЕГО всё равно, при таком-то обилии, не успеешь – но то, что тебе в любом случае достанется, - непременно будет крупно, тягуче, драгоценно и золотисто. Существенное тебя не минует: оно везде. Оно разлито в воздухе. Только вдыхай.

Из Рима невозможно уйти с пустыми руками и глазами: просто посмотревший на него уже будет обескураживающе богат, а просто пошатавшийся по его улицам – тем более.

И нет смысла беспокоиться о том, вместишь ты это или нет: непременно вместишь – Рим сам создаёт себе место в тебе, он в этом опытен. Ему надо просто довериться (тот предельно внятный случай, когда ОН уж точно лучше знает).

Среди тех многочисленных уроков, которые Рим – совершенно не дидактичный – даёт человеку, есть и урок открытости и доверия.

Видимо, поэтому, при всей динамичности Рима, в нём на удивление, непривычно и нетипично для московского смятенного человека, - спокойно. Глубинным, основным спокойствием, по отношению к которому все другие душевные движения более поверхностны – и более эфемерны.
yettergjart: (грустно отражается)
Здесь нигде – даже в две тыщи лет назад построенном Колизее или в развалинах громадного Траянова рынка (собственно, в таких-то местах – особенно) – не отпускает чувство, так сказать, «омнипрезентности», всенастоящести – того, что нет никакого «прошлого», а есть просто множество настоящих, из которых то одно, то другое выходит на поверхность попеременно, но присутствуют – здесь и сейчас – все. Здесь XVIII век по рождестве Христове и архаическая античность – явления не просто совершенно одного порядка, но в некотором существенном смысле одновременные и, не смешиваясь, прорастают друг в друга. Здесь всё – дом: человек живёт во всех временах, даже не переходя особенно из комнаты в комнату: он в каждой комнате застаёт все. Рим – не машина времени, о нет (представление о машинности – механичности – правильности – регулярности и т.п. очень ему чуждо): он – организм времён.

Конечно, не за прошлым приезжает сюда человек, а за обилием настоящего.
yettergjart: (пойманный свет)
Рим. Здесь совершенно неожиданно хорошо: ждала тяжёлого, имперского, тёмного, а он – солнечный и витальный (это, пожалуй, первейшее его свойство, которое бросилось в глаза сразу), - очень насыщенный торжествующей, царственной, тигриной жизнью (то, на что он больше всего похож – это крупный кошачий хищник. Или яркий тропический цветок. Не без хищности тоже, однако).

Он во много раз превосходит витальностью (только теперь я, пожалуй, задумалась о том, что это – признак, по которому можно сопоставлять города) – количеством жизни, её досмыслового ещё напряжения на единицу площади – тот же, допустим, Белград – измученный своей недавней историей, усталый, с близко залегающей горечью под его солнечной кожей (мне всё время чувствовалась эта близкая горечь в жизнелюбивом и мудром Белграде). И ещё он – Рим – какой-то действительно вечный, то есть не древний и не новый, а из некоего сияющего «всегда».

Он громадный, но – как, по крайней мере, кажется пока – не подавляет (само величие в нём на удивление человекосоразмерно – от чего не перестаёт быть величием, - так сказать, антропологически внятно). Он скорее щедро делится бытием, которого у него преизбыток. Он им сочится. Подумалось: сюда надо ездить не за знаниями, не в первую очередь за ними, хотя, разумеется, тут можно добыть и их, - но заряжаться жизнью.
yettergjart: (заморозки)
Чувство сильного счастья – горячей и острой полноты жизни (привязанного не столько к обстоятельствам, сколько к качеству их переживания, разлитого в самой фактуре вещей, попадающих в область опыта), - которого, очень ясно и отчётливо осознаю, я не достойна.

В этом смысле – как ни странно - я и счастье существуем как бы отдельно друг от друга (чего, казалось бы, не может быть - и тем не менее). Оно больше и сильнее, чем то, что я вправе взять в руки и за что я могла бы вполне собственными усилиями расплатиться.
yettergjart: (грустно отражается)
Неудачи и непопадания, несоответствия, вина и неуклюжесть – тоже вещи ритуальные, не правда ли? – то есть, обладающие повторяемостью и регулярно вводящие в определённый порядок существования, призванные поддерживать определённое само- и мировосприятие. = Видимо, самоощущение никуда не годного человека и хронического неудачника не просто зачем-то мне нужно, а обладает прямо-таки соблазнительной притягательностью, раз я с таким упорством воспроизвожу ситуации, которые его создают. Даже догадываюсь, зачем: для чувства неполной принадлежности миру, свободы от него, чтобы он ловил меня, но не поймал. Видимо, нужно, чтобы из жизни был вынут держащий её, собирающий её стержень – чтобы не сковывал меня этот стержень, чтобы оставалось пространство для неожиданностей и импровизаций.

Скорее всего, это – подростковое, межеумочное чувство, соответствующее (в некоторой умозрительной «норме») тому возрастному и экзистенциальному состоянию, когда человек уже выпутался в заметной степени из связей и обязанностей детства, а новыми ещё не оброс (вот замечательный шанс к тому, чтобы взглянуть на большинство связей извне и если не понять, то хотя бы почувствовать их условную природу – и научиться не абсолютизировать условности). Потом «средний» человек, конечно, благополучно обрастает всем комплексом взрослых обязанностей и связей (и в норме он, наверно, должен ему нравиться, да?). А некоторые, в силу, вероятно, того, что обозначается осуждающим словом «инфантилизм», предпочитают предпочитать межеумочность и неприкаянность, вечное детство, вечный взгляд извне и непринадлежность. (Может быть, так, мнится, нас не поймает и сама смерть? По крайней мере, её главная представительница на территории жизни – старость? – Поймают, конечно, и та и другая, - но как сладка иллюзия, что мы не даёмся им в лапы, что у нас ещё чёртова прорва времени впереди.)

Безответственность (а социуму, конечно, нужна ответственность – в идеале, полная, предельная, чтобы человек работал на него, перекачивал в него свой потенциал) – это оставление «люфта» между собой и миром, - тех прорех, в которые, предположительно, входит бесконечность. А что-то от неё, вечно вожделеемой, есть во всём неизмеряемом, неотмеряемом, неисчисляемом, неконтролируемом… - Это – зоны бесконечности в мире конечного и ограниченного. И когда мы позволяем себе быть неорганизованными и безответственными – мы осёдлываем бесконечность, овладеваем неовладеваемым. Потом, конечно, она нас всё равно сбросит, - но хоть поскачем немножко.

Вообще, человеку необходимы для полноты жизни, для преодоления той самой ограниченности (да, она не преодолима как принцип, - но преодолима как каждый отдельный случай, как каждая конкретная конфигурация границ) – те или иные избегающие, увиливающие стратегии. – Это, в конце концов, очеловечивает. Ибо человек, помимо прочего, по одному из «определений», - ещё и то, что не укладывается в рамки.
yettergjart: (копает)
Быть организованной трудно от избытка жизни – хочется сразу многого (ещё лучше – всего), жизнь распирает, сметает искусственно возводимые, хрупкие перегородки между разными областями и направлениями деятельности. Даром толкуешь ей, дурёхе, что, будучи собрана в узкие ячейки организованности, она окажется более концентрированной и, таким образом, лучше и точнее прочувствует самое себя. – Нет, не хочет слушать.

Организованность, конечно, предстаёт воображению как аскеза и воздержание – хотя бы формально, - и тянет на себя, по некоторой непроартикулированной инерции, религиозные смыслы, даже если их изначально там в заводе не бывало. Бог весть откуда (не иначе – из воздуха, в котором ноcится) вдышанная интуиция нашёптывает, что на самом деле всякое действие религиозно, всякое - пусть через множество опосредований – имеет отношение к Основе жизни, к её коренным ценностям. Оно таково уже постольку, поскольку включено в мир и обращено к нему, а мир – средство и среда коммуникации сами знаете с Кем. То есть, в некотором смысле, инструментом религиозного отношения, понятого как диалог с Собеседником, может стать совершенно что угодно.

Но, значит, и неорганизованность – и избыток – тоже.
yettergjart: (пойманный свет)
А ещё думала о том, что надёжнее всего – беспричинное счастье. Счастье (которое, как известно, [остро переживаемая] полнота жизни) с причинами слишком зависит от своих причин, от их своеволия и капризов. А беспричинное счастье свободно и может быть когда угодно – всегда.
yettergjart: (грустно отражается)
Пока тему не выговорю, не остановлюсь.

У меня до сих пор, оказывается, жгучий роман с миром: хочется пожирать его крупными кусками, впихивать его в себя как можно больше.

Как будто это обеспечит мне бессмертие или, по крайней мере, - долгую, огромную жизнь.

Очень подозреваю, однако, что в моём случае жадность к жизни (нахватать всего поскорей и побольше: работы, впечатлений, вербальных и невербальных текстов… - и чувствовать себя потом от души виноватой, не справляясь со всем в должном объёме [нормально; входит в смысловой комплекс, так что уже и не ропщу – и даже, пожалуй, не сопротивляюсь: классический пример прирученности и осёдланности собственных тараканов] – форма тревоги: прямое следствие мнительности, пессимизма, катастрофизма и алармизма (и трусости, да – без неё всё перечисленное просто не водится). «Нахватать» всего и именно сейчас – потому что потом «а вдруг» начнётся Мировая (вариант: гражданская) война, Мировой Кризис, уволят с работы, все деньги обесценятся, начнутся болезни и т.д. – Поэтому - всем (не только работой, всем вообще, - работа – просто наиболее острый, концентрированный случай) набивать щёки немедленно и сию минуту. Чистая паника и истерика, притом заранее, на всякий случай. (Что характерно, алармизму такого рода совершенно не присуще смирение и / или принятие предполагаемых обстоятельств.) Люди более реалистичного склада с моим душевным устройством наверняка запасаются консервами, солью, спичками, золотыми вкладами в зарубежных банках. А я вот – впечатлениями, которые, разумеется, ничего не спасут – но идея того, что они-де будут «освещать изнутри во мраке» - понята как-то уж слишком буквально.
yettergjart: (зрит)
Наиболее содержательно – то время, в которое ничего не происходит и как будто ничего не меняется. Как бы время безвременья. Как бы несамостоятельная, слепая, соединительная ткань между событиями. Это – то, на чём вообще всё держится и, более того, ради чего всё остальное и происходит.

Времена с внешними событиями всего лишь добывают и разминают для этих, настоящих содержаний материал. (Который, может быть, даже не так уж обязателен.)

В молодости чувствовалось прямо наоборот: остро хотелось событий. Чего бы то уже ни было, раздирающего ткань повседневности. Чрезвычайного, исключительного (только оно отождествлялось с настоящим). Был страшный голод по исключительному; хотелось избытка и чрезмерности – как нормы. Мнилось, что жизнь проходит впустую, что она не происходит вообще, если её не распирают события; что человек вообще не может быть самим собой, если они с ним не происходят или если он их себе не устраивает. (Вот удивительно: именно тогда, когда все чувства и без того были экстатически обострены – раздирала потребность в воздействиях на себя, обостряющих чувства.) Было стыдно перед самой собой не иметь событий в достаточном (читай: в неопределённо, неограниченно большом) количестве.

Может быть – если уж собирать коллекцию определений того, когда проходит молодость, а я её потихоньку собираю – молодость кончается (ещё и) тогда, когда переключается гештальт: наиболее значительными в жизни начинаешь чувствовать и понимать не ситуации исступлений и чрезмерностей, вообще не события, а по видимости бессобытийную временную ткань. Начинаешь понимать, что в событии происходит только оно само, а в этом бессобытийном времени - всё. Событие – узко и ограниченно, а границы бессобытийного распахнуты, и в них может войти что угодно.

Теперь мне хочется прятаться от событий‚ да. Устраивать себе бессобытийность (как в молодости рвалась устраивать - события), то есть – полноту жизни.

События полноту жизни – расплёскивают, разбрызгивают. А бессобытийность её собирает. Жизнь стекается в неё, как в огромное озеро – и подземные, и дождевые воды.
yettergjart: (sunny reading)
без лытдыбра библиофага? – Нет, нет и нет.

Значит:

(1) Александр Уланов. Способы видеть / Предисловие Б. Дубина. – М.: Новое литературное обозрение, 2012. – (Новая поэзия);

(2) Феликс Шмидель. Воля к радости. – М.: Новое литературное обозрение, 2012;

(3) Сергей Зенкин. Работы о теории: Статьи. – М.: Новое литературное обозрение, 2012. – (Научное приложение. Вып. CXII);

(4) «Русский медведь»: История, семиотика, политика / Под ред. О.В. Рябова и А. де Лазари. – М.: Новое литературное обозрение, 2012. – (Научное приложение. Вып. CX).

Всё-таки одну из своих возможных жизней я бы очень хотела провести в качестве кабинетного книжника-затворника. (Только одну из, - на иные жизни у меня иные планы, - но всё-таки, и – непременно целиком, с большой степенью самоотдачи.) Мало что даёт такое чувство полноты жизни, как это.
yettergjart: (зрит)
Кстати, транжирство жизни (например, неумеренная её трата на какие-нибудь совершенно нерациональные, никакой необходимостью не предписанные ночные занятия) входит необходимым компонентом в – безусловно необходимое, даже если иллюзорное! – чувство того, что ты собственной жизнью владеешь (не хочу произносить занудное слово «контролируешь», ибо не о том речь. Владение – это не контроль. Владение может быть и даванием свободы. Но таким, при которым ты это владеемое всё время чувствуешь - при котором оно составляет с тобой один чувственный комплекс).

Бессонница вообще – форма любви к жизни. Даже жажды её: невозможность уйти от неё в сон.
yettergjart: (зрит)
А ведь можно быть счастливым, даже будучи несчастным, не правда ли?

Просто потому, что счастье – это полно и остро пережитая жизнь, независимо от того, насколько она соответствует нашим текущим ожиданиям и требованиям.

Обычно такое счастье опознаётся задним числом, когда это состояние уже минует (минувшие состояния вообще замечательно поддаются обозрению), и текшие тогда ожидания и требования сменятся иными, не менее текущими.

Поэтому-то и приходится открывать в своей маленькой, но на изумление вместительной биографии всё новые и новые залежи счастья – как пласты торфа, которым гореть и гореть – хватит на много жизней вперёд.
yettergjart: очень внутренняя сущность (выглядывает)
На самом деле, думаю я, совсем-полноценный, совсем-настоящий человек (если только это не конструкт такой :-)) умеет полно и подлинно жить в обеих формах существования - и в общении-речи, и в уединении-молчании, ни одна его не обедняет и не стесняет, но обе обогащают и освобождают, просто каждая по-своему. Этим бы формам сосуществовать в совокупности, содружестве и взаимодействии, а не в ущерб одна другой, как правому и левому полушариям мозга. Не уверена, что это не утопия, но всё-таки...
yettergjart: (зрит)
Теперь я знаю, в чём была – общая всем – роль значимых для меня людей: они насытили меня жизнью, передали её мне. Нет, она мне не принадлежит, скорее я – ей. Они мне её передали, чтобы я жила её дальше. И увеличивала, сколько смогу.

Моя задача – передать кому-нибудь ещё.

Вот простая, так сказать, «техническая» формула «смысла жизни»: взять её, трансформировать / нарастить – и передать.
yettergjart: очень внутренняя сущность (выглядывает)
Очень похоже на то, что чувство собственной недостаточности [у существ, понятно, определённого внутреннего склада] входит в число необходимых условий полноты (и даже, как ни странно, полноценности) жизни.
yettergjart: (летим!!!)
Сокрушаюсь: всё-таки спать ночью - очень расточительное занятие. Столько интересного написано на свете - читать бы и читать. А тут...

Ночная жизнь - усиленная до избыточности, потому что внутренняя. Всё-таки это самая лучшая и самая полная из всех форм жизни, какие только можно себе вообразить.
yettergjart: (sunny reading)
Книги – это просто жизнь, её (дополнительные к эмпирически проживаемым – а впрочем, тоже проживаемые вполне эмпирически) формы и степени интенсивности. А то, что эта жизнь случайно оказывается на бумаге и в переплётах – всего-навсего историческая случайность.
yettergjart: (счастие)
…твоя задача – делать счастье (оно же и смысл) из любого материала – из подручного материала, из подножного корма. Счастье и смысл – это почти одно и то же. (Поэтому, делая одно, можно ненароком получить другое – в качестве побочного продукта.)

***
…ведь настоящая свобода – это не тогда, когда всё устраивается так, как тебе хочется. Настоящая свобода – это когда жизнь не теряет в полноте и подлинности в зависимости от того, устраивается ли «всё» так, как тебе хочется, или (совсем) нет.

У жизни, веришь ли, должны быть автономные источники. Не «обстоятельственные».
yettergjart: (счастие)
Вспомнилась старая-старая мысль из начала жизни: стыдно быть несчастливой. Кажется, Толстой говорил (сейчас не помню точно, но очень на него похоже): если человек несчастлив, то он виноват. – Я это издавна себе расшифровывала так: сам виноват, потому что сам же себя и довёл до несчастливого состояния, не вырастил в себе сильную полноту жизни. Так загрязнил – и не прочищает – свои каналы восприятия мира – что по ним не проходит чистый и острый воздух, яркий насыщенный свет.

July 2017

S M T W T F S
      1
2 345 6 78
9 10 11 12 13 1415
161718 19 20 21 22
23 242526272829
3031     

Syndicate

RSS Atom

Most Popular Tags

Style Credit

Expand Cut Tags

No cut tags
Page generated Jul. 24th, 2017 12:30 am
Powered by Dreamwidth Studios