yettergjart: (копает)
Видимо, человека естественным образом тянет, клонит к небытию, раз для того, чтобы быть, приходится постоянно прикладывать усилия – преодолевать в себе инерцию небытия (вместе с собственным сопротивлением), расталкивать, будить себя от сна полубытия. Работа, как известно, именно это: обречённая попытка быть, заранее проигранный бой с собственным исчезновением.
yettergjart: (грустно отражается)
(Мучима) Наслаждаясь бессонницею, влезла в люблянские и североитальянские фотографии с формальною целью выбрать, что бы из этого загрузить, тщеславясь, на фейсбук, на самом же деле – чтобы пережить эту часть жизни ещё раз, застала себя за чувством, что даже странно, что мы там были, что всё это где-то существует на самом деле. Быстрый предутренний сон, со всей его фантастичностью, лёгкий, прозрачный, под едва сомкнутыми веками. А вместе с тем застала себя и за мыслию: «чужое» отличается от «своего», среди многого прочего, ещё и отъемлемостью, забвенностью, лёгкой отделяемостью от нас. «Своё» - въязвляется. И наоборот: что въязвилось – то и своё.

И в этом смысле – степенью реальности, да.

Сон о Триесте )

Летит

Jun. 3rd, 2017 04:57 am
yettergjart: (летим!!!)
Теперь летом само время, мнится, обретает повышенную летучесть и улетает стремительно, проваливается в огромную светлую пустоту. Лето детства - с которым, конечно, не устаёшь соразмерять все остальные мыслимые лета жизни, что «оказалась длинной» - было совсем другим, время в нём стояло неохватным светящимся шаром, ему не было конца.

Как будто плоть бытия истончилась, что-ли. Исчезаемее стала.
yettergjart: (az üvegen)
Пространство - ковш для зачерпывания времени, воздуха и света. Для этого только и нужно. Иначе им совсем не в чем было бы задержаться.

Конечно, они всё равно в нём не удерживаются, - сквозящий ковш, сквозной, - но едва заметные их частички, капельки оседают на стенках пространства, впитываются в них, оплотневают, - и пространство постепенно начинает из них состоять: всё больше из них, всё меньше из самого себя.

Пока, может быть, не исчезает совсем.

Затем и ходим в разные пространства: за исчезающим, исчезнувшим временем, за осязаемыми - чтобы рукой пощупать можно было - доказательствами того, что смерти ну хоть сколько-нибудь, ну хоть совсем чуточку нет.
yettergjart: (Default)
Следственно: одна из основных моих интуиций – неготовость бытия (и всего вообще, и человеческого в частности); необходимость – настоятельная! – создавать его усилием, преодолением, - недоверие к данному, к дающемуся само-собой. Страх перед отсутствием усилия.
yettergjart: (Default)
…ну и вот ещё: событие, кажется, тогда только по-настоящему было, когда вспоминается, и не раз, - когда всё время к нему возвращаешься и тем самым создаёшь, наращиваешь его, добавляешь ему бытия, - осуществляешь его. Чтобы состояться вполне, ему надо стать точкой возвращения. Случившись всего лишь раз, оно - не более, чем возможность самого себя, - которая вполне способна и не осуществиться.

Поэтому по отношению к прошлому наша задача, в своём роде долг: вспоминать, вспоминать, вспоминать, - поддерживая его в бытии, удерживая в нём. А что при этом (неминуемо) происходит домысливание, в том числе и неконтролируемое – так это нормально. Без домысла и вымысла прошлое не будет самим собой. Это его необходимые компоненты.
yettergjart: (Default)
Есть эрос-жалость (очень властный), эрос-родство – сильнейшее и сразу, прежде любых аргументов, переживание братства в существовании (есть, наверняка, и многие другие, но вот эти два знаю хорошо и почти изначально), и они ничуть не слабее эроса традиционно понятого – того, что влечёт друг к другу разнополые существа, и не менее жгут, и не менее подчиняют себе. Этот последний – всего лишь частный случай, один из многих, просто он, волею некоторых судеб, более всего осмыслен и, так сказать, культурно артикулирован. Общий же корень всех этих осознанных и неосознанных разновидностей – чувство единства и взаимотяготения, взаимосоотнесённости, взаимопронизанности всего сущего.
yettergjart: (Default)
Страшно хочется просто так, самоцельно смаковать пространство и само бытие, медленно ходить по улицам, рассматривая всё подряд уже просто потому, что оно есть, нерасчётливо зависая взглядом и вниманием на любом пустяке, ни взгляда, ни внимания не стоящем. Вне социальных и прочих ролей. Внекоординатного существования.

(«Проект», конечно, фокусирует и острит зрение, но и сужает его.

Хочется актов непроектного зрения.)

Стоило бы, конечно, по крайней мере часть по крайней мере каких-то дней превращать в такой «знак пробела»: сделать главной задачей этого вневременного времени – просто быть и ни на что другое всерьёз не отвлекаться (разве что опираться на это другое чуть-чуть как на подручный инструментарий, не преувеличивая его значения).

«Отдых» - это не (столько) восстановление сил, сколько насыщение бытием как таковым, чистым, слабодифференцированным, «стволовым» бытием – условием всех возможностей всех его будущих дифференциаций.

По сию минуту чувствую себя ребёнком лет трёх-четырёх, которого волокут за руку к нужной и полезной цели, а он упирается, отворачивается, потому что ему хочется что-то посозерцать: то самое «зависнуть взглядом» - и смаковать зависнутое, просто так. (Понятно же, что сама себя тащу и сама упираюсь.)

Старость, кажется – это убывание не столько сил, сколько бытия и потребности в бытии. И, может быть, тех внутренних объёмов, которые способны это бытие вместить.
yettergjart: (Default)
Больницы – это такие места, где бытие (с его суетой, самообманами, отвлечениями) истончается, и проступает «нашей жизни скудная основа» - грубая, жёсткая, непосредственно граничащая со смертью, очень ей родственная, из одного материала с нею сделанная и в конце концов переходящая в неё. (Родство жизни и смерти – не противоположность, не противостояние, а именно родство – в таких местах видишь, чувствуешь и понимаешь, как, пожалуй, нигде.) Больницы и поликлиники воспринимаются мной скорее как зоны перехода ТУДА, чем как форпосты (обречённой, но всё-таки) борьбы со смертью, чем как укреплённые границы жизни. Упорно чувствуется, что позиции жизни там слабее всего.

В посещении больниц, особенно в качестве пациента, есть что-то очень январское: январь и сам таков, слой жизни в нём тонок и неуверен, а бетонный пол скудной основы, который (которую) сколько ни грей – не согреешь, - вот он, всегда пожалуйста. Это (да и январь!) – упражнение человека в скудости. Нет, в двух коренных, родственных вещах: скудости и ясности. Сёстры скудость и ясность, одинаковы ваши приметы.

После выхода из больничных ворот вся Москва (вне-больничная, помимо-больничная) кажется драгоценным подарком, переживается как особенно богато-подробная. Больницы (мнится) – зоны безразличия мира к тебе (если не беспощадности, - что в общем-то одно и то же), а за их границами, мнится далее, бытие чрезвычайно участливо, заботливо и личностно. Особенно Ленинский проспект, он же весь личностный, он весь – моя биография в кирпиче и умозрение в красках.

(А больницы – места лиминальные, они нужны для постепенного выведения человека за пределы бытия. Само пребывание в них, пусть даже не стационарное – несомненно относится к обрядам перехода. Тут-то личностное и отступает. Проступает общечеловеческое.

Ещё думала о том, что больницы и родственные им учреждения типа поликлиник и должны быть неуютными, прогорклыми и страшными – это честно, только это и честно, поскольку они – переходная, буферная, лиминальная зона между жизнью и смертью, бытием и небытием – а это не может быть ни комфортно, ни утешительно – это может быть только неудобно и страшно. В общем, больницы – это наше memento mori. А то, что там случается ещё и лечиться – продукт, по существу, побочный.)
yettergjart: очень внутренняя сущность (выглядывает)
Проживание пространств – особый способ работы с бытием. = А что экзистенциальная практика (то есть – работа с самим собой), так это несомненно: ездить, перемещаться по свету стоит уже хотя бы затем (минуя «впечатления» и т.п., не говоря о «релаксации» - какая там релаксация, когда чужое вокруг, тут только держи востро ухо и глаз, - релаксация – это дома на диване за письменным столом) - чтобы выявлять собственные истинные границы, отдирать себя от пейзажей там, где мы имеем тенденцию сливаться с ними, срастаться с ними. Практика добывания себя - нерастворимого.

Чётко знаю, что, живучи в Красных Домах с того самого шестьдесят пятого незапамятного, жизнеобразующего года, я сливаюсь с пейзажем до неразличимости, образую одно большое тело с ним, поэтому любая попытка оторвать себя, особенно всерьёз и надолго, от этого праматеринского лона приводит к своего рода депривации, абстинентным ломкам. = Тем более имеет смысл себя отрывать и уводить: выработка пластичности, замена ею – ломкости и хрупкости заизвестковавшихся, кальцинировавшихся душевных костей.

Ещё: сливающийся с пейзажем, адаптированный к собственным привычкам человек не замечает, или почти, собственного тела – слишком уж тут всё приноровлено к его потребностям, привычкам, внутрь встроенным ритмам. Выдравшись из родимых обстоятельств, практически (и, как правило, с неприятным удивлением) обретаешь тело заново – во всех его тяжестях и неуклюжестях, во всех твоих запущенно-невыполненных ответственностях перед ним.

Не говоря уж о том, что работа, вовлечённость в связанные с нею обстоятельства и обязательства сама по себе делает жизнь настолько плотной, интенсивно-уютной, тесно обжитой – гнездо по точной твоей форме! – что выдираешься из этого не иначе как с внутренним сопротивлением: без этой плотной сплетённости всего – неуютно, холодно, пусто, - болтаешься в раззёвывающихся пустотах бытия, которым заботливая работа не поставляет сию же минуту надёжное заполнение (что-то вроде автоматической кормушки). (Всё-таки, чёрт, до чего я уже себя довела: только работая как можно беспросветнее, чувствую себя человеком, достигаю нужного – высокого – градуса экзистенциального напряжения, - без которого, конечно же, никак. Мне неустойчиво без этого, как без родительской поддержки – простого обнадёживающего родительского присутствия – в детстве. – Вот же, инфантильность способна спроецироваться на что угодно. Взрослый – [мнится] - максимально независим, или умеет себя таковым делать. Даже, наверно, от того способен он [по идее] быть независимым, что чувствуется ему очень-очень важным. – А взрослые вообще бывают??..)

Csak innen el, innen el*.

* «Лишь бы прочь отсюда, прочь отсюда» - цитатка из Кафки, читанного мной в венгерских переводах на очень сквозняковой заре юности и так и оставшаяся в моей голове в этой именно форме. Пусть в этой и будет.
yettergjart: (копает)
- буду себе это повторять, пока не вдолблю на уровне очевидности, пока не будет действовать как автоматизм:

работа – вытягивание себя за волосы из небытия. Вот вытягиваю. И сама же, зараза, сопротивляюсь. Ещё бы: в небытие так сладко сползти, - а бытие – сплошное усилие, резкий ветер и свет в глаза.
yettergjart: (Default)
Спускаясь в метро на станцию «Охотный ряд», вдруг с подробной отчётливостью вспомнила собственную странную мысль – из детства, из осени 1977 года, стукнувшую меня по голове при разбирании свежеотпечатанных тогда фотографий из поездки на осенних каникулах 6-го класса в Карелию – Петрозаводск и Кижи (одно из первых острых чувств чужого пространства во всей его чуждости, но дело не в этом). Фотографии были, как водится, чёрно-белые, - и тогда-то мне и подумалось: а вдруг мир «на самом деле» чёрно-белый, а цветным только притворяется на поверхности? (и таким образом фотография видит и нам показывает самое важное, а неважное пропускает?) Пересказывая то же моим позднейшим слогом (а эта мысль-она-же-чувство жила со мной долго, по-разному внутренне проборматываясь – помню, как она думалась в одном из своих обликов ещё в 1983 году, в будапештском, через мост шедшем автобусе, - пока не закатилась незаметно однажды, на каком-то этапе личностного развития, в щель между внутренними половицами): фотография-де отражает самое существо, формулу мира; чёрно-белое изображение показывает разные степени сгущенности существенного – где темнее, там плотнее, где светлее – там разреженнее, - наглядно-де видно, как оно всё лепится, формируется из вещества бытия.
yettergjart: (az üvegen)
Обсуждали с [profile] paslen’ом стимулы к писанию дневника и фотографированию [побуждаемые предположением, что второе вытесняет первое] (по моему разумению, принципиально разноустроенные. Их разноустроенность я сформулировала примерно так: пишущий старается разобраться, как событие устроено изнутри - даже когда просто пишет чистую хронику: пошёл туда-то, видел то-то - это уже выявление структур. А фотографирующий схватывает и сохраняет внешнюю шкурку событий во всей её предсловесности. Это и два разных типа внутреннего движения: фото = схватить; писание = пройти ещё раз тем же путём, что был прожит дословесно / в латентной словесности, - но пройти уже иначе. [profile] paslen процитировал Сьюзен Зонтаг в том смысле, что фотографирование-де возникает в момент бытийной нехватки, когда, ощутивши неполноту, человек заполняет её присвоением (символическим, знамо дело). В ответ на что мне подумалось, что всякое присвоение (а особливо символическое!), кажется, только тем и занято, что восполнением бытийной нехватки - которая, как мне в свою очередь опять же кажется, - едва ли не хроническая, а может быть, и коренная характеристика человека.

То есть, дефицит бытия (который всё время приходится восполнять; подзаряжаться бытием) очень напрашивается на звание конституирующего свойства человека. Вот я себя таким образом понимаемым человеком очень даже чувствую – очень воспринимаю повседневное существование как терпеливое противостояние небытию (в частности, ту же, многократно заболтанную на этих страницах работу – как спасение от небытия; я бы даже сказала – от соблазна небытия, ибо оно бывает соблазнительно, втягивает; а бытие требует усилий, «мужества быть»; оно в своём роде героично).

July 2017

S M T W T F S
      1
2 345 6 78
9 10 11 12 13 1415
161718 19 20 21 22
23242526272829
3031     

Syndicate

RSS Atom

Most Popular Tags

Style Credit

Expand Cut Tags

No cut tags
Page generated Jul. 23rd, 2017 04:35 pm
Powered by Dreamwidth Studios