yettergjart: (Default)
Страшно хочется просто так, самоцельно смаковать пространство и само бытие, медленно ходить по улицам, рассматривая всё подряд уже просто потому, что оно есть, нерасчётливо зависая взглядом и вниманием на любом пустяке, ни взгляда, ни внимания не стоящем. Вне социальных и прочих ролей. Внекоординатного существования.

(«Проект», конечно, фокусирует и острит зрение, но и сужает его.

Хочется актов непроектного зрения.)

Стоило бы, конечно, по крайней мере часть по крайней мере каких-то дней превращать в такой «знак пробела»: сделать главной задачей этого вневременного времени – просто быть и ни на что другое всерьёз не отвлекаться (разве что опираться на это другое чуть-чуть как на подручный инструментарий, не преувеличивая его значения).

«Отдых» - это не (столько) восстановление сил, сколько насыщение бытием как таковым, чистым, слабодифференцированным, «стволовым» бытием – условием всех возможностей всех его будущих дифференциаций.

По сию минуту чувствую себя ребёнком лет трёх-четырёх, которого волокут за руку к нужной и полезной цели, а он упирается, отворачивается, потому что ему хочется что-то посозерцать: то самое «зависнуть взглядом» - и смаковать зависнутое, просто так. (Понятно же, что сама себя тащу и сама упираюсь.)

Старость, кажется – это убывание не столько сил, сколько бытия и потребности в бытии. И, может быть, тех внутренних объёмов, которые способны это бытие вместить.
yettergjart: (Default)
А ещё иногда хочется нарочно вернуться в те места, где случилось быть несчастливой, - и перепрожить их, перечитать, переписать, перетолковать, набить поверх текста несчастья, впитавшегося в их поверхность, - если уж его, старого, не выскрести, - новый, желательно – дерзко и размашисто счастливый. Сделать себе новый опыт вот именно из того же материала: пусть посопротивляется, - чем сильнее будет сопротивляться, тем важнее.

Как ничуть не странно, потребность в счастьи – в остроте, наполненности и яркости жизни, да ещё чтобы с эйфорическим компонентом (вполне допускаю – в некоторой её преувеличенности, сравнительно с «нормальным», - ну и пусть) – только сильней с приближением к концу жизни, с сокращением предстоящего для проживания времени. Тем драгоценнее оно делается: хочется ничего не растерять. Не смиряться, к чему, казалось бы, призывает убывание сил, затвердевание границ и сопутствующее им (если оно вдруг есть) благоразумие, - напротив того: именно бросать вызов. Дерзить. Противоречить. Сопротивляться.

В расставании с миром – которое, как большая фаза, по моему чувству, уже вполне идёт в мои сорок семь и не вчера началось, - медленно, но идёт, - постепенно, хотя тоже не очень заметно, ускоряясь, - есть, оказывается, много внутреннего надрыва, пафоса, преувеличений. Эдакая внутренняя театральность разворачивается с пышными декорациями, с тяжёлым занавесом, с липкой позолотой на завитушках, с рыдающим в яме оркестром.
yettergjart: (зрит)
Подумалось на ходу: мир – конструктор, из элементов которого человек собирает самого себя.

… и вся моя идиотская хроническая разбросанность, причинившая – и по сию минуту неизбывно причиняющая - мне столько бед и вины, - от (не менее идиотского, но коренного и сильного, противоположного всякому смирению) желания впихнуть в себя весь мир, пожирать его кусками, овладевать им, делать частью себя, увеличиваться, беспредельно раздуваясь, за его счёт, - хронический вопиющий протест против человеческой ограниченности, конечности и смертности. Оно и понятно, что так и лопнуть недолго. Но интригует и «заводит» именно эта постоянно присутствующая возможность «лопнуть», сорваться, сорвать все затеянные обязанности, всё погубить.

Наверно, человек стареет (и) тогда, когда вот это стремление овладевать всем миром оставляет его – или, по крайней мере, делается слабее. (Ну, тогда я, наверно, ещё НЕ.)
yettergjart: очень внутренняя сущность (выглядывает)
Уже всё больше хочется быть с миром наедине, без посредствующих форм (ситуаций, взаимодействий, занятий) – уйти в чистое созерцание, чистое - непосредственное и самоценное - присутствие. Всё посредничающее, упорно чувствуется, мешает, - скорее глушит голоса бытия, чем служит им проводником.
yettergjart: (заморозки)
Душа стареет неравномерно (а что стареет, в этом нет сомнений – чувства меняются и нет, не всякий раз к худшему, важно, что меняются): разные её участки стареют с разной скоростью. Некоторые, может быть, и не стареют, совсем не могу сейчас этого исключать.

***

Из ненаписанного мной можно составить библиотеку, но вот о чём точно стоило бы написать, если бы у меня был достаточный талант для этого – это целиком (или по преимуществу) «внутренний» (о внутренних событиях) роман о том, как человек уходит из жизни: не в смысле умирает, а – задолго до этого, где-нибудь с пятого десятка жизни – отступает в старость, сворачивается, дистанцируется от мира. О неразделимости (даже взаимообусловленности) смыслоносного и смыслоубивающего аспектов в этом процессе. О диалогах с собственным угасающим телом (о чём сегодня у себя писал paslen). Мне упорно кажется, что у Лидии Гинзбург то ли было что-то такое (романа она [прямо как я *тщательно зачёркнуто*] так и не написала, но тексты об этом), то ли она представляется мне в некотором роде образцовым автором для этой темы, как я её (тему) воображаю.
yettergjart: (заморозки)
Кроме всего прочего, подозреваю, что юность – понятая как состояние становления и незащищённости; такое состояние, когда едва освоишь очередную форму существования - наступает новая, – зыбкость почвы под ногами, – вот такая юность не кончается вообще никогда, даже когда принимает вид старения, - а человек, в свою очередь, начинается всегда, даже когда кончается. Не говоря уж о том, что в старении именно этого и много: становления (в новых, прежде не освоенных формах – а то, что они – формы разрушения – это всего лишь частность: всё равно их надо обживать и осваивать) и, уж конечно, незащищённости. Человек – существо, юное по определению.
yettergjart: (Default)
Как повторяла я ещё в 26 лет (тогда меня поразила эта цифра – самой своей суховатой, подсыхающей фактурой, - почувствовалась как начало старения: совсем высохнет – и ветер развеет), старость начинается прямо от молодости, как небо – прямо от земли (кажется, вторая часть фразы принадлежит архетипичнейшей Цветаевой, первая – вполне возможно, и мне, но на самом деле точно этого я уже не помню).

У старости огромное, огромное небо. – И оно только начинается – всё ещё начинается, оно ведь огромно. (Это в своём роде безграничный опыт, - граница там только одна, известно какая, но она может случиться в любом возрасте, хоть в младенчестве. В известном смысле мы с нею имеем дело всегда – просто условия взаимодействия немного меняются.) – Но оно уже началось. – Притом началось давно, и многое можно уже наблюдать с хорошо набранной высоты птичьего полёта.

Старение – не (только) спуск, оно (и) подъём. В кристалльную синеву, к космическому холоду.

Летим.
yettergjart: очень внутренняя сущность (выглядывает)
Вот честное слово: просто так топтаться по квартире, занимаясь пустяками, мне сейчас гораздо интереснее, чем куда-то идти и о чём-то там разговаривать. (Именно интереснее. Насыщеннее. Гуще. Глубже. Подлиннее. Точнее.)

Да, старость, сужение горизонтов, убывание энергии и мотиваций. Ну и что?

В конце концов, в этом есть своя правда.

В том же конце тех же концов, лишь тот, кто медлит и смакует пустяки, действительно живёт в настоящем. – Те же, кто бежит и всё время что-то делает, - это настоящее только и делают, что (отрицают и) преодолевают (в лучшем случае, впаривают ему лишь инструментальную ценность) – ради ещё неизвестно каких химер.

Так вот, старость от всего этого – и от химер будущего – освобождает.

Старость – это царство настоящего, обогащённого всей полнотой прошлого, - которое придаёт ему объём.

Старость – это Рим, который, взамен турусов и колёс.

Старость – это Рим.
yettergjart: (зрит)
Возможность же всё это наблюдать,
К осеннему прислушиваясь свисту,
Единственная, в общем, благодать,
Доступная в деревне атеисту.

И.А.Б.


В молодости чуть ли не всё подряд (а может быть, и вправду всё) чувствовалось как повод к самой себе, как источник материала и основание для самой себя, как стимул к собственному началу.

Но тогда у меня, по крайней мере, было время – Большое Время жизни – впереди для того, чтобы извлечь отовсюду эту повсеместно прорастающую жизнь, освоить её.

А теперь что делать? Воспринимать каждую вещь как повод заканчиваться? как стимул к тому, чтобы подводить итоги? Но я этого не умею.

Человек не умеет заканчиваться. Человек – принципиально, по определению открытая структура, открытость и незавершённость – незавершаемость? – входят, кажется, в число его основоположений. Собственно, начинаться он тоже не очень умеет, - но начало само подхватывает, и ведёт, и тащит. Все формы поведения в нём, до тебя тысячи раз испробованные, всё равно изобретаешь на ходу – когда этот ход уже есть. – Скорее всего, так же поступает и окончание‚ сворачивание: ведёт тебя, слепую, по своим дорогам, а на ходу ты прозреваешь и учишься – снова учишься, прежняя оптика наверняка не годится – видеть всё, что тебе показывают. Застаёшь себя за новыми состояниями – и обживаешься в них. Или, что тоже важно, учишься выстраивать между собой и ими дистанцию. Ведь не сводишься же никогда, целиком и без остатка, ни к росту, ни к убыванию, ни к одному из своих состояний. (Может быть, теперь придётся делать основную ставку как раз на те запасы себя, которые не сводятся ни к одному из состояний: на неуничтожимое или хотя бы на долговременное в себе.)

(Ну, ну, говорю я себе, восприми же ты начало старости – как чудо, которое ничуть не менее чудесно, чем начало юности. Как открытие. Как дар. Как шанс, в конце концов, - даже как совокупность шансов. - Кто, в конце концов, сказал, что чудо – это исключительно то, что нам приятно и радостно? Кто отменял травматичность чуда? – поскольку оно на то и чудо, что – наперекор всем (мнимым) законам и сложившимся ожиданиям. Кто сказал, что чудо не должно переворачивать человека, перетряхивать его до основания? Да уж если оно что и «должно» - то наверняка именно это.)

Жизнь – вообще то, что изобретается на ходу. В какой мере она изобретается, импровизируется, в какой она на свой страх и риск, наощупь и вслепую – в такой она и жизнь. Пока импровизируем, изобретаем и ошибаемся – живы. О том, что молоды (молодость – вообще сплошное изобретение, импровизация и ошибка) – уж и не говорю.

То есть, молодость и старость не отменяют друг друга. Они просто вступают в сложное взаимодействие. Стареющий человек получает великолепную возможность это наблюдать.
yettergjart: (зрит)
Отрочество (в котором и по сей день, вопреки всем очевидностям, не перестаю себя чувствовать) – это вот что такое: это, не лишённое парадоксальности, сочетание напряжённости и открытости = незавершённости, никак-не-завершаемости, только-начатости. В состав последней (и в число, однако, источников первой) непременно входит чувство непостоянства, исчезающей временности всего, что с тобой случается. И разве это исчезает с возрастом? Да напротив, только обостряется.

Старение – ведь тоже отрочество, только наоборот: отрочество – развёртывание, старение – свёртывание… но всё точно так же подвижно, как тогда, лет (всего-то) тридцать назад. (Я не просто помню это время и себя в нём – я его физически чувствую: оно ещё здесь. На Ленинском проспекте, на Ломоносовском и Университетском, во дворах и сию минуту пахнет 1982-м годом, изумлённым, выбитым из равновесий детства, головокружительным началом жизни.) Тоже ведь становление нового, освоение новых форм и образов себя, преодоление внутренних сопротивлений – тоже ведь требует открытости: открытости своему окончанию, миру-без-меня и миру-не-для-меня – совершенно так же, с тем же изумлением, как когда-то, совсем недавно, открывался мир-со-мной и мир-для-меня.
yettergjart: (Default)
Вот и наступил мой родной и нелюбимый месяц июль, которому на сей раз предстоит обернуться месяцем моего сорокасемилетия. Вечно мне этот июль что-нибудь такое устраивает: испытание новым возрастом. До этого ещё целый месяц, но тем не менее. - Тяжеловесная и холодная цифра: с сырым холодом внутри. Что-то в ней есть, однако, от каменного подземелья, от сумеречного елового леса после дождя. Конечно, она тащит за собой какие-то новые ответственности. Совсем, конечно, не освоенная, совсем чужая. Ну что делать, придётся осваивать. Не это ли, в конце концов, одно из моих самых любимых (и самых фокусирующих внутренне) занятий: обживание необжитого.

В старость – врастаешь. Медленно, терпеливо прорабатываешь её (как грибница – какой-нибудь пень: потом кааак брызнут со всех сторон опята) собственными внутренними структурами. Что было чужим и холодным – делается тёплым и своим, - почти таким же единственным и неотделимым от самовосприятия, как детство.
yettergjart: (зрит)
Всякий библиофагический список – это, на самом деле, предположение жить - программа жизни на обозримое время. (Внутренней, а как же – внутренняя жизнь – это такая подводная лодка, в которой всё переплываешь.) Так вот, жить нынче предполагаю в следующих формах:

(1) Чеслав Милош. Порабощённый разум / Перевод с польского, предисловия, примечания В.Л. Британишского. – М.: Летний сад, 2011;

(2) Самуил Лурье. Железный бульвар: Эссе. – СПб.: Азбука, Азбука-Аттикус, 2012;

(3) Макс Фрай. Сказки старого Вильнюса: [рассказы]. –СПб.: Амфора, ТИД Амфора, 2012. – Том 1;

(4) Юрий Арабов. Земля: Сборник стихов. – М.: РА Арсис-Дизайн (ArsisBooks), 2012;

(5) Николай Богомолов. Сопряжение далековатых: О Вячеславе Иванове и Владиславе Ходасевиче. – М.: Издательство Кулагиной-Intrada, 2011;

(6) Европейская поэтика от Античности до эпохи Просвещения: Энциклопедический путеводитель. - М.: Издательство Кулагиной-Intrada, 2010. – (РАН. ИНИОН. Центр гуманитарных научно-информационных исследований. Отдел литературоведения) *.

*Вообще я страшно жалею теперь [когда жизнь уже ближе к концу, чем к началу, а я всё никак не умею с этим считаться, даже представить этого себе как следует не могу**. «Синдром начала» затянувшийся. Никак не освою этику и практику завершения жизни, достраивания открытых структур (это же форма ответственности перед ними, начатыми), даже не приступлю к этому никак], что не получила филологического образования не то что сколько-нибудь приличного, а вообще никакого, - и эту книжку я намерена читать подряд.

**Стоя в книжном, раскрыла Арабова, - попалось на глаза, заставило вздрогнуть: «Ощущение старения, некой тоскливой пресыщенности, которое наступает после сорока…» (с. 143). Чёрт, мне без двух с небольшим месяцев 47, - и вот если бы была у меня эта (не заработанная, не выработанная – оттого и нет) тоскливая пресыщенность, было бы гораздо, гораздо легче смириться с сокращением будущего. А у меня лютый голод к жизни (я всерьёз думаю, что это свидетельство незрелости – и простой неотработанности жизни: не выполнила некоторого «нужного» объёма обязанностей – не растратила сил, вот они и раздирают меня изнутри, а времени для их проживания уже и нет!) и если и тоска, то от того, что времени мало, а хочется (неприлично, постыдно) многого. В сущности ведь прекрасная вещь – «тоскливая пресыщенность после сорока»: она спокойно выводит человека из жизни. У кого её нет, тот цепляется, обдирая себе руки, обдирая самое жизнь, за которую цепляется. Ведь не удержишься же всё равно, а только всё обдерёшь. Что-то есть в этом недостойное, суетное.

В состав этики отношений с жизнью, мнится, существенным компонентом входит то, чтобы вытратить как следует все вложенные в тебя силы – и отпустить, не имея уже сил удерживать, и её, и себя. «Правильная» старость, в сущности, замечательная вещь: вытратившему силы не жаль умирать. Не вытратившему – жаль отчаянно.
yettergjart: (Default)
Весна, протяжность дорог. Протяжность их в самом воздухе, в структуре каждого вдоха, даже если никуда не идёшь и не едешь: внутренняя, встроенная, вращенная.

Лучшее, что можно сделать с этой весной – это Read more... )
yettergjart: (Default)
Ну и конечно, воля к шатанию по пространствам чуть ли не ради самого процесса (а, кстати, и библиофагия – вещи, родственные до обескураживающей буквальности) – ещё и противостояние старости (тебе убывать и уходить – а ты напихиваешь себе миром все мыслимые карманы, как будто у тебя ещё необозримое количество времени впереди, чтобы это всё освоить и осмыслить. А что, может быть, и необозримое). Понятно, что глупо и бесплодно заглушать в себе её голоса (а голосов у неё тоже много, не меньше, может быть, чем у молодости), что есть смысл выслушать, что она скажет, - она же не только врёт и морочит голову (что горазды делать и молодость, и так называемая зрелость, разве что темы у них другие), она и правды говорит много. Просто как-то так, чувствую, устроено, что в ритуал, в правила отношений со старостью на равных правах с подчинением входит и сопротивление ей. Старость предполагает, что ей надо сопротивляться, не принимать сразу всех условий её игры, бросать ей вызов, иначе ей не интересно, иначе она вообще не состоится как полноценная старость – она должна быть вся в рубцах от наших сопротивлений.
yettergjart: (зрит)
А ещё я думаю, что молодость при нарастании возраста не исчезает и не вытесняется другими, как бы это сказать, фигурами мироотношения [ибо фигура мироотношения она и есть] – но приобретает иное качество (как бы «окукливается», что-ли? – перестаёт распространяться на всё душевное пространство, оставляя там места и для прочего) и вступает с новообретёнными возрастами во взаимодействие в качестве одного из компонентов (Большого Целого).

Иными словами, с возрастом мы явно обретаем разнообразие [в одной отдельно взятой голове].
yettergjart: (летим!!!)
Когда человек один, он вне времени и возраста (кстати, очень возможно, что в той или иной степени вне и прочих социальных координат, включая образование+род занятий, этнос+язык(и), пол+гендер…) Это всё, то есть, не так структурно, как хочет и умеет казаться. – Другие самим своим присутствием рядом помещают нас в плотную сетку координат.

То есть – сужают. Деуниверсализируют.
и вообще )
yettergjart: (az üvegen)
Старение – это ещё и растождествление: с миром, с собственным прошлым, с самой собой. Ослабевание связей с – чем бы то ни было, нарастание чувства их необязательности, убывание потребности в них. (Своеобразная свобода, да. А может быть, и не своеобразная, а просто – свобода. Тем ещё более, что в состав свободы непременно входит отсутствие страха: а понятое таким образом старение – это ещё и убывания страха перед смертью, протеста против неё.)
yettergjart: (ничего нет)
Чем ближе к старости - чем глубже в старость! - (М.И.Ц. архетипическая, в молодости прочитанная, писала когда-то, да так с тех самых пор внутри себя и цитирую - что "старость начинается прямо от молодости, как небо от земли. Моё небо началось давно. Начало этого неба я чувствовала уже лет в 27, и ясно это помню: тяга сентябрьского холодного воздуха посреди не разогревшегося ещё, даже и не начавшегося как следует июля) - тем меньше значения в вещах: тем осязаемее они - до краёв, через край переполненные в детстве бытием - опустошаются, что всё яснее и яснее: ни одна из них, даже самая замечательная, ни даже все они вместе не удержат нас от смерти. Вещи не держат в мире! ничто не держит! - вот ступор молодой, начинающей, едва осваивающей себя старости, вот её ведущий когнитивный, прости Господи, диссонанс. Вначале этому поражаешься, не хочешь и не можешь верить, как предательству. Старость - это начавшееся опустошение вещей: совершенно независимое от того, что в процессе нашей общей с ними жизни они насыщаются, даже перенасыщаются памятью, становятся средствами записи прожитого, которые не хочешь - а перечитываешь, они сами перечитываются. Ну так вот: с погружением в старость они, сплошь исписанные, от нас отделяются. Мы с ними отправляемся в разные плавания.

July 2017

S M T W T F S
      1
2 345 6 78
9 10 11 12 13 1415
161718 19 20 21 22
23 242526272829
3031     

Syndicate

RSS Atom

Most Popular Tags

Style Credit

Expand Cut Tags

No cut tags
Page generated Jul. 24th, 2017 12:30 am
Powered by Dreamwidth Studios