yettergjart: (Default)
…и лишь одно меня печалит: не в любимой гостинице на проспекте Кирова поселюсь я нынче в Саратове, а в новой для себя, неведомой (зато у Художественного музея), потому что та дешевле. А я ужасно, на уровне пристрастного личного отношения, люблю это место посреди проспекта, сидя в кафе перед которым, охватываешь одним, цельным, цепким внутренним чувством и проспект, и окрестные улицы, и чуть ли не город в целом. Это оптимальная точка для разговора с городом - такая точка равновесия, милая мне по чисто динамическим причинам. Вот просто сидеть и созерцать. Саратов вообще, оказалось, такой город, которым (как органом мышления и чувства) плотно, упруго и точно думается и чувствуется. Он хорошо собирает - менее властно, более демократично, чем Петербург, но тут и сравнивать нечего, это другой жанр собирания. И, конечно, он – из тех городов, которые хорошо укладываются в одно внутреннее чувство.

Скажу ужасное: не для того в первую очередь ездит человек на разные интеллектуальные события, чтобы, скажем, узнать интересное, наловить авторов для журнала, а то и написать что-нибудь. Всё это сладко, конечно, но есть вещи и того слаще и важнее: пережить некоторые довербальные, почти (но всё-таки не только) телесные, вот те самые динамические состояния, которые потом могут становиться основой для смыслов – а могут и не становиться, и так хорошо.

Не совсем с правильной точки, но почти )
yettergjart: (Default)
Сижу и думаю о том, что работа, назначенная у меня на роль почти единственного средства полноты и интенсивности существования, им же, родимым, страстно чаемым, и идёт в ущерб. Осталась – имея неотменимые работы, не имея времени на их выполнение - без вожделенного глотка Петербурга, замышлявшегося на конец мая. Ах, конференция, да что конференция, она, конечно, тоже интенсивность жизни (и основание для очередной работы, ага), но она, в конечном счёте, только повод (ну и вообще: до интеллектуальной значительности мне всё равно не дорасти, зато полнота бытия, раскрытость чувств, напряжённость восприятия, «экстатика» - каждому доступны). Есть интенсивность поинтенсивнее: бесцельнейше походить по улицам и повидать тех, кого долго не видела. Если (определённым образом внутренне организованный) москвич не получает регулярный – затачивающий, уточняющий, расширяющий – опыт Петербурга, он скудеет. И превращается в того самого «человека второго сорта», которым я всю жизнь невротически боялась быть – и которым неизменно оказываюсь. Петербург – это такое место, куда человек (если он – та, кого я с унылым постоянством вижу в зеркале) отправляется одновременно за крупностью, силой и точностью. Он весь – вращенный человеку под кожу орган жёсткой ясности видения.

Это сильнее книг, это полнее книг, сильнее и полнее которых у меня, печального книжника, наверно, ничего быть не может.

Да и просто подышать петербургским воздухом и посмотреть на петербургский свет.

150425_Петербург.jpg
yettergjart: (копает)
И ещё: точно так же потерю равновесий и пустоту чувствуешь, если делаешь слишком лёгкое (то, что кажется слишком лёгким). Для полновесности ощущения жизни, мнится, должно быть трудно, материал должен оказывать сопротивление. В работе, а следовательно, и в жизни, мнится, есть что-то не вполне настоящее, чуть ли не какая-то подмена, если, сделав её, ты не валишься без сил, не способная уже более ни к чему.

Нет, это не трудолюбие (хотя трудозависимость – да): это потребность в полноценности, полновесности, подлинности жизни.
yettergjart: очень внутренняя сущность (выглядывает)
Публичная приватность (это когда ты среди людей, но у тебя среди них есть свой удобный кусок пространства, на который никто не посягает, и никому до тебя нет дела) иной раз заметно предпочтительнее полного и настоящего уединения, вроде бы (да и на самом деле) тождественного свободе: она в некоторых смыслах надёжнее защищает. Публичность этой приватности экранирует от бездны, от предельных смыслов, от времени и смерти, с которыми неминуемо и сразу же оказываешься один на один, едва только остаёшься наедине с собой. Публичная приватность не то что притупляет чувствительность, но направляет её в другие русла и, главное, - из вертикального – в горизонтальное. В ней человек переживает себя как менее уязвимого – для того, для чего уязвим практически каждый. И вот, как ни странно, именно в таких – безличных, анонимных местах типа, horribile dictu, МакДональдса, лучше всего думается, - в местах более индивидуальных и личных тебя слишком пронизывает луч звезды.

По идее, в такие места – типа того же МакДональдса, я имею в виду именно его, думается там прекрасно, и хожу я туда именно за этим (да, ещё Большие Креветки :-Ь) – в такие, значит, места не стоило бы ходить именно из эстетических соображений: из-за того, что они в силу своей грубости и вульгарности загрубляют чувствительность – «общую», которая лежит в основе всякого мышления и понимания и всякого конкретного чувствования, предшествуя им и определяя их. – Может быть, кстати, да: совершенно всё, что проживает человек – а уж тем более его предметная среда – формирует, воспитывает ему эту чувствительность, настраивает её, - соответственно, у ходящего в МакДональдс грубеет и тупеет восприятие как таковое, восприятие вообще. (Вполне допускаю, что это что-то очень близкое к смотрению сериалов – на которые я в себе душевных сил, славабогу, не нахожу совершенно). С другой стороны, именно в силу этой предлагаемой тупости чувств в таких местах (хронически обострённому человеку) легче – он освобождается от собственного избытка, заключаемого в скобки как несущественный.

Из каких-то похожих соображений Витгенштейн ходил в кино после своих философских семинаров (его соображения, правда, должны быть сочтены более возвышенными – он всё-таки философской работой занимался и должен был сбрасывать напряжение для того, чтобы он вообще мог её продолжать). А маленькому человеку, который не Витгенштейн, вполне хватает, и с избытком, напряжения и от проживания своих маленьких смыслов.
yettergjart: (Default)
Все события жизни (подумала вначале о литературных, ýже – о поэтических событиях и воздействиях, но оно шире, конечно) могут быть разделены на формообразующие и форморасплавляющие. Первые, понятно, кристаллизуют, загущивают, останавливают вещество бытия; вторые делают его текучим, сводят на нет привычные связи и если и не отменяют устоявшихся было границ, то сообщают им проницаемость. Первые возводят под нами фундамент, вторые его из-под нас выбивают.
yettergjart: очень внутренняя сущность (выглядывает)
(хочется набормотать её сюда – это способствует прояснению, хотя бы внутреннему – ну и набормочу)

Фотографии Хохловского переулка 1980-х в ЖЖ . Родное, острое, неповторимое. Слишком всё это невозвратимо, слишком дорого, слишком горячо. По сию минуту.

До сих пор мнится, что жизнь на той развилке завернула куда-то не туда – долго было чувство длящегося тупика, «глухих, кривых, окольных троп», - хотя потом, лет эдак через 25 или даже через те 30, которые ВСЕМУ ЭТОМУ исполнятся уже в следующем году – из этого «не туда» выросла полноценная, крупная, плодоносящая жизненная ветвь. И всё-таки, всё-таки, всё-таки.

***

Мне когда-то страшно хотелось уехать в Венгрию и остаться там жить. (Это единственная страна, куда бы я всерьёз уехала, при всех разного уровня любовях, влюблённостях и очарованностях, адресованных иным частям света). Теперь очередной раз подтверждаю себе, что в некоторых смыслах большое слава Богу, что я этого не сделала, поскольку с Москвой у меня явно очень сильная, глубокая, упрямая и жизнеобразующая связь. Мне больше и важнее, чем «хорошо» с ней, мне с ней глубоко, сильно и важно. В мотаниях по свету, среди прочего, было выяснено именно это.
yettergjart: (летим!!!)
В шатании по разным не предназначенным тебе странам есть что-то от спора если и не с судьбой, то по крайней мере с затвердевшими (или затвердевающими, коснеющими) биографическими траекториями**. Хотя почему бы и не с судьбой, если понимать под ней логику (чем бы та ни была!) складывания этих траекторий и принудительность их власти над нами. – По собственной дурацкой, дерзкой воле, не мотивированной в общем-то ничем весомым вроде, например, работы или, скажем, родственных связей (понятно, что и то, и другое входит в логику биографических траекторий) – суёшься в страны, в человеческие миры, в которых тебя не должно было и не могло быть ни по каким раскладам. (От чтения чужих писем – разве что опубликованных – в этом тоже что-то есть: ведь ни тебе, ни о тебе здесь ничегошеньки не написано, для других писалось. А тут приходишь вдруг ты и начинаешь это не тебе адресованное пространство всем телом считывать.) Идёшь против и поперёк всех биографических траекторий, не считаясь с их руслами – и это самое главное (или одно из самого главного) в «бессмысленных путешествиях»* (с), а вовсе не получение впечатлений (и тем более знаний, которые дело большое и медленное и с наскока не даются) и т.п.

*Этот устойчивый внутренний топос восходит к незабвенному названию книги Василия Голованова «Остров, или Оправдание бессмысленных путешествий», - которое (название) стало в своё время моей формообразующей персональной классикой само по себе. Второе о том же, в той же роли (именно название как явление своего жанра, совершенно в данном случае самоценное!) – принадлежащий перу Дмитрия Бавильского оборот «Невозможность путешествий». Этими двумя ключиками – бессмысленностью да невозможностью, - нет, тремя: ещё и с оправданием – отпирала я и наши сербские странствия.

**И от протеста против эмпирически, исторически и т.п. данного "я" с его неминучестью, как без этого!
yettergjart: очень внутренняя сущность (выглядывает)
Проживание пространств – особый способ работы с бытием. = А что экзистенциальная практика (то есть – работа с самим собой), так это несомненно: ездить, перемещаться по свету стоит уже хотя бы затем (минуя «впечатления» и т.п., не говоря о «релаксации» - какая там релаксация, когда чужое вокруг, тут только держи востро ухо и глаз, - релаксация – это дома на диване за письменным столом) - чтобы выявлять собственные истинные границы, отдирать себя от пейзажей там, где мы имеем тенденцию сливаться с ними, срастаться с ними. Практика добывания себя - нерастворимого.

Чётко знаю, что, живучи в Красных Домах с того самого шестьдесят пятого незапамятного, жизнеобразующего года, я сливаюсь с пейзажем до неразличимости, образую одно большое тело с ним, поэтому любая попытка оторвать себя, особенно всерьёз и надолго, от этого праматеринского лона приводит к своего рода депривации, абстинентным ломкам. = Тем более имеет смысл себя отрывать и уводить: выработка пластичности, замена ею – ломкости и хрупкости заизвестковавшихся, кальцинировавшихся душевных костей.

Ещё: сливающийся с пейзажем, адаптированный к собственным привычкам человек не замечает, или почти, собственного тела – слишком уж тут всё приноровлено к его потребностям, привычкам, внутрь встроенным ритмам. Выдравшись из родимых обстоятельств, практически (и, как правило, с неприятным удивлением) обретаешь тело заново – во всех его тяжестях и неуклюжестях, во всех твоих запущенно-невыполненных ответственностях перед ним.

Не говоря уж о том, что работа, вовлечённость в связанные с нею обстоятельства и обязательства сама по себе делает жизнь настолько плотной, интенсивно-уютной, тесно обжитой – гнездо по точной твоей форме! – что выдираешься из этого не иначе как с внутренним сопротивлением: без этой плотной сплетённости всего – неуютно, холодно, пусто, - болтаешься в раззёвывающихся пустотах бытия, которым заботливая работа не поставляет сию же минуту надёжное заполнение (что-то вроде автоматической кормушки). (Всё-таки, чёрт, до чего я уже себя довела: только работая как можно беспросветнее, чувствую себя человеком, достигаю нужного – высокого – градуса экзистенциального напряжения, - без которого, конечно же, никак. Мне неустойчиво без этого, как без родительской поддержки – простого обнадёживающего родительского присутствия – в детстве. – Вот же, инфантильность способна спроецироваться на что угодно. Взрослый – [мнится] - максимально независим, или умеет себя таковым делать. Даже, наверно, от того способен он [по идее] быть независимым, что чувствуется ему очень-очень важным. – А взрослые вообще бывают??..)

Csak innen el, innen el*.

* «Лишь бы прочь отсюда, прочь отсюда» - цитатка из Кафки, читанного мной в венгерских переводах на очень сквозняковой заре юности и так и оставшаяся в моей голове в этой именно форме. Пусть в этой и будет.
yettergjart: (пойманный свет)
А ещё я думаю нечто очень для себя нетипичное. Нет, не в связи с собственными обстоятельствами, - с другими. Мне упорно кажется, что человек должен, обязательно должен быть счастлив (ну, это такое переживание гармоничности, полноты, цельности и ценности жизни на уровне сильного, цельного и непосредственно убедительного внутреннего чувства). Именно тогда и только тогда у него будет получаться всё остальное (а если что-то не будет получаться – это будет неважно), тогда сами вещи у него в руках будут иначе себя чувствовать.
yettergjart: (зрит)
С другой стороны, в склонности запускать дела и оставлять всё, что только можно, на последний момент, а то и на после последнего момента – тоже нет ли чего суеверного? - Вот-де, я подготовлюсь, а ОНО возьмёт и сорвётся*, или я и вовсе до НЕГО не доживу? – Поэтому запускание и т.д. – не защитная ли реакция + попытка создать себе иллюзию владения временем (хочу – использую, хочу – откладываю про запас), да заодно и иллюзию того, что впереди (вообще, в принципе) ещё сколько угодно времени и его можно транжирить и обращаться с ним как угодно?

«Прокрастинация» на самом деле – бытовая магия.

*Когда (какое бы то ни было) ОНО застигает врасплох - оно же более настоящее, вот в чём дело! даже когда мы это сами устроили. В непредсказуемом, не-вполне-владеемом - больше подлинности, а вследствие того - и силы.
yettergjart: очень внутренняя сущность (выглядывает)
Крупность жизни, крупность жизни – единственное, чего по-настоящему и по большому счёту хочется. Крупности и цельности. (И той особенной точности, которая этому сопутствует – но это всё одно, на самом деле, просто одного общего всему этому слова не подберу). А всё остальное (чего-де хочется конкретно и предметно) – не более, чем (предполагаемые) средства к достижению этого.
yettergjart: очень внутренняя сущность (выглядывает)
…ломать стереотипы – обжитые, защищающие – любые, выдёргивать из-под себя мнящиеся надёжными подпорки - падай! - заново делать себя незащищённой, дезориентированной, растерянной, как в молодости, заставлять себя осваивать, вырабатывать из собственного душевного вещества новые формы защиты и устойчивости: сколько раз выбьешь себя из прежних устойчивостей, сколько раз заставишь себя начаться – столько будешь молодой. Всякая утрата, сдирающая с тебя хоть маленький участок кожи – немного молодость: рост и открытость.
yettergjart: очень внутренняя сущность (выглядывает)
(она же, впрочем, и экзистенциальная чувственность)

Рутина полезна – именно чувство рутины, медленного, застревающего, вязкого, повторяющегося времени (а нет, так надо создать!), - потому что именно на её фоне остро чувствуются события, открытия и прорывы. Внутреннему движению – для полноценности каждой из его фаз - необходимы перепады.
yettergjart: (зрит)
…у меня вообще такое чувство, будто я не могу общаться с миром иначе, как посредством избытка: это примерно так, как если бы там, где требовалось провести одну (и, может быть, единственно нужную) тонкую линию остро заточенным простым карандашом – мазали бы толстой растрёпанной кисточкой, обмокнутой в разные, стекающие жирными каплями краски сразу. Там, где надо бы говорить или шептать, а лучше всего, пожалуй, – молчать, я миру в уши – ору. - Всякий избыток таит в себе опасность какофоничности, и мой – как раз таков.

Опять же вот работа. Это же - способ увеличения количества жизни. А чувство меры на этой почве с лёгкостью отказывает.

Запросто может быть, что моё пристрастие к избыточным действиям – это отказ смириться с неизбежностью смерти и её приближением. То, что кажется сверхразумной растратой себя, на самом деле - сверхтщательное самонакопление, торжество скупости.

Дорогу между нею и собой, всё более короткую, я обречённо надеюсь завалить охапками, грудами, кулями, комами чего бы то ни было, хотя бы написанных слов, хотя бы только прочитанных – как будто все эти вещи способны служить для неё преградой. Это способ заговорить смерти зубы, заболтать её, отвлечь её внимание, запутать ей следы.

Всё думается, будто сдержанные, лаконичные, изысканные в построении своих действий люди, осторожные и придирчиво-избирательные хотя бы в том же чтении, чётко проводящие границы – это, среди прочего, люди очень мужественные. Умеющие спокойно (по крайней мере, на уровне организации собственных действий) смотреть в глаза собственному небытию. В сдержанности и избирательности ведь есть что-то от небытия, даже – от сотрудничества с ним, от постановки его себе, в отмеренных дозах, на пользу и службу.
yettergjart: (az üvegen)
Вот кто бы, чёрт побери, знал, зачем и почему мне так стыдно и мучительно едва ли не перед каждым подряд человеком за свою дурацкую недостаточность? – притом недостаточность – вещь очень хитрая, она умеет воплощаться и в избытке (более того, в нём-то она вернее всего и воплощается. Так и подумаешь: видишь избыток – жди в основе внутреннюю тревогу, неупорядоченность, гиперкомпенсацию какую-нибудь…) А вот чтобы благородной и лаконичной, сдержанной и изысканной, точной и гармоничной достаточности – так, чтобы не с перехлёстом и не с недотягом, не задыхаясь и не захлёбываясь, а спокойно и уверенно, а чутко и так-как-надо (…как, как надо, Боже мой!?) – так нет.

Ясность, промытость внутренних стёкол. Вот бы.

Понятно, что «я» - это инструмент бытия (инструмент инструментов, так сказать), - и вот как бы его хорошо настроить, чтобы был точен и восприимчив, не дребезжал, не громыхал, не скрипел, давал бы чистую тонкую ноту?

July 2017

S M T W T F S
      1
2 345 6 78
9 10 11 12 13 1415
161718 19 20 21 22
23 242526272829
3031     

Syndicate

RSS Atom

Most Popular Tags

Style Credit

Expand Cut Tags

No cut tags
Page generated Jul. 24th, 2017 12:33 am
Powered by Dreamwidth Studios