yettergjart: (sunny reading)
…ну, а теперь покупка книг приобретает отчётливый экзистенциальный смысл. Она, собственно, имела его всегда, с самого начала этой практики при первом появлении личных карманных денег, но теперь он ясно осознан – в том числе и в своём отличии от смыслов набирания образованности, которую, уже ясно, мне всё равно в желаемом, самой от себя требуемом качестве не приобрести. Это – не стяжание «образованности» и даже попросту знаний (the more we know, the more we forget), - но попросту обещание, воплощённое и осязаемое обещание самой себе того, что будущее – будет. Его предстояние во второй половине жизни всё более становится таким проблематичным, что постоянно требует – чтобы можно было жить - убедительного подтверждения.

Даже если его в силу чего бы то ни было не будет, это обещание, само чувство его важно пережить. Дни рожденья и Новые годы – это теперь, и чем дальше, тем больше – о прошлом. А о будущем – только покупка книг, только она одна.

Циолковский3.jpg
yettergjart: (sunny reading)
Основная библиофагическая фобия перед отправлением в некоторое странствие очень проста и состоит в том, что вдруг в дороге книжки закончатся и нечего будет читать. (Наличие под лапой планшета с электронными книжками не спасает: а вдруг планшет разрядится и негде будет зарядить? а вдруг он сломается?) В отличие от страха перед полётами, ядерной войной, отечественной историей и политикой и иными предметами, которых на ночь лучше не называть, с этой фобией справиться счастливо-легко. Надо просто брать с собой на одну надёжно-толстую книжку больше того, чем сможешь прочитать за выделенное время.

И такие охватывают библиофага сразу же спокойствие, надёжность, умиротворение и уют, что вот бы их и в иные области жизни.

И это до того здорово, что даже подумаешь, будто и не нужна никакая дорога, а тем менее нужен конечный пункт её (и лучше бы он подольше не достигался), чтение – само по себе дорога, дальняя, дальняя, дальнее всех земных. С другой стороны, где ещё читается так сладко и взахлёб? И если я скажу, что ездить, а особенно далеко, стоит прежде всего ради дальнего чтения, - это не будет преувеличением, ей-богу.
yettergjart: (летим!!!)
…ну и ещё. Когда текст – по причинам, ведомым лишь ему самому – сопротивляется своему написанию, полезно бывает от него как следует отвлечься на что бы то ни было, не связанное с ним совсем уж радикально. Чем радикальнее несвязанность, тем сильнее эффект: текст, истомившись в заброшенности, истосковавшись по вниманию к себе, - едва ты снова его коснёшься, понесётся вскачь, как сумасшедший, перерастая рамки, наслаждаясь самоценностью собственного бытия.
yettergjart: (toll)
Когда вдруг начинает получаться текст – от которого ты малодушно пробегала дня, наверное, три, то и дело энтузиастически изменяя ему с другими текстами и неубедительно убеждая себя в том, что вот же, всё равно же что-то делаешь, значит, как бы проводишь время не зря (…а обязательное-то стоит…), - так вот, когда он, наконец, вопреки всей этой бесстыдной разбросанности берёт да начинает складываться – это, право, чистое чудо. Не заслуженное, клянусь, ничем, кроме милосердия самого текста – который имеет свои и судьбу, и характер, и волю, и вообще всё, что угодно.

Впрочем, подозреваю и то, что отвлечение от существенного принадлежит к числу необходимых условий работы с ним. Что для успешных отношений с текстом вообще, по определению, стоит не концентрироваться на нём до полного истирания мозгов, как призывает совесть, а, напротив того, как следует от него поотвлекаться. Может быть, даже и вырастить изрядную степень вины перед ним, которая потом вытолкнет в писание этого текста так, что просто деваться будет некуда, но это уже немного другое. Я же сейчас – о вызревании текста, о создании ему этими отвлечениями своего рода латентного, внутриутробного периода, во время которого ты занимаешься любой мыслимой фигнёй вещами, принципиально не имеющими к тексту отношения и без которого он просто не созреет и не напишется.
yettergjart: (заморозки)
Однажды, на определённом этапе жизни, достаточно уже позднем, я всё-таки придумала, что делать с мучительным чувством чужой – свойственной (едва ли не всем подряд!) другим и недоступной мне – «гармоничностью»: всю первую половину жизни, да и изрядную часть второй, меня промучило то, что гармоничность (которая, в свою очередь, мнилась и глубинным человеческим заданием [а кто задал? – следственно, тут явно шла речь о латентной религиозности], и общим показателем «качества» человека, степени его осуществлённости, степени его, вообще, присутствия в бытии) – что вот эта гармоничность мне никак не давалась. Она и по сей день мне не даётся и сомнительно уже, что когда-нибудь дастся, но я придумала выход. Во-первых, решила я, я могу в чужую гармоничность – всматриваться (и тем самым, хоть так, просто уже путём созерцания, - о, недиалогичного! мне в ответ чужой гармонии нечего сказать - делать её частью собственного опыта, - вводить в собственный состав). Во-вторых, собственную дисгармоничность я могу воспринять как полноценную (в своей не-слишком-полноценности, да! Именно в ней!) разновидность опыта, как полноправное свидетельство об уделе человеческом.

Шлюзы

Jan. 3rd, 2013 11:14 am
yettergjart: (зрит)
Год – дом, построенный (человеком себе) из материала времени. Сейчас мы переселяемся. Состояние большого переезда. Таскаем мебель.

Состояние, психологически очень важное, человек имеет в нём потребность – перепрыгнув из года в год сразу, он лишается чего-то существенного.

Переход, в некотором смысле, самоценен – и подразумевает «расцепление» со старым, растождествление с ним. Это, конечно, должно быть медленным – чтобы быть эффективным и нетравматичным. Постепенным, с ощупыванием и освоением промежуточных ступеней, с обязательной стадией пребывания в состоянии никуда-не-принадлежности, когда «ни там, ни там».

(Ритуалы, конечно – хоть бы и персональные, лучше всего – персональные – механизмы такого перевода себя из состояния в состояние. Шлюзы.)

Ритуал гуляния по городу новогодней ночью – скорее, новогодним утром – это же воссоединение с Москвой, связь с которой (мнится), как и со всем остальным, мистически рвётся в момент перескока через разрыв между годами.

Работа первых дней года, вообще – это работа по восстановлению (разорванных в момент перехода) связей, по заживлению метафизической раны – и в себе, и в бытии.

(Предновогодняя эйфория – это наркоз, «веселящий газ», чтобы момент разрыва не был таким болезненным и страшным. [Немудрено, что многих так ломает в первые дни января: наркоз отходит.])

А гуляли мы в этот раз по Тверской – по одной из коренных, архетипичных дорог моей жизни, присутствовавших в ней определяющим образом ещё до рождения. Конечно, воображается, что это (первонастраивание года) должно обещать мне в 2013-м глубокие, архетипичные события. (Можно поставить смайл. А можно и не ставить.)

Тверская – это, конечно, одна из нитей, прочно сшивающих (мою, маленькую) жизнь из тех кусков, на которые та, легкомысленная, склонная к растерянности и хаотизации, так и норовит распасться.

Пусть это обещает мне в 2013-м единство и цельность жизни. И связь её с существенным, насущным и единственным.
yettergjart: (копает)
Всё-таки перестаю я чувствовать убедительный, а тем паче окончательный смысл в том, чтобы стараться «сделать как можно больше» (всё-таки это – разновидность суеты): мир и так едва знает уже, куда девать понаделанное; об основном объёме этого понаделанного можно быть совершенно уверенным, что оно останется и канет в небытие невостребованным. В мире – гиперперепроизводство любых, кажется, артефактов, включая и тексты, и культурные действия, и мысли, которые – тоже культурные действия и тоже артефакты (и, в конечном счёте, тоже тексты). Они создают шум, из-за которого не слышно ничего (прежде всего, тишины) = Основной смысл работы (отвлекаясь от зарабатывания денег, тем более что «разве это деньги!?» :-Ь) – всё-таки, кажется, в том, чтобы унимать внутренний зуд, витальное и экзистенциальное беспокойство (а если не унимать – то хотя бы вгонять его в успокаивающе-конструктивные русла – так, чтобы не раздирал на части, не размётывал по стенкам мироздания); обуздывать собственный внутренний, бессмысленный и досмысловой, избыток. Просто наводить порядок, заведомо временный, в этом внутреннем хаосе, чтобы жить было более выносимо. «Честолюбие» - только один из видов такого зуда. Другой его вид - страх смерти и смертности (или скорее – протест против неё, тоска её), с которой мы пытаемся договориться, представив свою жизнь так, будто прожили её «не зря»: что значит «не зря»? Много артефактов понаделали? А сами эти артефакты – не зря?

Я вот чувствую, что тут нащупана некая – слабая-слабая – точка зрелости: точка, в которой (неприлично молодое для сорокасемилетнего) внутреннее брожение и (ещё более для него неприличная – потому что суетная, пустая) жажда самоутверждения (вдруг подумалось, что всякое самоутверждение тавтологично. Будучи собой, утверждаешь себя же. Эка скука.) переламываются, уступая место пониманию суетности даже такой, казалось бы, замечательной вещи с высоким культурным статусом, как плодовитость и плодотворность. Вдруг останавливаешься перед пониманием, что «это всё, в сущности, не нужно». Что нет такой «сущности», ради которой всё это было бы по-настоящему нужно.

Понятно, что посредством таких пониманий, потихоньку нарастающих, человек и мир отпускают друг друга, постепенно перестают друг в друга вцепляться.

Зрелость, значит. А созревший плод обычно падает, ага.
yettergjart: (копает)
Чувство, что жизнь ускользает у меня из рук, что я ее не удерживаю, давно и с избытком мне знакомое, возвращается в полной мере. Связано это, конечно, не только с утратой «Библионавтики» (но и просто с тем, что я действительно ни с чем не справляюсь, притом, разумеется, по собственной вине), но и с этим тоже - притом в довольно ощутимой степени. «Библионавтика» была терапевтична - она еженедельно и регулярно давала мне опыт законченного дела (совершенно независимо от его «объективного» качества и тем более от степени его культурной значимости - эти вопросы решаются все-таки за моими пределами и не мной), победу над собственным бессилием (бессилие - мое доминантное чувство, одно из. Кстати, задумываюсь - и сию минуту не впервые - о его защитности: обзавожусь им едва ли не заранее, еще до поражений, чтобы поражения не были для меня неожиданностью: ну вот-де, я же говорила, я же знала! - и ещё есть в этом персональное суеверие: нельзя быть уверенной в том, что получится, а то не получится, - «спугнешь»). Так вот, «Библионавтика» меня подтверждала, она - именно благодаря своей регулярности - была моей опорной конструкцией, притом внутренней. Теперь опереться не на что (найду, конечно, надо найти – но пока не на что) - другие мои занятия, хотя тоже более-менее регулярные, такой степени подтверждения мне не дают, - может быть, ещё и потому, что в них я больше связана с другими людьми, с их условиями, требованиями, вкусами, наконец (а может, и потому, что регулярность их более «разреженная»: ничто больше не требуется от меня раз в неделю, всё прочее требуется реже). «Библионавтика» позволяла делать, что хочется. – Сию минуту спастись от чувства собственного бессилия и никчемности практически негде.

Подумала о том, что и пишу всякие тексты я - и вообще делаю что бы то ни было, но тексты особенно, они у меня лучше всего получаются, - прежде всего, если не исключительно, с единственной целью: спасаться от чувства собственного бессилия и никчемности. Эту задачу никогда нельзя решить раз и навсегда – «вечно причесанным быть невозможно» - и приходится постоянно возобновлять усилия.
yettergjart: (летим!!!)
Придумала себе технику души против самолётных страхов:

это будет отрыв от них, прямо физический. В момент взлёта (даже в момент подъёма по трапу самолёта) я от них оторвусь, оставлю их на земле. – И теперь, что бы вдруг ни приключилось (в конце концов, дома на диване ничуть не меньше способно приключиться разное, а на улице и подавно) – я не буду бояться.

Превратим это в символический акт – акт освобождения.
yettergjart: (копает)
Работа хороша тем, что создаёт сферу (мне это скорее представляется в виде втягивающей трубы) автономной динамики (смысловой, эмоциональной, какой угодно). Это почти идеальная капсула, в которую можно укрыться от любого происходящего; выдернуть из неё человека можно едва ли не только физически или поразив его в какой-нибудь уж совсем жизненно важный смысловой центр. (Все эти рассуждения, однако ж, проясняют во мне не только благодарность работе, но и, едва ли не в большей степени, недоверие к ней: она слишком уж работает как заглушка, как оправдание собственной пассивности в ту минуту, когда надо было бы, может быть, всё бросить и бежать помогать в возможных для тебя формах тем же людям в Крымске.)
yettergjart: (копает)
Некоторые вещи делаются просто для внутренней точности, для её отработки и поддержания.

К таковым может относиться (хотя, разумеется, она их не исчерпывает, но очень к ним относится) работа, выполняемая не (столько) за деньги, (сколько) именно из этих соображений. Или просто именно из этих.

В конце концов, деньги истратятся, а внутренняя точность останется.
yettergjart: (летим!!!)
Ну не только о них, но они тут пригодятся. – Кроме октябрьского Рима (Господи, не смейся, будь милосерден, - построение планов – занятие самоценное и запросто имеющее право не иметь никакого отношения к тому, что «на самом деле» получится. Это такое художество, да) – мы выдумали себе и летний отпуск: решили поехать в Сербию, в Белград. Давно хочется. (Похоже, гражданам России, если ехать менее чем на 30 дней, не нужна виза – если эти сведения ещё не устарели.) = Так вот, я намерена переставать бояться самолётов: мы туда полетим. [Можно, конечно, исхитриться и устроить себе проезд по железной дороге, но хватит ходить на поводу у собственных страхов. Будем рвать поводок. = А техника души такая: идти навстречу страшному и общаться с ним запросто.] Уже второй день веду противостраховую обработку своего дурацкого душевного пространства. Страх высоты – у меня один из самых больших страхов, и если удастся с ним справиться, это будет обретением очень, очень большого куска свободы.
yettergjart: (Default)
…когда обставляешь себя тупиками, чувствуешь жизнь особенно остро.

Это даже вполне можно счесть своего рода техникой души.
yettergjart: (tea)
(а хоть бы и об устном; но письменное меня вообще больше занимает)

Подумалось: я слишком многого не проговариваю (даже из того, что следовало бы), именно из соображений придания ему особенной интенсивности – чтобы оно, непроговоренное, работало во мне так, как свойственно только тому, что не допущено до слова.
yettergjart: очень внутренняя сущность (выглядывает)
Добровольно загонять себя в заведомо трудные, заведомо тревожащие ситуации, чтобы от души тревожиться, бояться и отчаиваться - нужно бывает, оказывается, (ещё и) затем, чтобы уходить таким образом от ещё более тревожащих, действительно и всерьёз тревожащих обстоятельств, о которых и думать сил нет. Чтобы проживать тревогу в превращённых и как будто более «безопасных» формах.
yettergjart: (ködben vagyunk)
Средство приручения пространств, особенно тех, что переживаются как чуждые, выталкивающие, безразличные, фрагментированные, лишённые персонально внятной гармонии или хотя бы связности: взять и связать их с чем-нибудь для себя значимым. Парадоксальность приёма в том, что, когда они уже как следует свяжутся - в них тут же начнут проступать и связность, и пластичность, и гармония - там, где их вот только что не было.
yettergjart: (зрит)
…впрочем, немногим реже кажется мне и то, что любовь (к миру ли, к отдельным ли его областям, особенно к так называемым трудным, острым влечением к которым отмечены люди известного душевного склада – одного из таких наблюдаю в зеркале) – не стокгольмский ли синдром (со-чувствие и сотрудничество с угрожающим, по крайней мере – не слишком озабоченным нами миром и разными его частями), не защитная ли своего рода реакция: опережающая защита – прежде, чем так или иначе нападут - от собственной уязвимости, от чуждости мира нам? (Да и от себя заодно: от мировраждебных сил в себе.) Опережающее – не дожидаясь, пока чуждость мира нам развернётся в полную силу – обживание и приручение мира (а себя - уговаривание, убеждение: он – раз любимый - свой, он нам не навредит, а навредит – не так страшно, ведь любимый же!); опережающий вывод его из статуса враждебности / чуждости / безразличия. Полюбить что-то – сделать его адресованным себе, предназначенным к прочтению, к пристальному проживанию. «Переконфигурировать» мир, выдвинув прежде фоновое – на первый план. Установить связь там, где её до нас не было (выявить её там, где она не мыслила быть выявленной), сделать эту связь из себя как из самого верного материала. И спасти себя таким образом от бессмыслия.
yettergjart: (toll)
Письмо – попытка (и практика) усиления жизни. Линза, в которой концентрируешь жизнь, как солнечный луч – и прожигай ей что хочешь.

Это один из лучших способов справиться с собственной недостаточностью (с чувством оной), по крайней мере, вполне эффективно заговорить этому чувству зубы. «Жизнь безутешна, но утешает по крайней мере то, что мы об этом говорим.»

Причём письмо рукописное, да. Пусть не красивый (мне такого и взять негде), но хотя бы сколько-нибудь эстетически значимый почерк – один из простейших (и, на уровне субъективного переживания, довольно надёжных) способов бороться с хаосом будней = с хаосом и хаосогенностью собственной жизни. Он же – в числе простейших способов убеждения себя в возможности если и не гармонии, то во всяком случае – эстетически значимого порядка.
yettergjart: (копает)
Перед тем, как начать делать (в основном писать, остальное не так страшно :-)) что бы то ни было – в незыблемом порядке вещей (поэтому даже не очень уже страшно) – чувство абсолютной (ну, почти) беспомощности: будто у меня вместо рук, которыми предстоит что-то сделать – маленькие безвольные, бессильные, исчезающе-рудиментарные лапки.

Поэтому работа – едва ли не всякая – это (ещё и) процесс освобождения от беспомощности. (Скорее от чувства беспомощности, сама-то она никуда не девается, ха, ха, ха – но и того довольно). Это – выработка свободы от неё, - тем более важная, что делаешь ты это теми же самыми лапками-рудиментами, которые по ходу дела прямо на глазах превращаются в руки. Это – выщупывание, вылепливание осязаемых – и потому, на уровне субъективного чувства, убедительных – структур из (ближайшего к тебе участка) мира, который только что переживался как хаотичный и аморфный.

Всякая работа терапевтична.
yettergjart: (tea)
Глядючи на красивые, мудро и тонко линованные «молескинообразные» тетрадки (ещё одна область аддикции, доходящей до дрожи, как та самая зелень лавра, отчётливо имеющей некоторые черты страстности) в писчебумажном отделе книжного (торжество интеллектуальной чувственности!), думала: Боже мой, эту сдержанную, элегантную, чистую красоту превращать в свою хаотичную, сумбурную – даже на графическом уровне – жизнь… - Впрочем, это (карябанье своей лапой в таких – например - тетрадках) - один из очень немногих (повседневно доступных) способов придать этой жизни – в качестве составляющих элементов – хоть сколько-то сдержанной красоты, благородной точности. (Красота – это качество существования в мире, структура этого существования, не правда ли?) Чуть-чуть воспитующей формы – даже если поздно и безнадёжно (пластичность стремительно утрачивается) воспитываться.
yettergjart: очень внутренняя сущность (выглядывает)
* собственно, за неделю до чаемого отъезда, но тут-то и понимаешь, насколько этой недели, оказывается, мало и насколько велик риск, что её ни на что нужное толком не хватит. Безусловно принадлежа к породе медленных людей (живу в тихой проточной воде, шевелю жабрами), имею сильный соблазн болезненно переживать необходимость быстрой концентрации жизни, - от чего спасают (действительно, более-менее спасают) усилия представить себе, будто я человек быстрый и ничего особенного в этой концентрации, быстроте и плотности нет. (Вообще, кстати сказать, довольно эффективным оказывается приём «представь себя кем-то другим». Эдакий внутренний театр для себя.)

Ну так вот: думаю о том, что дома настолько всегда есть что делать и это всегда настолько осмысленно, что в выдирании себя из этого и отправлении куда бы то ни было есть не только что-то искусственное, но даже и травма: выдираешь себя из жизнеспособного целого, рвёшь живые связи. Неважно, что они потом (если-всё-будет-хорошо) восстановятся: всё равно ведь рвёшь.
yettergjart: (пойманный свет)
В жару, как во всяких трудных состояниях, возрастает количество и разнообразие видов счастья. Им может стать любой пустяк, вроде воздуха из открытого окна в нагретой солнцем маршрутке, попадание в тень, глоток воды.

Не говоря уже о "лишней" (понятно, что на самом деле никогда вполне не лишней) возможности радоваться заходу солнца, прохладным и свободным от жары ночам.

На самом деле жара (которую нам, москвичам, тут дорогие метеорологи наобещали, и их обещание уже начинает сбываться - понедельник собирается быть самым жарким днём августа) - хороший повод для внутренней дисциплины (чуть преувеличенно говоря - род аскетической практики, некоторого - пусть вынужденного, главное, чтобы достойного и без отчаяния - воздержания от жизни) - повод очередной раз потренироваться не пускать себя в отчаяние. И жить внутри себя, несмотря ни на какие неудобства и неприятности внешней жизни. Это всегда пригодится.

Всё-таки август - сам по себе, весь - обещание осени и (глубокой, прохладной, медленной, точной) свободы.
yettergjart: (toll)
Всё-таки в процессе письма – ручкой ли по бумаге, клавишами ли по экрану – есть что-то несомненно магическое. У человека, постоянно занимающегося письменной практикой, оказывается, в ответ на это простое, чисто, казалось бы, телесное и механическое движение формируется – и затем властвует над человеком - условный рефлекс выработки смысла, ответных смысловых движений – совершенно как слюноотделение у собаки Павлова в ответ на заданный сигнал. И не хочешь, и не надеешься, а отреагируешь – соберёшься в ответ, начнёшь думать, - хотя минуту, секунду назад была уверена, что думать тебе не о чем, а о чём есть, о том не думается. Это работает как простейшее средство преодоления внутреннего хаоса, обозначения в нём линий будущей кристаллизации.
yettergjart: (зрит)
Подумала о том, что потребность в самовоспитании, в формировании себя в соответствии с какими бы то ни было моделями (соответственно: в самоограничении, в самоконтроле…) – в очень большой степени связано с потребностью продлить уют и очевидности детства, вообще - начала жизни, к существу которого принадлежат формирования и самоформирования разного рода. Тут два момента: «встраивание» в себя надзирающей инстанции-родителя (которой давно уже нет поблизости) – и чувство себя как пластичного материала, - нет, даже три: ещё – чувство большого времени впереди, в котором всё, что ты из себя теперь наформируешь, непременно пригодится. Самоформирование (помимо того, что – дающая устойчивость привычка) – это ещё и поддержание в себе иллюзии молодости. Это такая утешительная «техника души», помимо всего прочего. Ну и – противостояние (дискомфортному) хаосу (хаос же не тем плох, что он хаос, а тем и в той мере, в какой в нём неудобно и тревожно) и сопутствующему ему чувству собственной беспомощности.

July 2017

S M T W T F S
      1
2 345 6 78
9 10 11 12 13 1415
161718 19 20 21 22
23242526272829
3031     

Syndicate

RSS Atom

Most Popular Tags

Style Credit

Expand Cut Tags

No cut tags
Page generated Jul. 23rd, 2017 04:37 pm
Powered by Dreamwidth Studios