yettergjart: (Default)
Вот ведь как развиваются отношения с текстами, которые приходится писать? Схема совершенно жёсткая и воспроизводящаяся с исключительной верностью. - Вначале думаешь: я этого никогда, ни за что не напишу. У меня в голове нет об этом ни одной мысли, во всём существе моём – ни одной располагающей к этому способности. – Продолжаешь тем, что чувствуешь выделенное тебе на текст количество знаков всё более недостаточным: недостижимое и мучительно-избыточное сперва, оно затем начинает тебя всё более и более теснить, начинаешь возмущаться, почему нельзя написать больше (как только это чувство появилось, можно быть уверенной: дело пошло). -Заканчиваешь же тем, что выдираешь себя из текста с сожалением, покидаешь его, как обжитый дом, который бы ещё строить и строить.

Не так же ли, вот скажите, не так же ли обстоят дела с любыми новообживаемыми ситуациями вообще?

Мир – текст, истинно вам говорю.
yettergjart: (грустно отражается)
Вовремя написанный небольшой законченный текст – таблетка от бессмыслия. По крайней мере, если не от бессмыслия как такового, то от острых симптомов его переживания - точно.

Что разрушает и выжигает человека – то же самое, глядь, его и гармонизирует, причём два этих действия не отменяют, не смягчают и не уравновешивают друг друга, но прямо друг из друга следуют и, по всей видимости, в конечном счёте являются одним и тем же.

А это картинка ради красоты, поскольку, пока голова моя в содружестве с руками изготавливает тексты, воображение, ничем не стесняемое, жадно бродит по Москве и набирается там полноты жизни – и это одно из тех мест, куда оно заглядывает особенно охотно.

Сергей Волков. Раннее утро на Чистых прудах )
yettergjart: (Default)
…пожирать мир. (Чтение – это ведь пожирание мира). Это протест против смерти и смертности – один из самых сильных и отчаянных.
yettergjart: (Default)
Вот если бы жизнь – со всем в ней пережитым, включая несбывшееся, замысленное и воображаемое – не проходила, а накапливалась где-то (предположительно, в Великом Резервуаре Бытия), - не в записях, фотографиях, воспоминаниях и т.д., это она и так делает, - а именно вот сама по себе, и можно было бы в любой её избранный момент из любого же избранного момента вернуться, и прожить его заново – и так же, и иначе (и: и от своего лица, и от другого) – вот тогда было бы… наверное, полнота жизни была бы, да. И это, честное слово, куда больше укладывается в голове, чем тот несомненный факт, что всё пережитое проваливается в безвозвратное ничто.
yettergjart: (Default)
Или – подумаешь, что это смерть так, готовя человека к себе, - задолго, загодя, чтобы не торопиться и сделать работу тщательно и качественно - постепенно отчуждает его от самого себя (милосердная – чтобы не так жаль было с собою и своим расставаться, когда придётся), накапливает себя микроскопическими дозами в его телесном и душевном составе, плавно, плавно – до критической массы. Может быть, это не только у неудачников – защищающихся самоотчуждением от мучительности собственных неудач, – но вообще у «всех» так? (Нет ничего бессодержательнее разговора обо «всех» - и тем не менее. «Все» ведь стареют, «все» ведь умирают, - наверное, что-то хоть сколько-нибудь похожее с ними происходит при этом? Если что-то людей и объединяет, так это антропологические константы [и как не быть им благодарными за их объединяющий потенциал, за наглядный материал для взаимопонимания?].

Когда-то, в первой половине жизни, думалось и чувствовалось, что всякая работа и всякое занятие вообще – это выработка и наращивание «я». (Потому-то и хотелось – в молодости особенно – впутываться во всякие занятия, предприятия, авантюры, испытывать всякие опыты – чтобы из всего этого высасывать материал для построения «я», чтобы оно было большим, весомым, устойчивым. – «Я», воображалось, - это такая жемчужина, которая намывается водами времени из всякого мимопротекающего песка вокруг исходной, «заготовочной» точки самосознания – и она-то и есть главный, а по существу и единственный продукт всякого процесса, а остальные продукты – [пренебрежимо-]побочные.) Теперь, во второй половине, хочется думать, наоборот, что всякая работа от этого «я» освобождает, развеивает его в пространстве, снимает его каждый раз с человека тоненькой-тоненькой стружечкой, пока до ядра не доберётся. (Так, соответственно, теперь и опыт-то, подумаешь, не нужен? зачем опыт – с его наработкой материала для «я», если его уже и размещать негде?) А как только доберётся – рррраз! – и всё.

Может быть, культивировать и наращивать это самое «я» следует только затем, чтобы потом как следует (так и хочется сказать – с удовольствием) от него отказаться.

(Получается простой ответ на вопрос, «зачем» жить: вначале – затем, чтобы стать собой, потом – затем, чтобы собой быть перестать. [Впрочем, тут слишком уж бросается в глаза и непрояснённость собственного смысла этого самого «я» (если оно – не только мячик, который две половины жизни перебрасывают друг другу), и явная его – при таком выстраивании ситуации - инструментальность. То есть, непрояснённым остаётся и вопрос, для чего им вообще перебрасываться-то, для чего его, обречённое, отращивать.])

Но может быть и то, что у тех, у кого хорошо (осмысленно, плодотворно, красиво, гармонично…) получается быть собой, всё совсем – или хоть в какой-то степени - иначе.
yettergjart: (Default)
Теперь я понимаю человеческую страсть к повторению. Оно утешает в необратимости времени (огромные пласты культуры созданы, кажется, внутренним движением протеста против этой необратимости!), даёт иллюзию, что жизнь проходит не навсегда или не совсем навсегда, не вполне; что раз утраченное можно прожить ещё раз, хотя бы в какой-то форме. В некотором пределе – иллюзию власти над временем: когда захочу, тогда утраченное снова и проживу. = А вот фиг вам.
yettergjart: (Default)
А ещё иногда хочется нарочно вернуться в те места, где случилось быть несчастливой, - и перепрожить их, перечитать, переписать, перетолковать, набить поверх текста несчастья, впитавшегося в их поверхность, - если уж его, старого, не выскрести, - новый, желательно – дерзко и размашисто счастливый. Сделать себе новый опыт вот именно из того же материала: пусть посопротивляется, - чем сильнее будет сопротивляться, тем важнее.

Как ничуть не странно, потребность в счастьи – в остроте, наполненности и яркости жизни, да ещё чтобы с эйфорическим компонентом (вполне допускаю – в некоторой её преувеличенности, сравнительно с «нормальным», - ну и пусть) – только сильней с приближением к концу жизни, с сокращением предстоящего для проживания времени. Тем драгоценнее оно делается: хочется ничего не растерять. Не смиряться, к чему, казалось бы, призывает убывание сил, затвердевание границ и сопутствующее им (если оно вдруг есть) благоразумие, - напротив того: именно бросать вызов. Дерзить. Противоречить. Сопротивляться.

В расставании с миром – которое, как большая фаза, по моему чувству, уже вполне идёт в мои сорок семь и не вчера началось, - медленно, но идёт, - постепенно, хотя тоже не очень заметно, ускоряясь, - есть, оказывается, много внутреннего надрыва, пафоса, преувеличений. Эдакая внутренняя театральность разворачивается с пышными декорациями, с тяжёлым занавесом, с липкой позолотой на завитушках, с рыдающим в яме оркестром.
yettergjart: (az üvegen)
Плохо укладывается в голове, что уже февраль – с его хрупко-сиреневым, ломко-хрустящим, прозрачным и тающим именем, именем-льдинкой, что 2013-й уже совсем не нов, уже утратил жёсткость, необношенность, громоздкость, с какою топырился перед нашим взором, диковатый и грубоватый, всего какой-то месяц назад. Сколько ни живи, кажется, никогда не перестанет быть обескураживающе-странной такая простая вроде бы вещь, как движение времени – и возвращение времён года, верное, вернее не бывает. Когда ничего не делаешь для того, чтобы ОНО менялось, – а оно меняется; когда и не зовёшь, и не ждёшь - а оно возвращается. (На самом деле, мне очень хорошо в глубине зимы, в самой сердцевине декабря, когда длиннее всего тёмная часть суток – там так глубоко и надёжно, что, кажется, и время не идёт, - можно иметь небольшой опыт – ну вечности не вечности [для вечности распахнутость нужна], но вневременья.) Что сам воздух времени меняется уже в процессе того, что им постоянно дышишь – и что его никогда всего не выдышать.

Вообще, думается о том, что времена года своим циклическим возвращением (да ещё – во всей подробности терпеливо возвращающихся состояний) в значительной степени смягчают линейное движение времени – настолько, что иной раз будто отменяют его. Благодаря ему, ему одному – опять-таки, ничего специального для этого делать не надо! - можно в точности, буквально нетронутыми, пережить какие-нибудь моменты из зимы, скажем, 1971 года – из раннего, как хмурое утро, детства, переполненного латентным будущим – и зачерпнуть этого будущего оттуда.
yettergjart: (зрит)
Подумалось на ходу: мир – конструктор, из элементов которого человек собирает самого себя.

… и вся моя идиотская хроническая разбросанность, причинившая – и по сию минуту неизбывно причиняющая - мне столько бед и вины, - от (не менее идиотского, но коренного и сильного, противоположного всякому смирению) желания впихнуть в себя весь мир, пожирать его кусками, овладевать им, делать частью себя, увеличиваться, беспредельно раздуваясь, за его счёт, - хронический вопиющий протест против человеческой ограниченности, конечности и смертности. Оно и понятно, что так и лопнуть недолго. Но интригует и «заводит» именно эта постоянно присутствующая возможность «лопнуть», сорваться, сорвать все затеянные обязанности, всё погубить.

Наверно, человек стареет (и) тогда, когда вот это стремление овладевать всем миром оставляет его – или, по крайней мере, делается слабее. (Ну, тогда я, наверно, ещё НЕ.)
yettergjart: (Default)
Идучи по позднеянварской улице, уже наливающейся не просто февральским (а февральский свет – особенный!), но совершенно весенним светом, думала о том, что слаще (полнее, крупнее) созерцательного и самоценного смакования бытия нет ничего – ну просто вот прямо вообще ничего. Ловлю себя на том, что по отношению к простому (а тем более – внимательному, принимающему, впитывающему) присутствию в мире всё остальное чувствуется попросту избыточным: может, конечно, быть, но спокойно можно БЕЗ. – Мы в мире затем, чтобы быть - и это сию минуту кажется мне исчерпывающим ответом на (сам по себе избыточный) вопрос о смысле жизни.

Это – просто быть – не то что не мало, а, напротив, так необозримо, неохватно много, что всё остальное по сравнению с этим – исчезающе малые частности.

И всё, что мы тут делаем – это просто формы присутствия. В каком-то смысле они совершенно равноценны.

Очень хочется жить долго, долго – при ясном понимании того, что это маловероятно, при ясном понимании и того, что сколько ни проживи – всё будет мало, - и всё будет огромно. Просто уже потому, что сам факт жизни – для живущего – огромен.
yettergjart: (Default)
Больницы – это такие места, где бытие (с его суетой, самообманами, отвлечениями) истончается, и проступает «нашей жизни скудная основа» - грубая, жёсткая, непосредственно граничащая со смертью, очень ей родственная, из одного материала с нею сделанная и в конце концов переходящая в неё. (Родство жизни и смерти – не противоположность, не противостояние, а именно родство – в таких местах видишь, чувствуешь и понимаешь, как, пожалуй, нигде.) Больницы и поликлиники воспринимаются мной скорее как зоны перехода ТУДА, чем как форпосты (обречённой, но всё-таки) борьбы со смертью, чем как укреплённые границы жизни. Упорно чувствуется, что позиции жизни там слабее всего.

В посещении больниц, особенно в качестве пациента, есть что-то очень январское: январь и сам таков, слой жизни в нём тонок и неуверен, а бетонный пол скудной основы, который (которую) сколько ни грей – не согреешь, - вот он, всегда пожалуйста. Это (да и январь!) – упражнение человека в скудости. Нет, в двух коренных, родственных вещах: скудости и ясности. Сёстры скудость и ясность, одинаковы ваши приметы.

После выхода из больничных ворот вся Москва (вне-больничная, помимо-больничная) кажется драгоценным подарком, переживается как особенно богато-подробная. Больницы (мнится) – зоны безразличия мира к тебе (если не беспощадности, - что в общем-то одно и то же), а за их границами, мнится далее, бытие чрезвычайно участливо, заботливо и личностно. Особенно Ленинский проспект, он же весь личностный, он весь – моя биография в кирпиче и умозрение в красках.

(А больницы – места лиминальные, они нужны для постепенного выведения человека за пределы бытия. Само пребывание в них, пусть даже не стационарное – несомненно относится к обрядам перехода. Тут-то личностное и отступает. Проступает общечеловеческое.

Ещё думала о том, что больницы и родственные им учреждения типа поликлиник и должны быть неуютными, прогорклыми и страшными – это честно, только это и честно, поскольку они – переходная, буферная, лиминальная зона между жизнью и смертью, бытием и небытием – а это не может быть ни комфортно, ни утешительно – это может быть только неудобно и страшно. В общем, больницы – это наше memento mori. А то, что там случается ещё и лечиться – продукт, по существу, побочный.)
yettergjart: (зрит)
Неправда, что в старости невозможно ничего начать: да только и делаешь, что начинаешь (в том числе совершенно безответственно: ну, видимо, безответственность принадлежит к существу человека, раз воспроизводится сама собой, и об ответственности себе приходится постоянно, настойчиво и не слишком эффективно напоминать). Старость, как это ни удивительно, полна внутренних ростков и даже, о чудо, внутренних перспектив (надо, наверно, уж совсем выжить из собственного потенциала, чтобы упереться совершенно в тупик; думается, немногие до этого доживают). Беда единственно в том (скорее, в сознании того), что не остаётся времени продолжить начатое.

Значит – останемся с чистым началом.
yettergjart: (az üvegen)
Ещё из примет возраста:

«своё» делается всё менее важным как предмет внимания – «своё» как таковое, узкое, единичное, случайное. Да, оно, пожалуй, даже дороже теперь, чем в молодости (когда из многого «своего» хотелось выползти поскорей, как из чулка не по размеру, да и уползти прочь) – потому что знаешь его, единичного, преходящесть и обречённость, потому что знаешь, за что стоит быть ему благодарной, - но дорого оно, по большей части, молчаливым порядком, физиологически (что казалось чулком не по размеру – оказалось кожей, но и наоборот – что мнилось неотчуждаемым свойством натуры, слетело легко, как сухая шкурка). Говорить и думать о нём, в его самодостаточности – не хочется, не чувствуется важным. Вот как об одном из вариантов «человеческого» - совсем другое дело. «Человеческое» как таковое как раз очень интересно, его хочется подлавливать везде. «Своё», в начале жизни застилавшее весь горизонт и убедительно им притворявшееся, становится прозрачным – превращается в оптический прибор, с помощью которого рассматриваешь совсем другие вещи, куда более общие и существенные.

Весьма вероятно, что это – подготовка к будущему, всё приближающемуся расставанию с собой – не потому, думаю, что к нему надо как-то особенно готовиться, оно, небытие, нас и неготовенькими примет, оно единственное, что примет нас любыми, но просто потому, что в ответ этому что-то такое вырабатывается в составе организма. Такая работа – по самоперерастанию – кажется, происходит в человеке сама, подобно процессам созревания и взросления, которые ведь тоже некогда нас в себя вволакивали, - она не требует никаких специальных усилий, - хотя, конечно, такими усилиями всегда можно что-то усилить, чего-то не допустить, вообще, направить происходящее в некоторое желаемое русло. Но это – обживание изнутри того, что совершается само (и тут ловлю себя на том, что нельзя не быть благодарной старости: она делает за нас огромную часть работы. Она великодушна, она щедра. Была бы хоть сколько-то верующей, подумала бы: Господь, даже отбирая, даёт обеими руками, только успевай вмещать. Нет, антропоморфизма – а тем паче антропоцентризма – не хватает).

Подобно возрастной дальнозоркости, при которой трудно фокусироваться на близком – формируется нечто вроде дальнозоркости душевной: соблазно воспринимать «близкое», «своё» как исчезающе-случайное (в противовес, однако, тенденции цепляться за ускользающую жизнь, идеализировать каждую её мелочь, сентиментальничать, умиляться и впадать в эйфорию от любой ерунды, даже от увядающего, убогого, скудного - да от него как раз более всего [в нём, мнится, бытие драгоценнее, потому что его мало! И вообще, его, скудное и убогое, жалко, потому что ему труднее существовать] – вот, на душевную дальнозоркость как раз можно опереться, чтобы не сволакиваться в зависимость от таких настроений).

Иногда думается, что таким образом душа начинает пробивать загрубевшую (сковывающую?) корку жизни – вначале воспринимать её в качестве таковой, а затем и пробивать – чтобы в конце концов вырваться наружу.

А может быть, и так: вся жизнь прошла в тоске по чему-то Большому, превосходящему «своё» (в том числе – в тоске радостной, эйфоричной, полной надежд, - да, бывает и такая, и в детстве, отрочестве, юности, молодости её было очень много. Тоска – то, что вытягивает из сложившихся форм, заставляет тянуться; сама эта тяга), - просто проживалась эта тоска в разных формах. Но тем не менее всегда, от начала, это была она.

Жизнь соглашалась чувствовать себя самой собой не иначе, как в некоторой перспективе – даже если суть этой перспективы не поддавалась выговариванию словами. Важно и достаточно было (да и сейчас), чтобы она чувствовалась.

Работа расставания с миром тоже, оказывается, требует чувства такой перспективы. Даже если оно нужно исключительно в утешительных, психотерапевтических целях, - примечательно, что нужно в таких целях – именно оно.

Это что-то родственное «смыслу жизни» (хотела даже сказать, что «смысл – это встроенность в перспективу»), но это не совсем он. Это что-то более общее, чем смысл, менее сфокусированное, что-ли, - скорее, возможность его.
yettergjart: (заморозки)
Кроме всего прочего, подозреваю, что юность – понятая как состояние становления и незащищённости; такое состояние, когда едва освоишь очередную форму существования - наступает новая, – зыбкость почвы под ногами, – вот такая юность не кончается вообще никогда, даже когда принимает вид старения, - а человек, в свою очередь, начинается всегда, даже когда кончается. Не говоря уж о том, что в старении именно этого и много: становления (в новых, прежде не освоенных формах – а то, что они – формы разрушения – это всего лишь частность: всё равно их надо обживать и осваивать) и, уж конечно, незащищённости. Человек – существо, юное по определению.
yettergjart: очень внутренняя сущность (выглядывает)
Поздно хотеть быть похожей на кого-то ещё (до сих пор ведь раздирает это желание: выселиться из себя, угловатой и нескладной, тёмной и тесной, - вселиться в более совершенные / интенсивные / осмысленные / ясные / гармоничные / подставь что угодно под настроение - формы существования. Времени («экзистенциального») остаётся только на то, чтобы быть самой собой. Чтобы изжить эту самое себя до дыр, в дым, до крайних-крайних последствий.

Да и то не очень много.
yettergjart: (плоды трудофф)
Вообще, одна из самых сладких вещей в жизни, один из несомненных и сильнейших источников счастья – то, что жизнь не замыкается сама на себе, что, сидя внутри одного какого-то её варианта, можно воображать себе (любые) другие (и в этом смысле она голографична: в малейшем сколке её присутствует она вся), что (распирающая, неразумная, да!) избыточность принадлежит к её существу – как-то компенсируя конечность; что она текуча, насквозь прозрачна, сквозяща, неокончательна (да, это же и губительно. Но не будь этого, не было бы так захватывающе и сладко), что возможное всегда будет больше данного, что мы хоть и ловим её, но никогда не поймаем.
yettergjart: (Default)

Посмотреть на Яндекс.Фотках

Меня никогда не оставляло чувство, что в пражской интенсивности (отчего ей и идёт так осень, особенно поздняя - октябрь, ноябрь) есть что-то существенным образом грустное, тревожное, надрывное (а в этом, в свою очередь, - большая правда человеческого существования. В Риме такого, кажется, нет – или это там не главное, - там, под всеми, в том числе хаотичными и избыточными, движениями («В дождь Рим сходит с ума», - прокомментировал забитые римские дороги таксист, везший нас через город под ливнем), в них во всех, есть спокойствие и гармония, - которые, в свою очередь, выражают правду ещё более глубокую и важную, чем мятущееся и сиюминутное человеческое существование – правду бытия вообще, - в которой человеку место есть, но он там не очень главный). А вот пражская драматическая, экзальтированная театральность очень хорошо ложится на суетность нашего повседневного сознания, на его потребность одновременно и в чём-то крупном, и в собственной значимости – мнится, будто весь город заламывает руки по поводу тебя, да ещё делает это «красиво» = как торт с кремом. Это – такие декорации, в которых человек чувствует себя (маленького, конечного) значительным и немного на подмостках.
yettergjart: (Default)
Вообще жаль, что исчерпан наш римский проект – насколько такие вещи вообще могут быть исчерпанными, - жаль этого пласта жизни с его осуществившимися и не осуществившимися (последние – из навоображавшихся на эти недели - в меньшинстве, но всё-таки) возможностями, - нормальная тоска от конца чего бы то ни было (и связанного с этим очередного варианта самой себя), напоминающая о конечности и краткости всего вообще, - нормальный синдром конца, типовая ломка, которой надо просто дать пройти, отработав свою полную программу. В Рим хочется возвращаться, с ним, как с собеседником и с соратником по бытию, хочется жить.

«Не хочу уезжать» - это же эвфемизм вечного, неотменимого и коренного, стоящего за всеми «не хочу» и за всеми «боюсь» «Не хочу умирать» (оно, это коренное, изобретает себе разнообразие имён, чтобы спастись таким образом, хоть частично, от своей принципиальной невыговариваемости). Но в первом случае, в точности как во втором, никогда нельзя знать уверенно, во что именно мы уезжаем, какая нам разлука предстоит.
yettergjart: (грустно отражается)
Неудачи и непопадания, несоответствия, вина и неуклюжесть – тоже вещи ритуальные, не правда ли? – то есть, обладающие повторяемостью и регулярно вводящие в определённый порядок существования, призванные поддерживать определённое само- и мировосприятие. = Видимо, самоощущение никуда не годного человека и хронического неудачника не просто зачем-то мне нужно, а обладает прямо-таки соблазнительной притягательностью, раз я с таким упорством воспроизвожу ситуации, которые его создают. Даже догадываюсь, зачем: для чувства неполной принадлежности миру, свободы от него, чтобы он ловил меня, но не поймал. Видимо, нужно, чтобы из жизни был вынут держащий её, собирающий её стержень – чтобы не сковывал меня этот стержень, чтобы оставалось пространство для неожиданностей и импровизаций.

Скорее всего, это – подростковое, межеумочное чувство, соответствующее (в некоторой умозрительной «норме») тому возрастному и экзистенциальному состоянию, когда человек уже выпутался в заметной степени из связей и обязанностей детства, а новыми ещё не оброс (вот замечательный шанс к тому, чтобы взглянуть на большинство связей извне и если не понять, то хотя бы почувствовать их условную природу – и научиться не абсолютизировать условности). Потом «средний» человек, конечно, благополучно обрастает всем комплексом взрослых обязанностей и связей (и в норме он, наверно, должен ему нравиться, да?). А некоторые, в силу, вероятно, того, что обозначается осуждающим словом «инфантилизм», предпочитают предпочитать межеумочность и неприкаянность, вечное детство, вечный взгляд извне и непринадлежность. (Может быть, так, мнится, нас не поймает и сама смерть? По крайней мере, её главная представительница на территории жизни – старость? – Поймают, конечно, и та и другая, - но как сладка иллюзия, что мы не даёмся им в лапы, что у нас ещё чёртова прорва времени впереди.)

Безответственность (а социуму, конечно, нужна ответственность – в идеале, полная, предельная, чтобы человек работал на него, перекачивал в него свой потенциал) – это оставление «люфта» между собой и миром, - тех прорех, в которые, предположительно, входит бесконечность. А что-то от неё, вечно вожделеемой, есть во всём неизмеряемом, неотмеряемом, неисчисляемом, неконтролируемом… - Это – зоны бесконечности в мире конечного и ограниченного. И когда мы позволяем себе быть неорганизованными и безответственными – мы осёдлываем бесконечность, овладеваем неовладеваемым. Потом, конечно, она нас всё равно сбросит, - но хоть поскачем немножко.

Вообще, человеку необходимы для полноты жизни, для преодоления той самой ограниченности (да, она не преодолима как принцип, - но преодолима как каждый отдельный случай, как каждая конкретная конфигурация границ) – те или иные избегающие, увиливающие стратегии. – Это, в конце концов, очеловечивает. Ибо человек, помимо прочего, по одному из «определений», - ещё и то, что не укладывается в рамки.
yettergjart: (зрит)
Возможность же всё это наблюдать,
К осеннему прислушиваясь свисту,
Единственная, в общем, благодать,
Доступная в деревне атеисту.

И.А.Б.


В молодости чуть ли не всё подряд (а может быть, и вправду всё) чувствовалось как повод к самой себе, как источник материала и основание для самой себя, как стимул к собственному началу.

Но тогда у меня, по крайней мере, было время – Большое Время жизни – впереди для того, чтобы извлечь отовсюду эту повсеместно прорастающую жизнь, освоить её.

А теперь что делать? Воспринимать каждую вещь как повод заканчиваться? как стимул к тому, чтобы подводить итоги? Но я этого не умею.

Человек не умеет заканчиваться. Человек – принципиально, по определению открытая структура, открытость и незавершённость – незавершаемость? – входят, кажется, в число его основоположений. Собственно, начинаться он тоже не очень умеет, - но начало само подхватывает, и ведёт, и тащит. Все формы поведения в нём, до тебя тысячи раз испробованные, всё равно изобретаешь на ходу – когда этот ход уже есть. – Скорее всего, так же поступает и окончание‚ сворачивание: ведёт тебя, слепую, по своим дорогам, а на ходу ты прозреваешь и учишься – снова учишься, прежняя оптика наверняка не годится – видеть всё, что тебе показывают. Застаёшь себя за новыми состояниями – и обживаешься в них. Или, что тоже важно, учишься выстраивать между собой и ими дистанцию. Ведь не сводишься же никогда, целиком и без остатка, ни к росту, ни к убыванию, ни к одному из своих состояний. (Может быть, теперь придётся делать основную ставку как раз на те запасы себя, которые не сводятся ни к одному из состояний: на неуничтожимое или хотя бы на долговременное в себе.)

(Ну, ну, говорю я себе, восприми же ты начало старости – как чудо, которое ничуть не менее чудесно, чем начало юности. Как открытие. Как дар. Как шанс, в конце концов, - даже как совокупность шансов. - Кто, в конце концов, сказал, что чудо – это исключительно то, что нам приятно и радостно? Кто отменял травматичность чуда? – поскольку оно на то и чудо, что – наперекор всем (мнимым) законам и сложившимся ожиданиям. Кто сказал, что чудо не должно переворачивать человека, перетряхивать его до основания? Да уж если оно что и «должно» - то наверняка именно это.)

Жизнь – вообще то, что изобретается на ходу. В какой мере она изобретается, импровизируется, в какой она на свой страх и риск, наощупь и вслепую – в такой она и жизнь. Пока импровизируем, изобретаем и ошибаемся – живы. О том, что молоды (молодость – вообще сплошное изобретение, импровизация и ошибка) – уж и не говорю.

То есть, молодость и старость не отменяют друг друга. Они просто вступают в сложное взаимодействие. Стареющий человек получает великолепную возможность это наблюдать.
yettergjart: (копает)
Не работать – то есть типа отдыхать – не даёт тревога, поднимающаяся мгновенно, как только задумаешь себя отвлечь от чего-то, принятого за «обязательное». Работа очень примиряет вообще с самой собой, с пустопорожностью собственного существования, с его неминуемой конечностью. Понятно же, что в этом цеплянии за работу (отредактировала два длиннючих текста, башка как барабан, пойти бы уже читать – для разращивания в себе общечеловеческого начала [не, «просто так» - никак] - что-нибудь художественное… - нет ведь, слишком неспокойно, дай-ка, думаю, напишу хоть что-нибудь – из «обязательного») слишком много коренного и хтонического, чтобы от этого можно было просто так отмахнуться. И страх пустоты, да (мало ли ЧТО в эту пустоту войдёт!), и пра-страх, первоисточник всех страхов – страх небытия.

(Надо ли уточнять, что и многочтение – тоже не столько, может быть, от недообразованности [которая всё равно непоправима на 48-м году, и надо бы уже спокойно это принять], тем более не от «потребности в знаниях» [разве «знания» самоценны? а для чего они?], - и та жажда жизни, не понятийной, не образной даже, а простой витальной жизни, которая за этим многочтением явным образом стоит – тоже от страха небытия: забить, забить ему глотку текстами, не оставить ему места, вытеснить его…)

А всего-то ведь и надо бы для полной гармоничности, что – доверять небытию и принимать его.

Это принятие и доверие, думается мне теперь, входит необходимейшим компонентом в состав и силы, и свободы.

Просто, наверно, это - самое трудное.
yettergjart: (зрит)
Думала о том, что страх перед пропаданием времени «впустую», близкое к невротическому – от того, что упорное до навязчивости – стремление непременно использовать каждую (в пределе) крупицу бытия плодотворно и осмысленно – не что иное, как (не слишком даже маскирующийся) страх небытия, страх смерти. Как всякий страх, он порождает суету, слепоту, недоверие, избыток защитных реакций. – Отчего бы, в конце концов, не доверять жизни, про(ис)ходящей так, как ей это органично и свойственно, зачем её непременно формировать, волочь её, бедную, под пресс, выжимающий из неё масло смысла (а всё остальное уж не выплёвывающий ли, как жмых?) Отчего бы, наконец, не перестать уже бояться и смерти, и небытия? (по крайней мере, если это настолько тиранит жизнь, что не даёт ей быть самой собой и отказывает ей в этом праве? Страх как бы призван защищать жизнь, затем и заведён, как защитная реакция. Но чтобы защитная реакция удавливала защищаемое?)

Более того, сильно подозреваю, что острое (до, тоже, некоторой надрывности) чувство (драго)ценности жизни питается от того же самого тёмного корня и соединено с ним прямым – и даже не очень длинным – стеблем.
yettergjart: (az üvegen)
Организм – психосоматический, т.е. включающий душевную, эмоциональную и т.п. компоненты телесности – прекрасное оптическое средство.

Каждое из психосоматических состояний даёт нам увидеть и прочувствовать мир и самих себя с таких сторон, которые в других состояниях не видны или видны хуже.

Своим разнообразием и изменчивостью человек хоть отчасти компенсирует свою ограниченность и конечность.
yettergjart: (пойманный свет)
Весна и раннее лето – ежегодная инъекция бессмертия под кожу. (Оттого и мучительно так иной раз: не можем вместить.)

Мы ходим (движемся в холодной, прозрачной воде весны и раннего лета), переполненные бессмертием. Светимся им изнутри.

В это время, может быть, особенно видно, что жизнь – ежедневный, обыденный опыт бессмертия. Ощупывание его доступными нам способами. Может быть, и сама смерть (которая вообще-то – форма разговора жизни с самой собой; у неживого нет и смерти, она ему не нужна) – всего лишь форма бессмертия: такая особенная, чтобы мы лучше его почувствовали.
yettergjart: (tea)
Чтение книги – форма записи собственной жизни.

Будучи прочитанной, книга (притом неминуемо – и независимо от своего содержания) превращается из текста-вообще, из текста-о-другом – в интимную записную книгу читателя, из записи чужого опыта – в фиксацию нашего. Перебирание прочитанных книг, таким образом, оборачивается взаимодействием с собственной смертностью: не без замирания и жути трогаешь сброшенные, ороговевшие частицы самой себя.
yettergjart: (Default)
А на самом-то деле всё до непролазности банально. Компьютерный вирус, прямо у нас из-под носа утаскивающий в небытие файлы с ещё тёплыми, не успевшими закостенеть мыслями, - не более и не новее, чем очередное напоминание нам о хрупкости, обречённости и ненадёжности всего сущего, а заодно и о том, что если мы хотим вообще что-то сделать (типа, хотя бы, дописать то-то и то-то) – это надо делать быстро, потому что в любой момент сама возможность этого может исчезнуть. Компьютер с его невообразимыми гуманитарному уму хворями тут если чем и нов, то разве тем, что обостряет это обстоятельство и делает его более наглядным.
yettergjart: (Default)
Глубокая неясность (и высоковероятная неблагоприятность) перспектив побуждает и учит жадно жить в настоящем (ну да, без истеричности [хотя, слава Богу, только внутренней] такая жадность и ей сопутствующая благодарность-за-всё не обходится).

Кажется глупым и неблагодарным выжигать своё невосстановимое настоящее тревогами о будущем, которое всё равно нас так или иначе сожрёт, независимо от того, тревожимся мы о нём или нет.

Пусть же хотя бы в настоящем, когда то или иное ЭТО не сию минуту прямо происходит – будет островок свободы.
yettergjart: (цветные - вверх)
Может быть, эскизное, черновиковое отношение к жизни – наброском, не вполне всерьёз – и есть самое честное отношение к ней: слишком она эфемерна. Серьёзность и тяжеловесность ей, так и кажется, несоразмерны.
yettergjart: (Default)
Весна, протяжность дорог. Протяжность их в самом воздухе, в структуре каждого вдоха, даже если никуда не идёшь и не едешь: внутренняя, встроенная, вращенная.

Лучшее, что можно сделать с этой весной – это Read more... )
yettergjart: (копает)
...а на самом-то деле всякая деятельность - всего лишь (обречённое) сопротивление небытию.
yettergjart: (зрит)
...а мы ведь и в самом деле живём вечно. Просто это вдруг однажды кончается.
yettergjart: (летим!!!)
(в данном случае вот этого)

Да, знаю, что много набранного и недоделанного (хроническое такое состояние недоделанности – открытости во все стороны), что в разъезжании по (якобы) служебным надобностям за собственные деньги есть, скорее всего, очень много от недомыслия и легкомыслия (легкомыслие ценю как одну из величайших добродетелей, если что). Но рассуждаю я так: пока есть ресурсы любых порядков – время, деньги, силы – надо ездить, надо пользоваться любой возможностью загрузки в себя мира, перегонки его из внешнего во внутреннее. В любой момент можно остаться без любого из названных и неназванных ресурсов, а также без всех сразу – а запас внутреннего будет уже набран, будет чем жить. В конце концов, если есть хоть малейшая надежда на то, что душа бессмертна (совсем в это не верю, но отчего бы не допустить в порядке мысленного эксперимента?), - то именно это: память о прожитом, увиденном и прочувствованном – то единственное, что мы можем «туда» забрать (при, опять же, вполне достойном допущения условии, что «там» души хоть какое-то время помнят свои земные опыты). Забрать – только внутреннее. Так не это ли единственное, чем стоит изо всех сил запасаться!?
yettergjart: очень внутренняя сущность (выглядывает)
В рамках нормальной предотъездной меланхолии думается почему-то о глобальных вещах, типа того, что-де пора бы и привыкнуть к тому, что всякая жизнь, в сущности, поражение.

А ещё у меня на компутере грохнулся диск D, погребший под своими обломками все фотографии Большого Сентября-2011: Прага, Париж, Дрезден, Нюрнберг, Венеция и т.п. По счастью, большая их часть – кроме обратной дороги – сохранилась на путевом ноутбуке и по возвращении будет немедленно загружена всюду-куда-только-можно (я же, по хронической неторопливости, успела отправить на Фэйсбук только небольшую часть, снимали-то мы от души) – но всё равно как-то неуютно. И надо же было грохнуться самому ценному.

Ну и ладно, а зато я буду ехать долго-долго, сутки с лишним, в прекрасном обществе «Полонианы» Асара Эппеля и «Собеседников на пиру» Томаса Венцловы (огромный сборник Рыжего умудрился как-то стремительно прочитаться). И если кто-нибудь, включая меня самое, сообщит мне в свете этого, что счастья в жизни нет, - то я прямо даже не знаю, что и сказать в ответ на такую беспросветную слепоту и дремучее заблуждение. Счастья незаслуженно, незаслуживаемо много: больше тысячи страниц.
yettergjart: (Default)
Вдруг подумала, что стремление к самоутверждению – любое, к любому – прямое следствие страха (и сопротивления) смерти.

Соответственно, отказ от самоутверждения – следствие принятия смерти (свободы от неё? или хотя бы от страха перед ней?), в некотором смысле смерть заживо. Введение в свою жизнь гомеопатических доз смерти.
yettergjart: (ничего нет)
Чем ближе к старости - чем глубже в старость! - (М.И.Ц. архетипическая, в молодости прочитанная, писала когда-то, да так с тех самых пор внутри себя и цитирую - что "старость начинается прямо от молодости, как небо от земли. Моё небо началось давно. Начало этого неба я чувствовала уже лет в 27, и ясно это помню: тяга сентябрьского холодного воздуха посреди не разогревшегося ещё, даже и не начавшегося как следует июля) - тем меньше значения в вещах: тем осязаемее они - до краёв, через край переполненные в детстве бытием - опустошаются, что всё яснее и яснее: ни одна из них, даже самая замечательная, ни даже все они вместе не удержат нас от смерти. Вещи не держат в мире! ничто не держит! - вот ступор молодой, начинающей, едва осваивающей себя старости, вот её ведущий когнитивный, прости Господи, диссонанс. Вначале этому поражаешься, не хочешь и не можешь верить, как предательству. Старость - это начавшееся опустошение вещей: совершенно независимое от того, что в процессе нашей общей с ними жизни они насыщаются, даже перенасыщаются памятью, становятся средствами записи прожитого, которые не хочешь - а перечитываешь, они сами перечитываются. Ну так вот: с погружением в старость они, сплошь исписанные, от нас отделяются. Мы с ними отправляемся в разные плавания.
yettergjart: очень внутренняя сущность (выглядывает)
Жизни (моей) хочется (слишком даже - чувствуется нужным это желание преодолевать, сопротивляться ему) сворачиваться, уходить внутрь. Это не (совсем) отказ от экспансии, жажда которой раздирала в молодости: это оборачивание её во внутренние пространства.

Разжигание внутренних огней, набивание внутренних закромов и трюмов, будто там – в смерти – пригодится.

Будто она – океан, которые можно переплыть и – однажды, когда-нибудь – достичь другого берега.
yettergjart: (грустно отражается)
Молодость – верный способ для мира уловить нас в сети (мир ловил меня и – да, поймал), внушить нам идею, она же и чувство, что мир – а особенно отдельные, волею слепого случая пережитые в молодости его участки – имеют к нам острое, личное и красноречивое, совершенно единственное отношение, что сказка мира только и делает, что рассказывает о нас. Если бы не молодость с её уязвлениями всем подряд, сдирающая защитные шкуры, вживляющая нам, восприимчивым, под кожу то, что вот сию минуту ещё, казалось бы, было чужим и безразличным - что бы мы знали о способности мира быть личностным и адресованным, капризно-требовательным и непостижимо-пристрастным?

Сколько бы я всего сделала иначе, случись – назад.
yettergjart: (az üvegen)
Краткость – лучше сказать, исчезающая мимолётность! - жизни отчасти компенсируется (как это часто случается с компенсациями, эта тоже тяготеет к избыточности) способностью жизни накапливаться внутри и присутствовать там – в каждый из проживаемых моментов! - всей-целиком, всей-одновременно. Этот прозрачный (во все стороны видно; видно многое сразу) внутренний ком постоянно растёт, не теряя старых связей и прорастая новыми. Я бы даже не назвала эту внутреннюю стереоскопию – «памятью»: память – вещь всё-таки более умозрительная, а это прошедшее всё – живётся, проживается. Чувствуешь себя звукозаписывающим устройством, на котором звучат все записанные мелодии сразу. Притом каждую различаешь – и звучание каждой сказывается на звучании всех остальных. (Иной раз подумаешь, что человек умирает, чтобы бежать куда-нибудь уже от этого распирающего, подавляющего избытка.)
yettergjart: (грустно отражается)
Продавливая следы в сыпучей, осыпающейся плоти мира, как не знать, что они обречены изгладиться, как не чувствовать, что они уже изглаживаются – в ту самую минуту, как мы их продавливаем? Этот усталый - веками топтали! - материал почти даже не сопротивляется. Просто осыпается под ногами. Едва держит (нужную нам) форму.

И всё-таки - в наспех протоптанных, неловких, случайных впадинах нашего моментального присутствия копится и застаивается, густеет и зреет само бытие.
yettergjart: (летим!!!)
и всё-таки путешествия по разным городам, даже по разным частям неисчерпаемого своего* - это формы сопротивления смерти, потому что – насыщение жизнью. Пусть не бессмертием, ладно. Всё равно – сопротивление. От того, что оно обречено на неудачу, оно ведь не теряет смысл, правда? Даже напротив того: приобретает его. Было бы скудно и узко делать только то, чему гарантирован успех. Или – у чего есть надежда на успех.

*А вот, кстати, к верным признакам отличия «своего» от «чужого». Чем более неисчерпаемым кажется что бы то ни было – тем более оно становится для нас «своим»: нам адресованным, нами считываемым. «Чужое» - это то, чего не можешь прочитать, при виде чего упираешься в стену. Не потому, что она там есть «на самом деле»: но потому, что мы не умеем видеть, что её там нет.
yettergjart: (зрит)
то есть, равно мыслимы и равно необходимы вещи двух видов: те, что размыкают перед человеком горизонты – и те, что замыкают их, делая мир пусть условно, пусть иллюзорно, но обозримым и человекосообразным.
yettergjart: очень внутренняя сущность (выглядывает)
Человеку страшно, трудно и холодно в мироздании, которое слишком и безнадёжно его превосходит. И быт с его условностями создан для того, чтобы образовывать между человеком и миром посредничающую, медиирующую, амортизирующую прослойку, мир средних и малых величин, среди которых можно было бы жить, не теряясь. Это – выгораживание себе в безбрежном бытии обживаемых участков. Мир маленького – спасителен. Это – вытканная человеком из себя паутина, чтобы качаться над бездной.

Значит это, помимо всего прочего, и то, что не стоило бы давать быту в каком бы то ни было смысле разрастаться: его назначение не в том, чтобы перерастать и подминать под себя человека, которого и без того найдётся чему подмять, но чтобы быть миром человекосоразмерных и уступающих человеку величин, миром податливого, уступчивого, прирученного и приручаемого, чтобы давать человеку опыт (пусть иллюзорный! но психологически совершенно необходимый) своей силы и защищённости.
yettergjart: (зрит)
Понимание (и даже принятие!) того, что мир не центрирован на нас – это только часть работы взросления, и небольшая, причём проделывается она довольно рано и быстро. Вторая, более важная и более интересная, состоит в том, чтобы не страдать от этого и не требовать (хотя бы и на уровне невысказываемых и безутешных желаний) от мира – и его представителей - никаких форм центрированности на нас, но сделать свою жизнь в именно таким образом устроенном мире (другого мира у Него для нас нет) полноценной, подлинной и интенсивной. То есть, принципиально независимо от того, "исполняются" ли желания и соответствует ли что бы то ни было нашим ожиданиям. = Вот до этой-то стадии я, кажется, едва начинаю дорастать.

Если жизнь - и урок чего-то, то уж не прежде ли прочего - зависимой независимости: выращивания такой, как бы вполне умещающейся во внешних (непреодолимых) рамках, области внутри, в которой никакая внешняя зависимость и определённость не имела бы решающего значения. Ни-ка-ка-я.
yettergjart: (летим!!!)
В сущности, то, что жизнь коротка и её осталось впереди очень мало – освобождает. Раз её так непоправимо мало – её можно смело тратить на что угодно: не прогадаешь (уж хотя бы потому, что ничего и не выгадаешь). Когда жизни так мало (два-три десятилетия максимум, и это ещё при том, что круг возможностей – запас «потенциального», как сказал бы [profile] argrig - постоянно и стремительно сужается. Хотя да, с этим можно – и даже, пожалуй, стоит - спорить, предпринимая всяческие эскапады – обидно как-то сдаваться без боя, даже когда знаешь, что сдашься, что все сдаются), сами понятия выигрыша и проигрыша, достижений и поражений лишаются смысла.
yettergjart: (грустно отражается)
А ещё весна – ежегодный и даром дающийся шанс для нас, выросших – побыть молодыми. Очередной раз поэкспериментировать с собственной черновиковостью и пластичностью, хоть в воображении. Цикличность природных событий и человеку, линейному существу, сообщает нечто циклическое – родственное бестревожной вечности. (Цикличность – младшая-младшая, человекосоразмерная и человековмещаемая сестра вечности).

Как не принимать благодарно этой даровой, необременительной молодости, которую, в отличие от молодости первой-и-единственной, даже не надо отрабатывать (типа получения образования, завоевания себе места и статуса в социуме, приобретения круга друзей и вообще «своих», делания себя по каким-то моделям…) Её можно просто проживать – и всё. Тем более трепетно-благодарно, что она ещё короче, чем первая-и-единственная.
yettergjart: (az üvegen)
…да, Господи Боже, (навязчивое) стремление перегнать себя в тексты – это просто страх смерти. Потому и сопротивление ей, что – страх перед ней. То есть: неготовность, неумение, отсутствие душевного труда её принять: понять если и не мудрость (хотя тоже почему бы и нет?), то по крайней мере естественность своего исчезновения – исчезновения вообще. (Истерическое) стремление наоставлять следов (столь же обречённых исчезновению, как и я сама) – это просто суетливое, суетное (по определению. Достоинства в этом нет) стремление зацепиться за бытие – едва ли не любой ценой. Как будто эти следы удержат. Нет, не удержат; но в их судорожном оставлении – отказ поверить в эту очевидность и принять её.

Достойным было бы, конечно, спокойно и молча уйти (не заговаривая зубов ни смерти, ни жизни). = Человек – это форма исчезновения.

September 2017

S M T W T F S
      1 2
3 4 56789
1011 1213 14 1516
1718 1920 21 22 23
24252627282930

Syndicate

RSS Atom

Most Popular Tags

Page Summary

Style Credit

Expand Cut Tags

No cut tags
Page generated Sep. 24th, 2017 05:46 pm
Powered by Dreamwidth Studios