yettergjart: (Default)
…и лишь одно меня печалит: не в любимой гостинице на проспекте Кирова поселюсь я нынче в Саратове, а в новой для себя, неведомой (зато у Художественного музея), потому что та дешевле. А я ужасно, на уровне пристрастного личного отношения, люблю это место посреди проспекта, сидя в кафе перед которым, охватываешь одним, цельным, цепким внутренним чувством и проспект, и окрестные улицы, и чуть ли не город в целом. Это оптимальная точка для разговора с городом - такая точка равновесия, милая мне по чисто динамическим причинам. Вот просто сидеть и созерцать. Саратов вообще, оказалось, такой город, которым (как органом мышления и чувства) плотно, упруго и точно думается и чувствуется. Он хорошо собирает - менее властно, более демократично, чем Петербург, но тут и сравнивать нечего, это другой жанр собирания. И, конечно, он – из тех городов, которые хорошо укладываются в одно внутреннее чувство.

Скажу ужасное: не для того в первую очередь ездит человек на разные интеллектуальные события, чтобы, скажем, узнать интересное, наловить авторов для журнала, а то и написать что-нибудь. Всё это сладко, конечно, но есть вещи и того слаще и важнее: пережить некоторые довербальные, почти (но всё-таки не только) телесные, вот те самые динамические состояния, которые потом могут становиться основой для смыслов – а могут и не становиться, и так хорошо.

Не совсем с правильной точки, но почти )
yettergjart: (Default)
Сижу и думаю о том, что работа, назначенная у меня на роль почти единственного средства полноты и интенсивности существования, им же, родимым, страстно чаемым, и идёт в ущерб. Осталась – имея неотменимые работы, не имея времени на их выполнение - без вожделенного глотка Петербурга, замышлявшегося на конец мая. Ах, конференция, да что конференция, она, конечно, тоже интенсивность жизни (и основание для очередной работы, ага), но она, в конечном счёте, только повод (ну и вообще: до интеллектуальной значительности мне всё равно не дорасти, зато полнота бытия, раскрытость чувств, напряжённость восприятия, «экстатика» - каждому доступны). Есть интенсивность поинтенсивнее: бесцельнейше походить по улицам и повидать тех, кого долго не видела. Если (определённым образом внутренне организованный) москвич не получает регулярный – затачивающий, уточняющий, расширяющий – опыт Петербурга, он скудеет. И превращается в того самого «человека второго сорта», которым я всю жизнь невротически боялась быть – и которым неизменно оказываюсь. Петербург – это такое место, куда человек (если он – та, кого я с унылым постоянством вижу в зеркале) отправляется одновременно за крупностью, силой и точностью. Он весь – вращенный человеку под кожу орган жёсткой ясности видения.

Это сильнее книг, это полнее книг, сильнее и полнее которых у меня, печального книжника, наверно, ничего быть не может.

Да и просто подышать петербургским воздухом и посмотреть на петербургский свет.

150425_Петербург.jpg
yettergjart: (копает)
И ещё: точно так же потерю равновесий и пустоту чувствуешь, если делаешь слишком лёгкое (то, что кажется слишком лёгким). Для полновесности ощущения жизни, мнится, должно быть трудно, материал должен оказывать сопротивление. В работе, а следовательно, и в жизни, мнится, есть что-то не вполне настоящее, чуть ли не какая-то подмена, если, сделав её, ты не валишься без сил, не способная уже более ни к чему.

Нет, это не трудолюбие (хотя трудозависимость – да): это потребность в полноценности, полновесности, подлинности жизни.
yettergjart: очень внутренняя сущность (выглядывает)
Публичная приватность (это когда ты среди людей, но у тебя среди них есть свой удобный кусок пространства, на который никто не посягает, и никому до тебя нет дела) иной раз заметно предпочтительнее полного и настоящего уединения, вроде бы (да и на самом деле) тождественного свободе: она в некоторых смыслах надёжнее защищает. Публичность этой приватности экранирует от бездны, от предельных смыслов, от времени и смерти, с которыми неминуемо и сразу же оказываешься один на один, едва только остаёшься наедине с собой. Публичная приватность не то что притупляет чувствительность, но направляет её в другие русла и, главное, - из вертикального – в горизонтальное. В ней человек переживает себя как менее уязвимого – для того, для чего уязвим практически каждый. И вот, как ни странно, именно в таких – безличных, анонимных местах типа, horribile dictu, МакДональдса, лучше всего думается, - в местах более индивидуальных и личных тебя слишком пронизывает луч звезды.

По идее, в такие места – типа того же МакДональдса, я имею в виду именно его, думается там прекрасно, и хожу я туда именно за этим (да, ещё Большие Креветки :-Ь) – в такие, значит, места не стоило бы ходить именно из эстетических соображений: из-за того, что они в силу своей грубости и вульгарности загрубляют чувствительность – «общую», которая лежит в основе всякого мышления и понимания и всякого конкретного чувствования, предшествуя им и определяя их. – Может быть, кстати, да: совершенно всё, что проживает человек – а уж тем более его предметная среда – формирует, воспитывает ему эту чувствительность, настраивает её, - соответственно, у ходящего в МакДональдс грубеет и тупеет восприятие как таковое, восприятие вообще. (Вполне допускаю, что это что-то очень близкое к смотрению сериалов – на которые я в себе душевных сил, славабогу, не нахожу совершенно). С другой стороны, именно в силу этой предлагаемой тупости чувств в таких местах (хронически обострённому человеку) легче – он освобождается от собственного избытка, заключаемого в скобки как несущественный.

Из каких-то похожих соображений Витгенштейн ходил в кино после своих философских семинаров (его соображения, правда, должны быть сочтены более возвышенными – он всё-таки философской работой занимался и должен был сбрасывать напряжение для того, чтобы он вообще мог её продолжать). А маленькому человеку, который не Витгенштейн, вполне хватает, и с избытком, напряжения и от проживания своих маленьких смыслов.
yettergjart: (Default)
Все события жизни (подумала вначале о литературных, ýже – о поэтических событиях и воздействиях, но оно шире, конечно) могут быть разделены на формообразующие и форморасплавляющие. Первые, понятно, кристаллизуют, загущивают, останавливают вещество бытия; вторые делают его текучим, сводят на нет привычные связи и если и не отменяют устоявшихся было границ, то сообщают им проницаемость. Первые возводят под нами фундамент, вторые его из-под нас выбивают.
yettergjart: очень внутренняя сущность (выглядывает)
(хочется набормотать её сюда – это способствует прояснению, хотя бы внутреннему – ну и набормочу)

Фотографии Хохловского переулка 1980-х в ЖЖ . Родное, острое, неповторимое. Слишком всё это невозвратимо, слишком дорого, слишком горячо. По сию минуту.

До сих пор мнится, что жизнь на той развилке завернула куда-то не туда – долго было чувство длящегося тупика, «глухих, кривых, окольных троп», - хотя потом, лет эдак через 25 или даже через те 30, которые ВСЕМУ ЭТОМУ исполнятся уже в следующем году – из этого «не туда» выросла полноценная, крупная, плодоносящая жизненная ветвь. И всё-таки, всё-таки, всё-таки.

***

Мне когда-то страшно хотелось уехать в Венгрию и остаться там жить. (Это единственная страна, куда бы я всерьёз уехала, при всех разного уровня любовях, влюблённостях и очарованностях, адресованных иным частям света). Теперь очередной раз подтверждаю себе, что в некоторых смыслах большое слава Богу, что я этого не сделала, поскольку с Москвой у меня явно очень сильная, глубокая, упрямая и жизнеобразующая связь. Мне больше и важнее, чем «хорошо» с ней, мне с ней глубоко, сильно и важно. В мотаниях по свету, среди прочего, было выяснено именно это.
yettergjart: (летим!!!)
В шатании по разным не предназначенным тебе странам есть что-то от спора если и не с судьбой, то по крайней мере с затвердевшими (или затвердевающими, коснеющими) биографическими траекториями**. Хотя почему бы и не с судьбой, если понимать под ней логику (чем бы та ни была!) складывания этих траекторий и принудительность их власти над нами. – По собственной дурацкой, дерзкой воле, не мотивированной в общем-то ничем весомым вроде, например, работы или, скажем, родственных связей (понятно, что и то, и другое входит в логику биографических траекторий) – суёшься в страны, в человеческие миры, в которых тебя не должно было и не могло быть ни по каким раскладам. (От чтения чужих писем – разве что опубликованных – в этом тоже что-то есть: ведь ни тебе, ни о тебе здесь ничегошеньки не написано, для других писалось. А тут приходишь вдруг ты и начинаешь это не тебе адресованное пространство всем телом считывать.) Идёшь против и поперёк всех биографических траекторий, не считаясь с их руслами – и это самое главное (или одно из самого главного) в «бессмысленных путешествиях»* (с), а вовсе не получение впечатлений (и тем более знаний, которые дело большое и медленное и с наскока не даются) и т.п.

*Этот устойчивый внутренний топос восходит к незабвенному названию книги Василия Голованова «Остров, или Оправдание бессмысленных путешествий», - которое (название) стало в своё время моей формообразующей персональной классикой само по себе. Второе о том же, в той же роли (именно название как явление своего жанра, совершенно в данном случае самоценное!) – принадлежащий перу Дмитрия Бавильского оборот «Невозможность путешествий». Этими двумя ключиками – бессмысленностью да невозможностью, - нет, тремя: ещё и с оправданием – отпирала я и наши сербские странствия.

**И от протеста против эмпирически, исторически и т.п. данного "я" с его неминучестью, как без этого!
yettergjart: очень внутренняя сущность (выглядывает)
Проживание пространств – особый способ работы с бытием. = А что экзистенциальная практика (то есть – работа с самим собой), так это несомненно: ездить, перемещаться по свету стоит уже хотя бы затем (минуя «впечатления» и т.п., не говоря о «релаксации» - какая там релаксация, когда чужое вокруг, тут только держи востро ухо и глаз, - релаксация – это дома на диване за письменным столом) - чтобы выявлять собственные истинные границы, отдирать себя от пейзажей там, где мы имеем тенденцию сливаться с ними, срастаться с ними. Практика добывания себя - нерастворимого.

Чётко знаю, что, живучи в Красных Домах с того самого шестьдесят пятого незапамятного, жизнеобразующего года, я сливаюсь с пейзажем до неразличимости, образую одно большое тело с ним, поэтому любая попытка оторвать себя, особенно всерьёз и надолго, от этого праматеринского лона приводит к своего рода депривации, абстинентным ломкам. = Тем более имеет смысл себя отрывать и уводить: выработка пластичности, замена ею – ломкости и хрупкости заизвестковавшихся, кальцинировавшихся душевных костей.

Ещё: сливающийся с пейзажем, адаптированный к собственным привычкам человек не замечает, или почти, собственного тела – слишком уж тут всё приноровлено к его потребностям, привычкам, внутрь встроенным ритмам. Выдравшись из родимых обстоятельств, практически (и, как правило, с неприятным удивлением) обретаешь тело заново – во всех его тяжестях и неуклюжестях, во всех твоих запущенно-невыполненных ответственностях перед ним.

Не говоря уж о том, что работа, вовлечённость в связанные с нею обстоятельства и обязательства сама по себе делает жизнь настолько плотной, интенсивно-уютной, тесно обжитой – гнездо по точной твоей форме! – что выдираешься из этого не иначе как с внутренним сопротивлением: без этой плотной сплетённости всего – неуютно, холодно, пусто, - болтаешься в раззёвывающихся пустотах бытия, которым заботливая работа не поставляет сию же минуту надёжное заполнение (что-то вроде автоматической кормушки). (Всё-таки, чёрт, до чего я уже себя довела: только работая как можно беспросветнее, чувствую себя человеком, достигаю нужного – высокого – градуса экзистенциального напряжения, - без которого, конечно же, никак. Мне неустойчиво без этого, как без родительской поддержки – простого обнадёживающего родительского присутствия – в детстве. – Вот же, инфантильность способна спроецироваться на что угодно. Взрослый – [мнится] - максимально независим, или умеет себя таковым делать. Даже, наверно, от того способен он [по идее] быть независимым, что чувствуется ему очень-очень важным. – А взрослые вообще бывают??..)

Csak innen el, innen el*.

* «Лишь бы прочь отсюда, прочь отсюда» - цитатка из Кафки, читанного мной в венгерских переводах на очень сквозняковой заре юности и так и оставшаяся в моей голове в этой именно форме. Пусть в этой и будет.
yettergjart: (пойманный свет)
А ещё я думаю нечто очень для себя нетипичное. Нет, не в связи с собственными обстоятельствами, - с другими. Мне упорно кажется, что человек должен, обязательно должен быть счастлив (ну, это такое переживание гармоничности, полноты, цельности и ценности жизни на уровне сильного, цельного и непосредственно убедительного внутреннего чувства). Именно тогда и только тогда у него будет получаться всё остальное (а если что-то не будет получаться – это будет неважно), тогда сами вещи у него в руках будут иначе себя чувствовать.
yettergjart: (зрит)
С другой стороны, в склонности запускать дела и оставлять всё, что только можно, на последний момент, а то и на после последнего момента – тоже нет ли чего суеверного? - Вот-де, я подготовлюсь, а ОНО возьмёт и сорвётся*, или я и вовсе до НЕГО не доживу? – Поэтому запускание и т.д. – не защитная ли реакция + попытка создать себе иллюзию владения временем (хочу – использую, хочу – откладываю про запас), да заодно и иллюзию того, что впереди (вообще, в принципе) ещё сколько угодно времени и его можно транжирить и обращаться с ним как угодно?

«Прокрастинация» на самом деле – бытовая магия.

*Когда (какое бы то ни было) ОНО застигает врасплох - оно же более настоящее, вот в чём дело! даже когда мы это сами устроили. В непредсказуемом, не-вполне-владеемом - больше подлинности, а вследствие того - и силы.
yettergjart: очень внутренняя сущность (выглядывает)
Крупность жизни, крупность жизни – единственное, чего по-настоящему и по большому счёту хочется. Крупности и цельности. (И той особенной точности, которая этому сопутствует – но это всё одно, на самом деле, просто одного общего всему этому слова не подберу). А всё остальное (чего-де хочется конкретно и предметно) – не более, чем (предполагаемые) средства к достижению этого.
yettergjart: очень внутренняя сущность (выглядывает)
…ломать стереотипы – обжитые, защищающие – любые, выдёргивать из-под себя мнящиеся надёжными подпорки - падай! - заново делать себя незащищённой, дезориентированной, растерянной, как в молодости, заставлять себя осваивать, вырабатывать из собственного душевного вещества новые формы защиты и устойчивости: сколько раз выбьешь себя из прежних устойчивостей, сколько раз заставишь себя начаться – столько будешь молодой. Всякая утрата, сдирающая с тебя хоть маленький участок кожи – немного молодость: рост и открытость.
yettergjart: очень внутренняя сущность (выглядывает)
(она же, впрочем, и экзистенциальная чувственность)

Рутина полезна – именно чувство рутины, медленного, застревающего, вязкого, повторяющегося времени (а нет, так надо создать!), - потому что именно на её фоне остро чувствуются события, открытия и прорывы. Внутреннему движению – для полноценности каждой из его фаз - необходимы перепады.
yettergjart: (зрит)
…у меня вообще такое чувство, будто я не могу общаться с миром иначе, как посредством избытка: это примерно так, как если бы там, где требовалось провести одну (и, может быть, единственно нужную) тонкую линию остро заточенным простым карандашом – мазали бы толстой растрёпанной кисточкой, обмокнутой в разные, стекающие жирными каплями краски сразу. Там, где надо бы говорить или шептать, а лучше всего, пожалуй, – молчать, я миру в уши – ору. - Всякий избыток таит в себе опасность какофоничности, и мой – как раз таков.

Опять же вот работа. Это же - способ увеличения количества жизни. А чувство меры на этой почве с лёгкостью отказывает.

Запросто может быть, что моё пристрастие к избыточным действиям – это отказ смириться с неизбежностью смерти и её приближением. То, что кажется сверхразумной растратой себя, на самом деле - сверхтщательное самонакопление, торжество скупости.

Дорогу между нею и собой, всё более короткую, я обречённо надеюсь завалить охапками, грудами, кулями, комами чего бы то ни было, хотя бы написанных слов, хотя бы только прочитанных – как будто все эти вещи способны служить для неё преградой. Это способ заговорить смерти зубы, заболтать её, отвлечь её внимание, запутать ей следы.

Всё думается, будто сдержанные, лаконичные, изысканные в построении своих действий люди, осторожные и придирчиво-избирательные хотя бы в том же чтении, чётко проводящие границы – это, среди прочего, люди очень мужественные. Умеющие спокойно (по крайней мере, на уровне организации собственных действий) смотреть в глаза собственному небытию. В сдержанности и избирательности ведь есть что-то от небытия, даже – от сотрудничества с ним, от постановки его себе, в отмеренных дозах, на пользу и службу.
yettergjart: (az üvegen)
Вот кто бы, чёрт побери, знал, зачем и почему мне так стыдно и мучительно едва ли не перед каждым подряд человеком за свою дурацкую недостаточность? – притом недостаточность – вещь очень хитрая, она умеет воплощаться и в избытке (более того, в нём-то она вернее всего и воплощается. Так и подумаешь: видишь избыток – жди в основе внутреннюю тревогу, неупорядоченность, гиперкомпенсацию какую-нибудь…) А вот чтобы благородной и лаконичной, сдержанной и изысканной, точной и гармоничной достаточности – так, чтобы не с перехлёстом и не с недотягом, не задыхаясь и не захлёбываясь, а спокойно и уверенно, а чутко и так-как-надо (…как, как надо, Боже мой!?) – так нет.

Ясность, промытость внутренних стёкол. Вот бы.

Понятно, что «я» - это инструмент бытия (инструмент инструментов, так сказать), - и вот как бы его хорошо настроить, чтобы был точен и восприимчив, не дребезжал, не громыхал, не скрипел, давал бы чистую тонкую ноту?

September 2017

S M T W T F S
      1 2
3 4 56789
1011 1213 14 1516
1718 1920 21 22 23
24252627282930

Syndicate

RSS Atom

Most Popular Tags

Style Credit

Expand Cut Tags

No cut tags
Page generated Sep. 24th, 2017 05:45 pm
Powered by Dreamwidth Studios