yettergjart: (Default)
А, вот ещё милая тема для невроза (невроз, как известно, вещь тематизированная): образование – жизнь, а необразованность – смерть. –Цепляясь за «образование», нагребая его себе как можно больше – цепляешься, на самом деле, за жизнь, боясь исчезновения.

При этом некоторая другая, не охваченная неврозом часть тебя – поскольку в человеке всегда найдётся много разных частей – наблюдает за этим процессом и думает о том, что всё это суета, а не суета – сосредоточиться на главных, крупных и медленных вещах жизни – существующих, знамо дело, до и помимо всякого образования, детализированных культурных артикуляций, – да и созерцать их.

На что часть, неврозом охваченная, ответствует: оно конечно, только без образования (без правильной постановки оптики) ты о наличии таких вещей просто не догадаешься – или вообще примешься созерцать что-нибудь не то – и, наконец, качественная выделка образованием твоей личности не сможет не сказаться на качестве твоего созерцания, даже если ты этого не заметишь.

(Ну и вообще, - добавит третья, совсем редко подающая голос часть, - с чего ты, голубушка, взяла, что надо бояться смерти и исчезновения, когда она – такая же часть естества, как рождение и становление, и так же предполагается ими, как выдох предполагается вдохом? Поди-ка вдохни да не выдохни!)
yettergjart: (Default)
А вот что сказала бы я себе девятнадцати-двадцатилетней (очень задыхалась тогда; хотя, оборачиваясь назад, вижу, насколько богатой смысловыми ресурсами была – оказалась – тогдашняя жизнь. Но кто мог это знать тогда.), случись у меня с ней возможность связи по прямому трансвременному проводу: смотри, этому предстоит стать твоим прошлым – твоей единственной и неисчерпаемой молодостью, твоим смысловым и экзистенциальным ресурсом. Смотри, смотри, смотри во все глаза, насасывайся бытия, запоминай: ничто не случайно, то есть – ничто не слепо, ничто не мимо.

А я смотрела – себе под ноги, внутрь себя, во все глазищи – в прошлое, в воображаемое, в несбывшееся, в невозможное, в книги о другим и далёком. Это тоже надо было, да. И всё-таки.

Сейчас как тучнейшая почва воспринимается то, что тогда казалось скудными и жёсткими временами; что мнилось жестоким воздержанием от бытия – теперь чувствуется его избытком.

Собственно, так же стоило бы относиться и к происходящему сейчас – нет, оно не кажется воздержанием от бытия, отнюдь, - во многих отношениях скорее уж избытком, - просто следует помнить, что (е.б.ж.) оно станет таким же ресурсом в будущем: поэтому надо смотреть во все глаза, насасываться, запоминать – и знать, что ничто не мимо и не слепо.
yettergjart: очень внутренняя сущность (выглядывает)
Думала: юность (дурнохарактерное негативистское отрочество, капризная, хандрючая подростковость) и старость (ворчливое угасание) – два разных, но очень друг другу родственных способа говорить миру «нет». В юности и в старости мир мешает, - он – скорее бремя (иной раз и вызов), чем партнёр по взаимодействию, соучастник (сообщник!) по диалогу, собрат по играм. Но у юности и старости есть своя правда, они обе «оптичны»: обе заостряют взгляд на нелепостях и чуждостях мира, на своей неполной принадлежности ему, на его беспросветностях и безнадёжностях, - они это лучше видят просто потому, что более «средних» детей и «средних» взрослых к этому восприимчивы. (Разве что стоит помнить, что эта правда ограничена, как и всякая другая. Но она есть.)

Это всё я подумала, застав себя за внутренним (уж конечно, старческим) ворчанием о том, что-де массово популярные ныне «путешествия» - это всего лишь превращение иных городов и стран в (яркие дорогие) игрушки, в предметы для собственной забавы и услады, в предмет гедонистического потребления (что-де, конечно, и унижает сам предмет, и потребляющему пользы не приносит).

На самом-то деле узко и глупо осуждать гедонистическое потребление, поскольку оно, притом со всей его слепотой и поверхностностью – мощный источник полноты и интенсивности жизни. Будь оно, допустим, более зрячим, более глубоким – то была бы просто совсем уже другая история. И «задач» бы своих – своих, прости Господи, функций в создании общей динамики жизни, общего её динамического неустойчивого равновесия, - оно бы не выполняло.

Не говоря уж о том, что и драгоценное «нет» миру выполняет свою незаменимую функцию. Оно работает на неполную принадлежность миру, которая в юности очень спасает от зависимости от него, всевластного и в общем-то к нам безразличного, а в старости – понятно, на что: на блаженное окончательное отпускание всего и освобождение.
yettergjart: (счастие)
Счастье - это (прежде всего, если не исключительно) модус восприятия: душевная, а вслед за тем и умственная оптика (счастье – это и некоторое состояние ума, да). - Самое странное, что у меня этот модус есть (я себя за ним застаю, так сказать, неподготовленной). - В некотором смысле способность быть счастливым (= воспринимать происходящее в этом самом модусе) - врожденная, подобно музыкальному слуху (и, подобно ему же, поддается и развитию, и пренебрежению). = К чертам этого модуса принадлежат, например, особая интенсивность (восприятия), особая его пристальность [но это еще не всё] и совсем уж неизреченное чувство гармоничности происходящего / воспринимаемого, а также, пожалуй, не менее неизреченное чувство адресованности его воспринимающему; особенной слитности воспринимающего с воспринимаемым. Их со-принадлежности друг другу.

Дурацкое счастье от самого процесса, самого факта существования – сильнее и надёжнее всего.

(Отдельный вопрос, что, чувствуя его, я не перестаю чувствовать и то, что не имею на него права. Но это уже вопрос никак не врождённой способности, а заработанного и отработанного.)
yettergjart: (зрит)
И, может быть, вся золотистая мишура и суета 31-го как раз затем хитроумной культурой и заведена, чтобы лучше можно было прочувствовать счастливое освобождение от всего этого.

Культура «оптична»: всякая её форма, независимо от таких личных и пристрастных оценок этих форм, вроде «дурацкости», «суетности», «избыточности», «наивности», «вульгарности»… - может быть приспособлена для рассматривания чего-нибудь важного.
yettergjart: (az üvegen)
Ещё из примет возраста:

«своё» делается всё менее важным как предмет внимания – «своё» как таковое, узкое, единичное, случайное. Да, оно, пожалуй, даже дороже теперь, чем в молодости (когда из многого «своего» хотелось выползти поскорей, как из чулка не по размеру, да и уползти прочь) – потому что знаешь его, единичного, преходящесть и обречённость, потому что знаешь, за что стоит быть ему благодарной, - но дорого оно, по большей части, молчаливым порядком, физиологически (что казалось чулком не по размеру – оказалось кожей, но и наоборот – что мнилось неотчуждаемым свойством натуры, слетело легко, как сухая шкурка). Говорить и думать о нём, в его самодостаточности – не хочется, не чувствуется важным. Вот как об одном из вариантов «человеческого» - совсем другое дело. «Человеческое» как таковое как раз очень интересно, его хочется подлавливать везде. «Своё», в начале жизни застилавшее весь горизонт и убедительно им притворявшееся, становится прозрачным – превращается в оптический прибор, с помощью которого рассматриваешь совсем другие вещи, куда более общие и существенные.

Весьма вероятно, что это – подготовка к будущему, всё приближающемуся расставанию с собой – не потому, думаю, что к нему надо как-то особенно готовиться, оно, небытие, нас и неготовенькими примет, оно единственное, что примет нас любыми, но просто потому, что в ответ этому что-то такое вырабатывается в составе организма. Такая работа – по самоперерастанию – кажется, происходит в человеке сама, подобно процессам созревания и взросления, которые ведь тоже некогда нас в себя вволакивали, - она не требует никаких специальных усилий, - хотя, конечно, такими усилиями всегда можно что-то усилить, чего-то не допустить, вообще, направить происходящее в некоторое желаемое русло. Но это – обживание изнутри того, что совершается само (и тут ловлю себя на том, что нельзя не быть благодарной старости: она делает за нас огромную часть работы. Она великодушна, она щедра. Была бы хоть сколько-то верующей, подумала бы: Господь, даже отбирая, даёт обеими руками, только успевай вмещать. Нет, антропоморфизма – а тем паче антропоцентризма – не хватает).

Подобно возрастной дальнозоркости, при которой трудно фокусироваться на близком – формируется нечто вроде дальнозоркости душевной: соблазно воспринимать «близкое», «своё» как исчезающе-случайное (в противовес, однако, тенденции цепляться за ускользающую жизнь, идеализировать каждую её мелочь, сентиментальничать, умиляться и впадать в эйфорию от любой ерунды, даже от увядающего, убогого, скудного - да от него как раз более всего [в нём, мнится, бытие драгоценнее, потому что его мало! И вообще, его, скудное и убогое, жалко, потому что ему труднее существовать] – вот, на душевную дальнозоркость как раз можно опереться, чтобы не сволакиваться в зависимость от таких настроений).

Иногда думается, что таким образом душа начинает пробивать загрубевшую (сковывающую?) корку жизни – вначале воспринимать её в качестве таковой, а затем и пробивать – чтобы в конце концов вырваться наружу.

А может быть, и так: вся жизнь прошла в тоске по чему-то Большому, превосходящему «своё» (в том числе – в тоске радостной, эйфоричной, полной надежд, - да, бывает и такая, и в детстве, отрочестве, юности, молодости её было очень много. Тоска – то, что вытягивает из сложившихся форм, заставляет тянуться; сама эта тяга), - просто проживалась эта тоска в разных формах. Но тем не менее всегда, от начала, это была она.

Жизнь соглашалась чувствовать себя самой собой не иначе, как в некоторой перспективе – даже если суть этой перспективы не поддавалась выговариванию словами. Важно и достаточно было (да и сейчас), чтобы она чувствовалась.

Работа расставания с миром тоже, оказывается, требует чувства такой перспективы. Даже если оно нужно исключительно в утешительных, психотерапевтических целях, - примечательно, что нужно в таких целях – именно оно.

Это что-то родственное «смыслу жизни» (хотела даже сказать, что «смысл – это встроенность в перспективу»), но это не совсем он. Это что-то более общее, чем смысл, менее сфокусированное, что-ли, - скорее, возможность его.
yettergjart: (зрит)
Поскольку на чужое (и через него) в любом случае смотришь своими глазами, то в любом же случае и высмотришь что-то нужное себе (может быть – даже важное). Причём чем более чужд предмет вынужденного внимания, тем больше шансов, что оно будет неожиданным.
yettergjart: (копает)
Нет опыта более расширяющего и вочеловечивающего – «вовсечеловечивающего», так сказать, - чем писание о том, что лично тебе совершенно безразлично. Приходится, то есть, нащупывать точки небезразличия. Таким путём понимаешь, что к тебе на самом-то деле имеет отношение всё – вопрос только в твоей личной восприимчивости: неминуемо ограниченной, конечно, но эти границы всё-таки растяжимы и проницаемы.

Слепота попадающего в нас случая хороша тем, что открывает глаза – на то, на что иначе мы бы и не взглянули.
yettergjart: (зрит)
Вдруг поняла («накрыло пониманием»), что моё «плоховидение» - тоже ещё какая часть идентичности (подобно удобно стоптанным кроссовкам, как-то так, на свой единственный лад, себе «под лапу», стоптаны и глаза), - тип защиты от мира, выстраивание между собой и им оберегающей дистанции. Поэтому если вдруг надеть на нос правильно подогнанные по нынешнему состоянию зрения очки – да, видишь, конечно, хорошо (мне всё время кажется, что в таком видении есть что-то от родниковой воды: такой же опыт чистой, прохладно-точной ясности, который несколько «ломит» непривычные к такому глаза, как ледяная вода родника ломит зубы), но чувствуешь себя неожиданно беззащитной.
yettergjart: (пойманный свет)
Потери остро затачивают нас, как карандаши (чтобы тонкую линию, значит, проводили по лицу мироздания, а не жирные неряшливые штрихи). Срезают – ну не то что лишнее (далеко не факт; скорее уж напротив – скорее то, у чего было своё трудноотменимое место в жизни, иначе не будет ни больно, ни чувствительно – иначе какая же это потеря?), - они срезают то, что может быть срезано. И остаётся то, что, предположительно – не то что неуничтожимо (уничтожимо, есть основания подозревать, всё), но уничтожимо гораздо меньше. Ядро.

Имея сильные сомнения в посмертном существовании людей, вижу как ясный факт посмертное существование вещей. Они остаются как – изменённая ими - форма той жизни, в которой присутствовали, как след солнечного пятна под закрытыми веками, как оттиск печати. Оставляют за собой устойчивую совокупность связей, инерций, особенностей тела, эмоциональных движений, привычек своего обладателя, задают эдакую телесную (в пределе – экзистенциальную) оптику – которая продолжается и долго, долго после них. (А что, Read more... )
yettergjart: (Default)
Потеря (особенно – большая, хотя наша, сравнительно с тем, что вообще возможно, просто исчезающе мала) – урок не только смерти (репетиция – очередная – расставания [удивительно: за жизнь, казалось бы, так нарепетируемся, что в конце концов это вообще уже не должно бы представлять никакой трудности, а нет ведь…], вплоть до расставания с телом: ушедшие вещи – тоже часть тела, да ещё и формирующие его принципы), но и жизни: она позволяет увидеть (и обрадоваться!), как много у тебя, оказывается, осталось. Обеднение подчёркивает твоё богатство, фокусирует внутреннее зрение на нём. Лучше потерь этого ничто не умеет делать: всё остальное гораздо менее эффективно уже хотя бы потому, что потеря – сильнее и принудительнее. Не захочешь, а прореагируешь.

Надо ли повторять ту банальность, что Read more... )
yettergjart: (заморозки)
Кстати, больше всего не хватает медленности, разреженности воздуха существования. Пока мы были в Сербии, надо было (да попробуй-ка НЕ!) жадно захватывать в себя чудом доставшуюся чужую жизнь (очень чувствую, что «чужое» и «чудо» - слова, в которых просвечивает общий корень) и захватывать себя в неё. (Если всё уж совсем будет хорошо, во что мой внутренний нытик, пессимист и алармист никогда, разумеется, вполне не верит, то предстоит ещё Рим, а там вообще только держись.) Приехали сюда – немедленно надо выполнять самой же собой жадно нахватанные обязанности (и я себя понимаю в том, что их нахватываю, я знаю, почему я это делаю, но какая разница – расплачиваться всё равно надо, сколько ни прославляй безответственность, милую и лживую вестницу бессмертия). И страшно не хватает медленного-медленного созерцания, смакования жизни как таковой, без событий (события представляются мне комками в манной каше жизни, - которые, кстати, в детстве мне нравились значительно больше каши как таковой, тем больше, чем реже попадались, - они были интенсивнее, интереснее основной массы, они были событиями - но на самом-то деле теперь понимаешь, насколько эти комки – частный случай порождающей их среды, насколько среда может обходиться и без них).

На самом деле страшно хочется просто так, без познавательных и иных целей (даже без экзистенциальных! – без прожигающего душу контакта с особо значимыми локусами собственной биографии – а вот именно просто так, просто так), медленно ходить по ясной осенней Москве (чего я не делала лет уже, примерно, миллион), смотреть на опадающие листья (осень – сама по себе гигантский оптический прибор для разглядыванья бытия!), нюхать особенный, хорошо отточенный раннеоктябрьский воздух – низачем. Просто так.
yettergjart: (зрит)
Летом даже в нашей квартире, куда как стационарной и с большими запасами медленности (вообще она похожа на большой, старый, очень кожаный и изрядно потёртый, и не очень бережно, зато плотно и разнородным уложенный чемодан – конечно, для путешествия по временам), появляется что-то временное, проходное. Что-то от небрежного бивуака, от лёгкой разборной конструкции, от пишущегося на глазах, чтобы тут же быть переписанным, черновика; от перемазанной красками палитры, но какой-то школьной, пробной, - словом, от чего-то угловато-отроческого, даже детского - и навырост. Чего-то такого, к чему смешно и преувеличенно относиться совсем всерьёз: вот-вот ведь разберут, перепишут, дальше будет что-то другое… Или как перед отъездом, когда вещи разбросаны, потому что им предстоит быть собранными в рюкзаки. Во всяком, всяком лете есть что-то предотъездное, даже если никуда не едешь.

Нет, в этом нет ничего [что при моём глубоком алармизме даже странно] катастрофического, бедственного – типа «перед разрушением» - совсем нет: не «рухнет», а именно разберут и пойдут дальше, перекомбинируют элементы, перетасуют карты лёгкого и весёлого карточного домика. Черновик и должен быть беспорядочным: чем беспорядочнее – тем плодотворнее. Порядок, разложенность по полочкам, вложенность в лунки – это не летнее.

Но такое – только летом.

Лето – думается – время для набирания определённых типов опыта: летом надо набираться лёгкости (и универсальности). Кто этого не сделал, тот упустил лето (как Большую Возможность).

Зима (и обширное российское призимье: осень и весна) вращивают нас в собственные наши обстоятельства. А лето нас из них изымает, оставляет голенькими (почти в буквальном смысле – с минимумом одежды: фильтров между миром и нами), людьми-вообще. Лето – (мучительное) испытание на способность к лёгкости и универсальности. Мучительное, если не выдерживаешь. Я, конечно, не.

Конечно же, лето – для исступления из обжитых пределов и моделей жизни, по меньшей мере – для их проблематизации, а зима с обширным предзимьем- для возвращения и заново-их-укрепления, может быть, на новых основаниях, а может быть, - на доказавших свою неоценимость старых.

Ну, или так: лето обостряет в тяжеловесном штучном интроверте хорошо обжитое чувство стыда-вины, стыдовины, виностыда за то, что ему так недостаёт универсальности и лёгкости (вещей, кстати, почему-то очень друг другу родственных) – как оптических средств (средств-состояний, таких особенных, когда весь целиком превращаешься в оптику – в способ видения) для восприятия смыслов (а хоть бы и предсмыслий), которых без этих средств просто не разглядишь – для «нелёгких» и «неуниверсальных» (= не тотально [или почти] восприимчивых) целый спектр смыслов оказывается, мнится, просто отрезан.

(Лето – специально нам, зимним людям, выделенная площадка для авантюризма и экспериментов. Ограниченное пространство для полноценного проживания иллюзий безграничности.)

(Я – человек обширного призимья, разумеется. – Есть приземистые люди, а есть призимистые. Жмутся к зиме, как к горячей печке.)
yettergjart: (az üvegen)
Организм – психосоматический, т.е. включающий душевную, эмоциональную и т.п. компоненты телесности – прекрасное оптическое средство.

Каждое из психосоматических состояний даёт нам увидеть и прочувствовать мир и самих себя с таких сторон, которые в других состояниях не видны или видны хуже.

Своим разнообразием и изменчивостью человек хоть отчасти компенсирует свою ограниченность и конечность.
yettergjart: (зрит)
это – очень трудно: воспринимать бытие «неспециализированное», бытие вообще. Гораздо удобнее оно воспринимается через фильтры – которые и ставит работа ли, иная ли какая условность. Без этих (обедняющих и сужающих) фильтров внутренний глаз даже не знает, как смотреть – не фокусируется. Жизнь плохо видна без ограничений.
yettergjart: (зрит)
В начале жизни (долгом – пожалуй, до сорока, даже позже; у меня и после сорока долго ещё было рудиментарное чувство, будто жизнь начинается – слишком привыкла воспринимать её в модусе начала) неприязнь к себе была настолько мучительной, что застилала весь окоём и едва ли не вытесняла из поля зрения всё остальное. Понятно, что сейчас она не слишком-то менее мучительна, зато она отрастила себе защитный механизм – заместительное благодарное внимание к миру, к красивому, счастливо-гармоничному в нём. В конце концов стало ясно, что она может быть просто поводом для (спасительного, освобождающего) смещения фокуса внимания: с себя – на другое (других); на то, что дело в мире не во мне – даже в моём, ближайшем мире, что я занимаю в нём исчезающе- (всё более исчезающе-) мало места.
yettergjart: (зрит)
то есть, равно мыслимы и равно необходимы вещи двух видов: те, что размыкают перед человеком горизонты – и те, что замыкают их, делая мир пусть условно, пусть иллюзорно, но обозримым и человекосообразным.
yettergjart: (летим!!!)
Странствие – детривиализация жизни, выбивание человека из обжитых очевидностей. Он просто обязано быть стрессовым, этот обновляющий опыт дезориентированности, потерянности, растерянности. И неудобства, да. – Путешествие с комфортом – почти оксюморон, оно теряет добрую половину своих функций. Комфорт «гасит» путешествие, лишает его остроты, сводит к развлекательной, то есть сугубо легковесной составляющей. Тоже, конечно, бывает нужно; главное, помнить, что это ещё не всё и уж подавно не самое главное. = Должно быть трудно и неудобно – чтобы прочувствовать происходящее. Чтобы острота этого неудобства процарапала, продрала наши защитные оболочки.

Это я к чему. Если (как не могу не оговориться) всё будет хорошо, уезжаю я на четыре дня в город Липецк за хорошим, крупным, горьким и шершавым глотком Чужого. До понедельника, дорогие мои!

September 2017

S M T W T F S
      1 2
3 4 56789
1011 1213 14 1516
1718 1920 21 22 23
24252627282930

Syndicate

RSS Atom

Most Popular Tags

Style Credit

Expand Cut Tags

No cut tags
Page generated Sep. 24th, 2017 05:44 pm
Powered by Dreamwidth Studios