yettergjart: (Default)
…et nolentem trahunt.


Текст зажигает своего смиренного исполнителя, переводит его, тёмного и косного, из почти-статического состояния в динамическое. Не ведёт, а тащит его, слепого, упрямого, диктует ему, учит его самому себе, - чтобы, к изумлению исполнителя вдруг закончившись, оставить его с памятью тщательно прожитой формы (в нас – вмятины и вдавлины от всех когда-либо написанных текстов, и все они взаимонакладываются, взаимодействуют). – Единственное, что зарабатывает, вырабатывает, нарабатывает человек всем этим многочисленным мелкоделием, - это свою собственную форму. Она рассыплется в прах чуть позже, чуть медленнее, чем всё остальное.
yettergjart: (sunny reading)
…ну, а теперь покупка книг приобретает отчётливый экзистенциальный смысл. Она, собственно, имела его всегда, с самого начала этой практики при первом появлении личных карманных денег, но теперь он ясно осознан – в том числе и в своём отличии от смыслов набирания образованности, которую, уже ясно, мне всё равно в желаемом, самой от себя требуемом качестве не приобрести. Это – не стяжание «образованности» и даже попросту знаний (the more we know, the more we forget), - но попросту обещание, воплощённое и осязаемое обещание самой себе того, что будущее – будет. Его предстояние во второй половине жизни всё более становится таким проблематичным, что постоянно требует – чтобы можно было жить - убедительного подтверждения.

Даже если его в силу чего бы то ни было не будет, это обещание, само чувство его важно пережить. Дни рожденья и Новые годы – это теперь, и чем дальше, тем больше – о прошлом. А о будущем – только покупка книг, только она одна.

Циолковский3.jpg
yettergjart: (грустно отражается)
С течением времени всё больше занимают меня несловесные формы рефлексии в частности и несловесные – и досмысловые, предсмысловые – формы существования вообще.

(С другой стороны, рефлексией, пересматриванием и прояснением – до режущей ясности – собственной жизни оборачивается всё, что угодно, вплоть до переписывания телефонной книжки: что ни имя – то жаркий ком жизни, жаром обдаёт, даже если с человеком как таковым не было существенных взаимодействий: тянется за переписываемым именем весь пласт жизни, в которые этот человек был вплетён, со всеми ниточками-корешками. Жизнь на каждом шагу напоминает о собственной нерасторжимой цельности, заставляет её пережить.

И да, выговаривать это, раскладывать это на слова – не хочется, хочется умолчать, вмолчать в себя глубже: так, мнится, красноречивее. Так – подробнее.)

Не стану говорить, что это – усталость от слова и смысла (хотя иногда думать так хочется), - скорее, всё-таки, внимание, наконец, к тому, что долгие десятилетия оставалось без достаточного внимания. В конце концов – тоже в угоду слову и смыслу, которым никуда не деться от доминирования.

(Внимание к слову, цепляние за него, вымучивание его из себя любой ценой теми же самыми долгими десятилетиями стимулировалось с отрочества идущим навязчивым страхом «деградации» и «отупения»: необходимо-де всё время заострять, усиливать себя словом, иначе сгладишься и перестанешь быть. Понятно, что таким образом пережитая потребность в слове – не что иное, как одна из масок – вполне прозрачная – страха смерти. И недоверия к миру – а, кстати, и к себе – что, в общем, тоже один из обликов всё того же самого. Если жизнь – усилие (а слово, выговаривание – ещё какое усилие), то отсутствие усилия – сами-понимаете-что.

Значит ли это, что вхождение в смерть – окончательный акт доверия миру, окончательный отказ защищаться от него, проводя между ним и собой границу, поддерживая её усилием?)

Во всяком случае, едва ли не любые формы дословесного, не оформленного в слова, не уловленного словом (мир-ловил-но-не-поймал) существования воспринимаются нынче как чистый воздух.
yettergjart: (Default)
Дожила (терпеливо дорастила себя) до того, что день, в который не надо сдавать текст прямо завтра и концентрировать ради этого все мыслимые силы в единственной точке, – чувствуется недостаточно плотным, - дряблым, провисающим, ненадёжным: не опереться, не держит, - а участки времени, не заполненные отработкой срочных заданий – пустотами, в которые хлещет сквозняк небытия. В них сам воздух разреженный. (В днях же, когда работаешь к горящему дэдлайну – твёрдый кислород, крепкий озон, яркое, густое, пастозное цветение запахов. «Круто налившийся свист». Жизнь.)

В результате мы имеем два сменяющих друг друга вида тревоги: тревогу не успеть и/или не сделать как следует - и тревогу о том, что ничего срочного делать не надо.
yettergjart: (счастие)
Кто после нечеловечески долгого перерыва (о, стоицизм, о, выдержка, смирение и аскеза!) дорвался наконец до «Фаланстера», тот завис там так основательно, что дозависался до закрытия и отключения на кассе той машинки, которая снимает деньги с карты. Только это и спасло безумицу от окончательного разорения, позволив ей всего лишь избавиться от всей подвернувшейся в карманах наличности. А избавившийся от неё, как известно, лёгок и мал, в точности как тот, кто взошёл на вершину холма.

(1) Александр Бараш. Образ жизни / Предисловие И. Кукулина. – М.: НЛО, 2017. – (Новая поэзия);

(2) Андрей Левкин. Дым внутрь погоды. – [Рига]*: Орбита, 2016;

* Не указано, но я думаю, что Рига.

(3) Леонид Гиршович. Мозаика малых дел. – М.: НЛО, 2017. – (Письма русского путешественника);

(4) Лифшиц / Лосев / Loseff: Сборник памяти Льва Лосева / Под редакцией М. Гронаса и Б. Шерра. – М.: НЛО, 2017;

(5) Дмитрий Замятин. Гунны в Париже: к метагеографии русской культуры. – СПб.: Алетейя, 2017.

Но мыслимо ли завтра не вернуться!? – за отложенными книжками Зальцмана, Стесина и ведь я забыла ещё кого… - Нет. Не вернуться немыслимо.

Хотя, честно сказать, фаланстерское книжное обилие уже очень заставляет задумываться и зачувствоваться об исчерпаемости человеческого ресурса (хотя бы потому, что каждая книга – это единица ответственности, и всё больше шансов в пользу того, что на всю эту ответственность, на все её единицы меня просто не хватит).

Каждый лёгок и мал, кто взошёл на вершину холма.
yettergjart: (Default)
*Это Цветаева архетипическая, подательница моделей и ритмов мировосприятия, некогда сказала – а я всю жизнь и помню: «Огромная бессонница весны и лета».

Ну, лето – отдельная история, со своими императивами, а вот весна, – весна – время бодрствования по определению.

Сколько бы ни прошло времени после студенчества (тоже вжёгшему в меня, как ему и положено, некоторые основные матрицы миро- и самоотношения), - а всегда самым правильным весенним поведением будет сидение с текстами ночь напролёт, до белого-белого света, будто готовишься к экзаменам. Будто вся весна – экстатический сессионный период, в которые нельзя спать, потому что жизнь решается. И решается она (только) через отношения с текстами, через качество этих отношений.

А то, что в остальное время года ночи проходят примерно таким же образом – так это просто инерция.

И вообще:

Днём человек – для других и – в большей или меньшей степени – фальшивый, потому что опутанный условностями. (Бодрственной) ночью он – для себя и настояший, честный.

Ночь – такой опыт подлинности (цельно, телесно пережитый, знамо дело), что от этого грех отказываться: не поймёшь – не проживёшь непосредственно – очень существенного и в себе, и в человеке вообще.

Конечно, это всегда – ворованное время (в том числе и у самой себя, неизменно встающей по совиному утру ради дневных дел в состоянии более-менее зомбическом), в его добывании себе всегда совесть более или менее нечиста. Но парадокс (или видимость его) – в том, что это – воровство и нечистота ради максимальной честности.

Нет, я не верю, что цель оправдывает средства. Но это – хорошая цель.

И всё равно за собственную темноту перед нежным весенним светом – стыдно.

огромная, говорю, бессонница )
yettergjart: (грустно отражается)
Кажется мне, желание вернуться в прошлое (и с ним заодно ко всяческим корням и питающим источникам) – совершенно сродни желанию вернуться в утробу матери и даже - один из его обликов. Свернуться там зародышем, свить развившееся. Из пробуждённости – заснуть. Да и рассосаться.

В состоянии настигнутости этим желанием не устаю себе напоминать, как некогда сказала на фейсбуке Анна Север, [personal profile] strogaya_anna: к корням не надо «возвращаться» (где вы видывали дерево, врастающее в собственные корни?), от корней надо расти.
yettergjart: (az üvegen)
1984_афиша.jpg

1984. Афиша московских кинотеатров.

Я так всё это помню, что даже странно и не верится, что этого больше нет. Помню на запах и ощупь, вкупе с шероховатостью бумаги, с её влажной и складчатой свеженаклеенностью, с рельефом шрифта. С углом гаражей Красных домов, на котором у нас тоже такое висело. Я до сих пор вижу там эту афишу фантомным зрением, чувствую её фантомным чувством.

У прошлого - два особенно странных, мучительно-странных свойства: то, что оно действительно было, и то, что его больше нет. Не укладывается в голове ни то, ни другое.

Впрочем, жизнь и вообще-то не очень в ней укладывается, а когда укладывается - то это явное упрощение.

Жизнь укладывается только в одном-единственном, громадном, как крик, чувстве. Имени у него нет, потому что все имена меньше его.

De profundis clamavi ad Te, Domine.
yettergjart: (грустно отражается)
Будучи в РГБ, продолжила опыты и рефлексии.

Само присутствие книг внутренне выпрямляет, интенсифицирует, сообщает чувство значительности жизни, - о, не моей – жизни как таковой, - задаёт масштаб. Мнится, будто человек в таком месте, среди книг, не может быть (вполне) мелким, суетным, пустым: книги не дают. – Иллюзия-то оно, конечно, иллюзия, но характерно уже само её наличие, сама её, именно такой, возможность – и настоятельность её овладения душевным пространством.

Я бы там (в Большой Библиотеке) жила, да.

Библиотека – одно из верных, действенных средств быть счастливой просто так, по внеличным и надличным обстоятельствам. Это именно тот тип мест, где я чувствую себя совершенно разнузданно и остро счастливой: полнота бытия + обещание этой полноты и дальше, живой и чувственный, чувственно-убедительный и чувственно-сильный, опыт бесконечности.

Вполне возможно, в этом есть что-то родственное религиозному чувству – разве что без внутренних отсылок к трансцендентному.

Вот ещё, думается, почему интернет с его электронными книгами (которым не устаю радоваться, разве несколько в ином роде) никогда, как надеюсь, не вытеснит, не должен бы вытеснить библиотек как особого типа организации пространства и опыта: здесь, именно благодаря книгам, построенности вокруг них само место, его телесное переживание настраивает, тонизирует, структурирует человека. Это в некотором смысле незаменимый опыт.

Жизнь здесь не просто уловлена и концентрирована – чтобы прожигать – как тот самый луч той самой линзой, - ей здесь ещё, что важно, придана ясная, обозримая, «интеллигибельная» - и одновременно телесно проживаемая структура.

Меня двано уже отпустило то промучившее всю молодость чувство, что «какая я маленькая на фоне всего этого» и «всего этого мне никогда не прочитать». Счастье уже то, что я могу иметь к этому (ко множеству книг, к обилию – и уж не бесконечности ли? – смыслов) отношение – хотя бы просто стоять рядом с книжными полками, видеть обложки как указатели на смысловые области, - и что само присутствие этого в моей жизни увеличивает меня, - вернее, прямо по Льву Николаевичу, только одновременно: «раздувает» / увеличивает, удивляет и смиряет*.

Наверно, потому, что маленький, «обыкновенный» и большой человек есть в каждом. Разве что в разных пропорциях, да кто же их считал!?

*Толстой, как известно, говаривал, что знание «раздувает маленького, удивляет обыкновенного и смиряет великого человека».

ино ещё побредём )
yettergjart: (sunny reading)
Разгребала книжные пласты, ищучи книгу, о которой даже не помнила, есть она у меня или нет. (Помнила только внешний вид и отыскала вместо того её сестру по серии. Начало 90-х, забытая и очень памятная лавка «Интербук» у Исторички, в подземелье. Искомого издания, похоже, таки нет, хотя я пока не везде посмотрела, есть ещё три интересных шкафа.) Хлеще того, я её даже читала, но не помню, своя она была или чужая, ибо перечитано было и того и другого на незабвенном рубеже восьмидесятых-девяностых в нерационализируемом и дико-во-все-стороны-торчащем избытке. (Мораль о том, что культура, а, следственно, и возможность полноценного культурного участия – это форма и система связей [а заодно и чувство масштаба явлений, эдакий внутренний глазомер, хищный глазомер простого столяра], я себе уже не раз читывала, так что повторяться не будем. Да, чем дольше живу, тем больше источников смысла и интенсивности открываю в том куске жизни, переживавшемся как очень смутный, полный внутренних темнот [говорю же, прошлое – созревает]). Но отдаю себе отчёт и в том, что комками начитанное тогда - никакое не образование и не образованность, нет, конечно, - это всего лишь спроецированный на книги тяжёлый и слепой витальный избыток, тёмный эрос – того порядка эрос, что отвечает за отношения со всем мирозданием [но – со всем человеческим мусором, понятно: с жаждой самоутверждения, например, включая вполне мелкие амбиции типа желания производить впечатление и выглядеть гораздо интереснее, а ещё лучше того – значительнее, чем NN, QQ или ZZ; изживанием недостаточностей и уязвлёностей, и т.п.]. Это – такая боль, пережитая в книгах, в форме их чтения: библиоалгИя, алгобиблИя).

Ну, попутно ещё разные книжки, конечно, нашлись, но это даже не самое сильное.

Самое же потрясающее, что в старых книжных полках живы прежние запахи (не говоря о физической оболочке книг, фактуре и сообразной времени потёртости их переплётов, виде их страниц, форме их шрифтов). И вот они-то возвращают растерянному человеку всю, в мельчайших подробностях, включая забытые, - совокупность ушедшей жизни. Она вся оказывается СЕЙЧАС, между ней и тобой не обнаруживается никакой дистанции – прежняя беззащитность перед ней, и страннее всего – то, что время вообще существует.

Побывала я сегодня ещё и в Ленинке (это которая нынче РГБ), несгораемом ящике чего-только-не, - и получила (как ни удивительно) совершенно противоположный опыт: опыт приведения всего собственного существа в большой стройный порядок, спокойный, суровый, несуетный, просторный, - опыт вневременного. В Ленинке это было всегда. Библиотека – гигантское устройство по гармонизации человека ну пусть не с мировой культурой, но хотя бы с проекцией этой мировой культуры в культуру, родную и, так сказать, «соязычную» для этого человека; библиотека, особенно большая – это телесно переживаемый опыт универсальности. Она, прости Господи, космична. А библиотека домашняя, слепок с твоей хаотичной, будь она неладна, персональности и личной истории, окунает тебя с головой, как котёнка, в твои собственные темноты и провалы, надежды и иллюзии, в их режущие осколки.
Следы кошачьих в мировой культуре )
yettergjart: (копает)
Когда пишешь текст, добываешь его даже не из хаоса (ладно бы хаос, - это всё-таки осязаемый материал, с ним можно работать), но прямо-таки из его собственной невозможности.

***

И ещё: пишучи о чём бы то ни было, переживаешь – пусть только на время писания, но тем не менее – роман с этим предметом. Это не значит, что он тебе непременно на каждом шагу нравится: романы с предметами, так сказать, журналистского внимания умеют бывать мучительными и вызывающими протест не хуже, чем отношения с иными людьми. Любить иных – тяжёлый крест, м-да, точно так же и здесь. Существенно другое: то, что ты в этот свой предмет начинаешь вчувствоваться. Ты его чувствуешь прямо соматически, как небезразличного тебе человека; на тебе отражаются (пусть воображаемые! неважно! в отношениях с людьми такого тоже много!) все его состояния; тебе мнится, будто ты угадываешь его мысли и прослеживаешь его внутренние движения. – И потом, когда ты из отношений с этим предметом, волею иных рабочих обязанностей, выбираешься, - следы прежнего предмета, протоптанные им в тебе прихотливо-единственные тропки остаются – рискну сказать, навсегда. Всякий интенсивно прожитый предмет внимания придаёт тебе форму.

*Выражение «эрос невозможного» взято у Александра Эткинда, у которого служило названием книги об истории психоанализа в России, вышедшей в 1993-м, и с тех пор уже, оказывается, двадцать лет (о Господи) служит у меня отмычкой к разным замкам.
yettergjart: (копает)
Вот в ЭТОМ: http://magazines.russ.ru/druzhba/2013/2/o13-pr.html - прямо первым пунктом (а нечего носить фамилию на букву "Б"!) я, недостойная, со своим хаотичным начётничеством. Тоже, конечно, культурная форма (хаотичное-то начётничество; "и такие люди нужны", как говорил один незабвенный человек). Вообще, как посмотришь, - горчайше не хватает образованности как глубины и системы, системы и глубины. = Но с этим, наверно, уже ничего не поделаешь.
yettergjart: (копает)
Сижу над текстом, в очередной бессчётный раз поражаюсь собственной бездарности и думаю о том, что самое лучшее, что я вообще могла бы делать – это именно читать, но не писать. Спасает (удерживает около писания как занятия, претендующего на статус основного) только то, что на самом деле ведь писание – разновидность чтения, его усиленная, интенсифицированная, в степень возведённая форма – и всякая книга тогда только оказывается по-настоящему прочитанной, когда о ней ещё и написано: только это даёт и действительное понимание (хотя бы внятное, артикулированное домысливание – и то хорошо!), и сколько-нибудь полное усвоение. (Ну, собственно, к внетекстовой реальности это относится совершенно в той же степени.) Тут-то наконец прочитанное / воспринятое в тебя и врастает: когда ты хотя бы сама перед собой проговоришь это письменно. = Но всякое писание – любой акт написания обязательного, под соцзаказ, даже под тот, с которым ты всей душой согласна – неизменно как сдача экзамена, о котором каждую секунду уверенно знаешь, что ты его не сдашь.

В этом смысле совершенно благословенная вещь* – механическая, «нетворческая» работа типа хоть мытья посуды: она оставляет человека свободным, она не затрагивает и не претендует затрагивать глубинных пластов личности – на что претендует всякая без исключения работа «творческая» (ну да, на слово «творчество» и его производные применительно к себе у меня, к счастию, стойкая аллергия), смысловая, даже если это в ней вроде бы никак не сказывается. Поэтому, как ничуть не странно, внутри механической работы прекрасно думается и ясно чувствуется (Марина Ивановна Ц. вспоминается: когда-де обваливаю рыбу в муке, думать могу, а чувствовать нет – рыба мешает. – Моей непоэтической натуре как раз помогает – «весь килограмм и каждая рыба в отдельности»), а «творческая» – о, она взрывает дно, взбаламучивает внутренние воды, насыщает их илом и песком и водными хаотически кишащими обитателями.


(* Вещь, да. [profile] paslen, прости, не знаю, как перевести люблю я очень это слово, недаром оно мне на язык наворачивается с таким постоянством: оно хорошо именно своей – никакой тавтологии - вещностью, фактурой, шипящей влажностью и тяжестью, оттягивающей книзу взявшую его руку – это как раз из тех слов, которые можно взять в руку, тактильных - и которые [округло, ненасильственно] фокусируют на осмысляемом предмете не умственную только, но общечувственную оптику; оно заземляет и уплотняет мысль и воображение, даёт им плодотворную замедленность. [Например, слово «предмет» - техничнее, - и явно неживое. А это – живое, дышащее.] Поэтому, да, с его помощью хочется говорить именно об отвлечённых и «невещественных» материях – улавливая их, укрощая. Собственно, венгерское словцо dolog с тем же значением люблю за то же – за конкретную фокусирующую округлость, за латунный блеск и уж конечно за то, что двуязыко думающей голове тут верно отзывается русское «долгий». Вещь долга, да – она продолжается внутрь себя. «Большая вещь – сама себе приют».)
yettergjart: (Default)
Больницы – это такие места, где бытие (с его суетой, самообманами, отвлечениями) истончается, и проступает «нашей жизни скудная основа» - грубая, жёсткая, непосредственно граничащая со смертью, очень ей родственная, из одного материала с нею сделанная и в конце концов переходящая в неё. (Родство жизни и смерти – не противоположность, не противостояние, а именно родство – в таких местах видишь, чувствуешь и понимаешь, как, пожалуй, нигде.) Больницы и поликлиники воспринимаются мной скорее как зоны перехода ТУДА, чем как форпосты (обречённой, но всё-таки) борьбы со смертью, чем как укреплённые границы жизни. Упорно чувствуется, что позиции жизни там слабее всего.

В посещении больниц, особенно в качестве пациента, есть что-то очень январское: январь и сам таков, слой жизни в нём тонок и неуверен, а бетонный пол скудной основы, который (которую) сколько ни грей – не согреешь, - вот он, всегда пожалуйста. Это (да и январь!) – упражнение человека в скудости. Нет, в двух коренных, родственных вещах: скудости и ясности. Сёстры скудость и ясность, одинаковы ваши приметы.

После выхода из больничных ворот вся Москва (вне-больничная, помимо-больничная) кажется драгоценным подарком, переживается как особенно богато-подробная. Больницы (мнится) – зоны безразличия мира к тебе (если не беспощадности, - что в общем-то одно и то же), а за их границами, мнится далее, бытие чрезвычайно участливо, заботливо и личностно. Особенно Ленинский проспект, он же весь личностный, он весь – моя биография в кирпиче и умозрение в красках.

(А больницы – места лиминальные, они нужны для постепенного выведения человека за пределы бытия. Само пребывание в них, пусть даже не стационарное – несомненно относится к обрядам перехода. Тут-то личностное и отступает. Проступает общечеловеческое.

Ещё думала о том, что больницы и родственные им учреждения типа поликлиник и должны быть неуютными, прогорклыми и страшными – это честно, только это и честно, поскольку они – переходная, буферная, лиминальная зона между жизнью и смертью, бытием и небытием – а это не может быть ни комфортно, ни утешительно – это может быть только неудобно и страшно. В общем, больницы – это наше memento mori. А то, что там случается ещё и лечиться – продукт, по существу, побочный.)
yettergjart: (зрит)
И надо признать, что самые острые эмоциональные и самые глубокие смысловые состояния и движения были мною всё-таки пережиты в отношениях не с людьми, а с миром в целом, с миром как таковым.

(Например, по сию минуту помню экстатическое состояние [бывает экстатическая умиротворённость, умиротворённая экстатичность? – если нет, то это была она. Если да, тем более] единства с миром, пережитое вечером 24 марта 1989 года на улице Вавилова, около трамвайных путей, недалеко от поворота на Ломоносовский, к Черёмушкинскому рынку. Сырой вечер, синие сумерки, неряшливая, честно-небрежная, за что и люблю, московская весна. Ни в тот день, ни в ту минуту решительно ничего значительного не произошло. Просто «вдруг» то ли понялось, то ли вообразилось, вполне невербально, нечто важное, сильное и вневременное (и с тех пор перекрёсток Вавилова и Ломоносовского служит для меня его знаком).

Можно ли это назвать мистическим опытом? Не знаю. Верующий бы, конечно, назвал. Я же просто «констатирую факт».)

*Выражение «роман с мирозданием», укоренившееся у меня на правах формулы, принадлежит Ирине Васильковой [profile] lady_vi aka [profile] ksenolit.
yettergjart: (копает)
Всё-таки как хорошо [таки есть в жизни что-то гармоничное!], когда каникулы представляют собой просто иную форму отношений с работой (более спокойную, менее экстатическую, я бы сказала). То, что завтра (уже сегодня) первый после них (формально) рабочий день – оказывается не то что не травматичным, но даже не новым, не первым и вообще не событием! Он всего лишь - ещё один!

Кстати, 8-го января исполнилось аж целых, в голове не укладывается, 26 лет моего самого первого в жизни рабочего дня. Очень помню этот день как перелом жизни и чувствую с этим временем живую, близкую и постоянную связь; до сих пор помню, фактически чувствую то внутреннее движение рождения и раскрытия (одновременно – травматичного и сложно-радостного; так бывает), которым оно сопровождалось. Я вообще очень многое отсчитываю от 1987 года; то, что было до этого, чувствуется мне скорее предысторией (мифообразующим Временем Сновидений, конечно, - о, превесьма насыщенным, но именно мифообразующим и сновидческим). В 87-м случилось вступление в персональное историческое время.

Притом очень хорошо, на уровне подробных внутренних движений, помню и то, как в том же 87-м году – летом которого мне исполнилось 22 – я чувствовала себя чрезвычайно много прожившим человеком, - мне чувствовалось, что позади меня - до громоздкости огромная жизнь, что она меня старит, обветривает и делает грубо-громоздкой несоразмерно многим ровесникам. И это тоже было правдой (то, что мы чувствуем, - как было сказано в некогда приклеившейся ко мне цитате не помню из кого, - всегда реально. И всегда в своём роде обоснованно, я бы сказала).

Вот честное слово, благодарна за всё, даже за поражения. Ну – почти за всё.

бедное дитя: 08.01.87. )
yettergjart: из сообщества <lj comm="iconcreators"> (краски)
или, Как это называет [personal profile] pertaesus, - отлынивая

Поскольку ЖЖ рухнул (избавив тем самым от соблазнов отвлекаться на ленту), а работать душевных сил уже никаких не было – вернее, искать не хотелось, - извела несколько сладких ночных часов на загрузку итальянских, пока только римских фотографий на Фэйсбук (их ещё грузить и грузить, и это даже при отборе). Занятие безусловно стоит изведённого на него времени – в некоторых отношениях это не хуже чтения и служит качественным эмоциональным дополнение к нему. Оно попросту плодотворно (ну, разве что не в рабочем отношении. Хотя как знать – нельзя исключать, что и в работе однажды для чего-нибудь пригодится) – при пересмотре и отборе наснятого совершенно отчётливо происходит шлифовка опыта, его оттачивание, кристаллизация, прояснение. Его не просто проживаешь ещё раз, но проживаешь иначе. Вполне возможно, он таким образом проживается как более цельный, проращивается внутренними связями, и в нём отчётливее проявляется, уточняется, усиливается (иной раз, может быть, - вообще появляется впервые) эстетическая компонента (кстати, по моему чувству, она имеет отношение к целому и цельности).
yettergjart: очень внутренняя сущность (выглядывает)
Проговаривая мир собственными словами, мы его осваиваем и присваиваем – делаем чуть менее немыслимым и чужим. Речь идёт даже не о самоутверждении (тем более – далеко не всегда о необходимости кому-то что-то сообщить: я много лет жила внутри себя с цитатой из А.А. Ухтомского о том, что литература возникла в отсутствие собеседника, из потребности в нём, - теперь вижу, что, по меньшей мере, не обязательно), но о расширении (защищающей, поддерживающей, пусть иллюзорно) области «своего».
yettergjart: (копает)
Меня примиряет с моей невротической текстовой многоплодностью (а в невротичности её не сомневаюсь) мысль о том, что всяческое писание (сопоставимое вполне, например, с хождениями по городу или по берегу реки) - это интенсивный контакт с мирозданием / Бытием, форма соучастия в нём и, как таковое - форма благодарности ему (о чём я когда-то давным-давно думала: участие в мире - это-де форма благодарности ему). Это - растворение (себя, мучительной) в нём; уменьшение степени жгучей концентрированности этой сАмой самОй себя, созданной, кажется, именно для того, чтобы быть растворяемой. Жизнь ведь тоже только миг, только растворенье, как раз навсегда сказал Б.Л.П. - и, может быть, в момент растворения как раз острее всего и чувствуется: полнее всего и ЕСТЬ.

И не спрашивайте меня, «зачем нужно» оправдание чему бы то ни было делаемому (раз оно есть – разве уже не оправдано и не обосновано, вообще-то?), - не спрашивайте, отвечу и так. Нужно оно для душевного равновесия оправдывающего. Человек (особенно, если он, по неловкому случаю, - я) чувствует себя разверстой раной в бытии, - и ему нужно производить с собой терапевтические действия. Оправдание – одно из таких действий; да и сама работа – из них.

ps Я бы даже сказала так: потребность в нём не связана, или связана не всегда и не на всех этапах жизни, с потребностью в повышении своей ценности и значимости (пусть бы и в собственных только глазах). Это заботы ощутимо перестают быть актуальным по мере того, как проходит молодость. А задачи оправдания остаются и после того, как понимаешь, что нет и не будет у тебя ни ценности, ни значимости, и даже - что они не важны (вот я сейчас как раз понимаю примерно что-то такое). Вдруг эти проблемы сползают, как старый драный чулок, как изношенная [прыщавая юношеская :-)] шкура. Но остаётся потребность в собственном месте в мире, в понимании того, какими нитками оно связано со всем остальным. Это - (тоже) оправдание.
yettergjart: (зрит)
Хороший, качественный, без щелей и сквозняков опыт безнадёжности – замечательный (уж не незаменимый ли?) повод нарастить внутреннюю силу – и даже вообще, нащупать и освоить пределы собственной внутренней силы. (В конце концов, в опыт самопознания это всегда можно превратить.) С надеждой – со стимулирующей сладкой морковкой перед носом - кто бы не прожил, – а ты поди без надежды проживи, да без обрушения смысловых конструкций. Поди полюби жизнь чёрненькой.

В общем, как говорил не помню кто, кажется, Н.Н. Пунин – «Самое главное – не теряйте отчаяния».
yettergjart: (копает)
Господибоже, пристукните меня уже кто-нибудь - у людей ночь с воскресенья на понедельник, они («нормальные люди») наверняка уже все предаются созерцанию, - а я тут сижу с Двумя (аж) Срочными Текстами, которые по нормальному обыкновению не успеваю, а сдать-то надо завтра утром, и тыщ по 10 знаков каждый, в общем, всё в порядке вещей. Организованнее надо быть, мда. = Впрочем, по обыкновению же, отчаяние придаёт жизни остроты. Так затачивает, что колешься и режешься, режешься и колешься.

(И понятно же, что без этого на самом деле жизнь так не чувствовалась бы, - если бы мне самой это не было надо, фиг бы я загоняла себя каждый раз в непродираемые углы. У каждого свой вид экстрима, а это, как показывает опыт, похлеще летания на самолётах, - потому что тут только от твоих собственных усилий зависит, долетишь ты или нет, - и всякий раз кажется, что нет – и если вдруг да, то до какой точки. [О том, что это способ ухода от «неуходимого», и не говорю. Куда ж без. Не вгонишься в угол до полного задохновения – не подействует, вот и рада стараться. Без этого отчаяния меня бы взяло отчаяние ещё хлеще, - отними – затосковала бы, вот еженедельной «Библионавтики» мне уже недостаёт, а не закройся она, сейчас был бы и третий текст на очереди. А недостаёт!] Так что я, как ослик Иа-Иа из одного парадигматического текста, «не жалуюсь, просто констатирую факт: мой хвост замёрз».)
yettergjart: (пойманный свет)
Потери остро затачивают нас, как карандаши (чтобы тонкую линию, значит, проводили по лицу мироздания, а не жирные неряшливые штрихи). Срезают – ну не то что лишнее (далеко не факт; скорее уж напротив – скорее то, у чего было своё трудноотменимое место в жизни, иначе не будет ни больно, ни чувствительно – иначе какая же это потеря?), - они срезают то, что может быть срезано. И остаётся то, что, предположительно – не то что неуничтожимо (уничтожимо, есть основания подозревать, всё), но уничтожимо гораздо меньше. Ядро.

Имея сильные сомнения в посмертном существовании людей, вижу как ясный факт посмертное существование вещей. Они остаются как – изменённая ими - форма той жизни, в которой присутствовали, как след солнечного пятна под закрытыми веками, как оттиск печати. Оставляют за собой устойчивую совокупность связей, инерций, особенностей тела, эмоциональных движений, привычек своего обладателя, задают эдакую телесную (в пределе – экзистенциальную) оптику – которая продолжается и долго, долго после них. (А что, Read more... )
yettergjart: (Default)
Потеря (особенно – большая, хотя наша, сравнительно с тем, что вообще возможно, просто исчезающе мала) – урок не только смерти (репетиция – очередная – расставания [удивительно: за жизнь, казалось бы, так нарепетируемся, что в конце концов это вообще уже не должно бы представлять никакой трудности, а нет ведь…], вплоть до расставания с телом: ушедшие вещи – тоже часть тела, да ещё и формирующие его принципы), но и жизни: она позволяет увидеть (и обрадоваться!), как много у тебя, оказывается, осталось. Обеднение подчёркивает твоё богатство, фокусирует внутреннее зрение на нём. Лучше потерь этого ничто не умеет делать: всё остальное гораздо менее эффективно уже хотя бы потому, что потеря – сильнее и принудительнее. Не захочешь, а прореагируешь.

Надо ли повторять ту банальность, что Read more... )
yettergjart: (Default)
Вообще жаль, что исчерпан наш римский проект – насколько такие вещи вообще могут быть исчерпанными, - жаль этого пласта жизни с его осуществившимися и не осуществившимися (последние – из навоображавшихся на эти недели - в меньшинстве, но всё-таки) возможностями, - нормальная тоска от конца чего бы то ни было (и связанного с этим очередного варианта самой себя), напоминающая о конечности и краткости всего вообще, - нормальный синдром конца, типовая ломка, которой надо просто дать пройти, отработав свою полную программу. В Рим хочется возвращаться, с ним, как с собеседником и с соратником по бытию, хочется жить.

«Не хочу уезжать» - это же эвфемизм вечного, неотменимого и коренного, стоящего за всеми «не хочу» и за всеми «боюсь» «Не хочу умирать» (оно, это коренное, изобретает себе разнообразие имён, чтобы спастись таким образом, хоть частично, от своей принципиальной невыговариваемости). Но в первом случае, в точности как во втором, никогда нельзя знать уверенно, во что именно мы уезжаем, какая нам разлука предстоит.
yettergjart: (az üvegen)
И вот ещё что: в Риме нет воображавшихся о нём всю мою жизнь «классичности» (монументальной правильности, царства образцов, линейки для измерения ВСЕГО, а заодно и тяжеловесности) и строгости. Он эклектичен и (гармонично)-беспорядочен, – и это оказывает странно-освобождающее действие.

Как царство архетипов (нет, это, конечно, никакая не классичность, это глубже) поразила Флоренция – да, действительно, гораздо более суровая и жёсткая (а архетипы – они такие), чем обещало русскому уху её нежное цветущее имя. При виде с моста вдоль Арно, в сторону яснеющих всечеловеческих холмов Тосканы становится совершенно очевидно, что мы на пиру в вековом прототипе, на пире Платона во время чумы: мы в царстве европейских архетипов, в их хранилище, существующем совершенно независимо от сегодняшней повседневной флорентийской жизни (они – как огонь под её пеплом). То, что мы видели – это оттиск архетипической печати на случайном и преходящем историческом материале, одном из бесчисленного множества подобных – одним из которых стала Флоренция Данте, другим – та, что показалась нам в октябре 2012 года. Весь смысл таких материалов – в том, чтобы на них могла оттиснуться – и передаться дальше – архетипическая печать.


Посмотреть на Яндекс.Фотках

А Рим – он не такой; в нём если что и архетипично, так одни только пинии (эти – точно выросли из семян, занесённых из Платонова царства, и растут тут, как представительницы вечности – напоминают о ней, дают ей присутствовать). Он весь – сейчас; ему так много всего надо сразу сказать, что говорит он без порядка (громко, размахивая руками, хохоча в голос) и, разумеется, много случайного – но оно живое, сильное и крупное.
yettergjart: (пойманный свет)
И лишь римское метро своей мучительной убогостью (совершенно свободное от эстетических задач, подчёркнуто сведённое к одним техническим, оно настолько противоречит общему замыслу города, что непонятно, как оно тут, такое, вообще возникло – и это при моей-то любви к метрополитенам. Из него сказочная, мифологическая компонента, присущая метрополитенам, кажется, органически, порождаемая ими на ходу – совершенно изъята, тщательно из него вычищена. Как будто оно – часть проекта по демифологизации мира.) удивительно контрастирует с роскошным, щедрым городом, несомненно созданным для счастья. Если бывают города, созданные для счастья – то это вот как раз такой.

Мнится: живущий в Риме учится счастью – как полноте жизни – бессознательно, физиологически.

Он, конечно, укладывается в основные схемы ожиданий европейского человека (ну, человека с европейским зрительным опытом), но он их как-то существенно модифицирует – сильно-сильно разогревает и плавит. – Зрительный опыт Рима – горячий. (Обжигает сетчатку! – тот самый золотой пятак, неразменный, которого несомненно должно хватить на всю длину потёмок.)

Он производит впечатление неисчерпаемого. Он совершенно не способен надоесть, он этого не умеет. Он просто создан для того, чтобы быть всегда: его бытийного потенциала на это как раз хватит.

И ещё: Рим отучает торопиться (и это при том, что по его улицам как сумасшедшие, в масштабах и количествах, не сопоставимых с московскими, носятся мотоциклисты! Это, наверно, явления разного порядка: можно бешено носиться по городу – и ни-ку-да при этом не торопиться!). В Риме надо существовать медленно. Он так обилен и щедр, его так много, что он уже одним своим существованием даёт понять: ВСЕГО всё равно, при таком-то обилии, не успеешь – но то, что тебе в любом случае достанется, - непременно будет крупно, тягуче, драгоценно и золотисто. Существенное тебя не минует: оно везде. Оно разлито в воздухе. Только вдыхай.

Из Рима невозможно уйти с пустыми руками и глазами: просто посмотревший на него уже будет обескураживающе богат, а просто пошатавшийся по его улицам – тем более.

И нет смысла беспокоиться о том, вместишь ты это или нет: непременно вместишь – Рим сам создаёт себе место в тебе, он в этом опытен. Ему надо просто довериться (тот предельно внятный случай, когда ОН уж точно лучше знает).

Среди тех многочисленных уроков, которые Рим – совершенно не дидактичный – даёт человеку, есть и урок открытости и доверия.

Видимо, поэтому, при всей динамичности Рима, в нём на удивление, непривычно и нетипично для московского смятенного человека, - спокойно. Глубинным, основным спокойствием, по отношению к которому все другие душевные движения более поверхностны – и более эфемерны.
yettergjart: (Default)
Как повторяла я ещё в 26 лет (тогда меня поразила эта цифра – самой своей суховатой, подсыхающей фактурой, - почувствовалась как начало старения: совсем высохнет – и ветер развеет), старость начинается прямо от молодости, как небо – прямо от земли (кажется, вторая часть фразы принадлежит архетипичнейшей Цветаевой, первая – вполне возможно, и мне, но на самом деле точно этого я уже не помню).

У старости огромное, огромное небо. – И оно только начинается – всё ещё начинается, оно ведь огромно. (Это в своём роде безграничный опыт, - граница там только одна, известно какая, но она может случиться в любом возрасте, хоть в младенчестве. В известном смысле мы с нею имеем дело всегда – просто условия взаимодействия немного меняются.) – Но оно уже началось. – Притом началось давно, и многое можно уже наблюдать с хорошо набранной высоты птичьего полёта.

Старение – не (только) спуск, оно (и) подъём. В кристалльную синеву, к космическому холоду.

Летим.
yettergjart: очень внутренняя сущность (выглядывает)
Вот честное слово: просто так топтаться по квартире, занимаясь пустяками, мне сейчас гораздо интереснее, чем куда-то идти и о чём-то там разговаривать. (Именно интереснее. Насыщеннее. Гуще. Глубже. Подлиннее. Точнее.)

Да, старость, сужение горизонтов, убывание энергии и мотиваций. Ну и что?

В конце концов, в этом есть своя правда.

В том же конце тех же концов, лишь тот, кто медлит и смакует пустяки, действительно живёт в настоящем. – Те же, кто бежит и всё время что-то делает, - это настоящее только и делают, что (отрицают и) преодолевают (в лучшем случае, впаривают ему лишь инструментальную ценность) – ради ещё неизвестно каких химер.

Так вот, старость от всего этого – и от химер будущего – освобождает.

Старость – это царство настоящего, обогащённого всей полнотой прошлого, - которое придаёт ему объём.

Старость – это Рим, который, взамен турусов и колёс.

Старость – это Рим.
yettergjart: (летим!!!)
В шатании по разным не предназначенным тебе странам есть что-то от спора если и не с судьбой, то по крайней мере с затвердевшими (или затвердевающими, коснеющими) биографическими траекториями**. Хотя почему бы и не с судьбой, если понимать под ней логику (чем бы та ни была!) складывания этих траекторий и принудительность их власти над нами. – По собственной дурацкой, дерзкой воле, не мотивированной в общем-то ничем весомым вроде, например, работы или, скажем, родственных связей (понятно, что и то, и другое входит в логику биографических траекторий) – суёшься в страны, в человеческие миры, в которых тебя не должно было и не могло быть ни по каким раскладам. (От чтения чужих писем – разве что опубликованных – в этом тоже что-то есть: ведь ни тебе, ни о тебе здесь ничегошеньки не написано, для других писалось. А тут приходишь вдруг ты и начинаешь это не тебе адресованное пространство всем телом считывать.) Идёшь против и поперёк всех биографических траекторий, не считаясь с их руслами – и это самое главное (или одно из самого главного) в «бессмысленных путешествиях»* (с), а вовсе не получение впечатлений (и тем более знаний, которые дело большое и медленное и с наскока не даются) и т.п.

*Этот устойчивый внутренний топос восходит к незабвенному названию книги Василия Голованова «Остров, или Оправдание бессмысленных путешествий», - которое (название) стало в своё время моей формообразующей персональной классикой само по себе. Второе о том же, в той же роли (именно название как явление своего жанра, совершенно в данном случае самоценное!) – принадлежащий перу Дмитрия Бавильского оборот «Невозможность путешествий». Этими двумя ключиками – бессмысленностью да невозможностью, - нет, тремя: ещё и с оправданием – отпирала я и наши сербские странствия.

**И от протеста против эмпирически, исторически и т.п. данного "я" с его неминучестью, как без этого!
yettergjart: очень внутренняя сущность (выглядывает)
Проживание пространств – особый способ работы с бытием. = А что экзистенциальная практика (то есть – работа с самим собой), так это несомненно: ездить, перемещаться по свету стоит уже хотя бы затем (минуя «впечатления» и т.п., не говоря о «релаксации» - какая там релаксация, когда чужое вокруг, тут только держи востро ухо и глаз, - релаксация – это дома на диване за письменным столом) - чтобы выявлять собственные истинные границы, отдирать себя от пейзажей там, где мы имеем тенденцию сливаться с ними, срастаться с ними. Практика добывания себя - нерастворимого.

Чётко знаю, что, живучи в Красных Домах с того самого шестьдесят пятого незапамятного, жизнеобразующего года, я сливаюсь с пейзажем до неразличимости, образую одно большое тело с ним, поэтому любая попытка оторвать себя, особенно всерьёз и надолго, от этого праматеринского лона приводит к своего рода депривации, абстинентным ломкам. = Тем более имеет смысл себя отрывать и уводить: выработка пластичности, замена ею – ломкости и хрупкости заизвестковавшихся, кальцинировавшихся душевных костей.

Ещё: сливающийся с пейзажем, адаптированный к собственным привычкам человек не замечает, или почти, собственного тела – слишком уж тут всё приноровлено к его потребностям, привычкам, внутрь встроенным ритмам. Выдравшись из родимых обстоятельств, практически (и, как правило, с неприятным удивлением) обретаешь тело заново – во всех его тяжестях и неуклюжестях, во всех твоих запущенно-невыполненных ответственностях перед ним.

Не говоря уж о том, что работа, вовлечённость в связанные с нею обстоятельства и обязательства сама по себе делает жизнь настолько плотной, интенсивно-уютной, тесно обжитой – гнездо по точной твоей форме! – что выдираешься из этого не иначе как с внутренним сопротивлением: без этой плотной сплетённости всего – неуютно, холодно, пусто, - болтаешься в раззёвывающихся пустотах бытия, которым заботливая работа не поставляет сию же минуту надёжное заполнение (что-то вроде автоматической кормушки). (Всё-таки, чёрт, до чего я уже себя довела: только работая как можно беспросветнее, чувствую себя человеком, достигаю нужного – высокого – градуса экзистенциального напряжения, - без которого, конечно же, никак. Мне неустойчиво без этого, как без родительской поддержки – простого обнадёживающего родительского присутствия – в детстве. – Вот же, инфантильность способна спроецироваться на что угодно. Взрослый – [мнится] - максимально независим, или умеет себя таковым делать. Даже, наверно, от того способен он [по идее] быть независимым, что чувствуется ему очень-очень важным. – А взрослые вообще бывают??..)

Csak innen el, innen el*.

* «Лишь бы прочь отсюда, прочь отсюда» - цитатка из Кафки, читанного мной в венгерских переводах на очень сквозняковой заре юности и так и оставшаяся в моей голове в этой именно форме. Пусть в этой и будет.
yettergjart: (копает)
Сижу над текстом, страшно не хочется работать: и не предмет текста тут виноват, он-то как раз интересный (книжка о природе и человекообразующей роли классического литературного текста), а исключительно мои внутренние инерции. Но инерциям будем сопротивляться, потому что они (в моём случае уж точно, я узнаю) – то лицо, которым оборачивается к нам старость и та, что неизменно следует за нею. Фиг им обеим.

На самом деле, выход из таких состояний довольно простой: надо ввести себя в противоположную инерцию – инерцию работы, чтобы она сама вела и тащила. Вот стараюсь.

Так, значит, сижу и думаю: а ещё работа (то есть постоянная обязанность) нужна затем, чтобы поддерживать в нас должный (высокий) уровень беспокойства, неуравновешенной внутренней динамики (выбивает ведь из равновесий постоянно), попросту говоря, внутренней интенсивности – как одного из важных условий восприимчивости к миру. И даже прежде восприимчивости – одно из простейших, из тех, которые всегда под рукой - средств к тому, чтобы быть живым, живым и только, живым и только до конца.
yettergjart: (зрит)
Первый день без куртки (Большое Психосоматическое Событие для засидевшегося, обжившегося, закосневшего в зиме человека!) - +20º в Москве. Воздух теплеет на глазах, вместе с ним стремительно меняется телесное самоощущение, общетелесная настроенность и отдельные её частности. Пахнет детством и семидесятыми годами – потому что на них раз и теперь уже навсегда пришлось детство с первыми открытиями (первыми – потому что переоткрытия случались потом не раз) времён года – смены состояний бытия и собственных реакций на них, того удивительного факта, что они, оказывается, сменяясь сами - всякий раз меняют охваченного ими человека. (Очень помню первую осознанную поражённость весной, беспричинную, всепричинную экстатическую радость от неё – ранний март 1975 года, мне девять с больше-чем-половиной, стою в резиновых бордовых «крокодильих» сапогах посреди лужи на проезжей части двора, ослепительно тает снег, невмещаемо голубое небо – ошеломительное торжество бытия.) – Сегодня шла и вспоминала, как Сергей Николаевич Дурылин [материал о музее которого я уже допишу ли наконец когда-нибудь?] не раз повторял – как хорошо, что весна не зависит от человека, - иначе бы непременно, не приведи Господь, стали бы в ней что-нибудь исправлять, упорядочивать по своим соображениям, а то и вовсе бы отменили. Как оно вообще хорошо и сильно, что так мало, так почти ничего не зависит в мире от человека.
yettergjart: (цветные - вверх)
Конечно, январь – это тоже расколдовывание мира. У расколдовывания мира много форм, и январь – одна из них. «Расколдовывание» мнится упрощением, на самом деле – это замена одной, очаровывающей и втягивающей, сложности – другой, иначе устроенной, которая такой втягивающей силой не обладает. Замена золотистого* – серым и жёстким. Полёта – на пеший ход.

К началу своих серых, графитно-серых, асфальтово-серых чисел январь совсем растрачивает волшебство – которым переполнен поздний декабрь и, по инерции, самые первые дни января (но тоже не всегда, чёрная пустота куда чаще – тут-то и восславишь фонарик работы, который в этой темноте всегда можно зажечь и который на самом деле тоже золотистый). Золотистая шкурка сползает – и оказывается на поверхности, зябнущая, нашей жизни скудная основа. Январь делается (убедительно прикидывается) монохромным, лишённым объёма (в общем, задаёт человеку дополнительную работу по раскрашиванию изнутри, любимому занятию интроверта), холодным всего лишь потому, что (беспредметное, щедро-всепредметное) волшебство позднего декабря его больше не согревает, тёмным единственно потому, что оно его больше не освещает. Выживание в январе – внутреннее, психологическое – превращается в отдельную нетривиальную задачу.

Эта задача сопоставима с основной задачей ноября (когда человек уворачивается от так же скудеющего мира внутрь и начинает питаться внутренними ресурсами), только в январе она брутальнее, потому что резче, внезапнее – обрываешься в неё из предновогодней эйфории, а в ноябрьское угасание входишь медленно, широко, плавно, всем октябрём. = Январь и ноябрь – месяцы, как нарочно задуманные для честности с самим собой – грех этим не воспользоваться.

*Золотистое – это категория мировосприятия, как известно. (Ну, не оно одно: есть ещё, в статусе таких категорий, бирюзовое / лазурное, оранжевое… ну много чего, но это отдельный дискурс, и сейчас не будем отвлекаться).
yettergjart: (летим!!!)
Если бы не было ритуалов перехода, разве их возможно было бы не выдумать? Раз они уже есть, разве возможно их не домыслить?

А чего бы мне хотелось в наступившем, свежем, неистоптанном:

полноты жизни
плодотворности жизни
остроты чувства жизни
подлинности и глубины

- независимо ни от каких биографических и исторических обстоятельств (или – с их использованием, что даже интереснее).

а поскольку всё это – сырьё для смысла, есть большая надежда и на то, что и смысл будет изготовлен, хотя на самом-то деле очень сильно подозреваю, что «смысл» как таковой, сам по себе – не более чем условие для всего перечисленного. Если (вдруг, предположим) будет смысл, но не будет этого названного, то (а) зачем же такой смысл да и (б) настоящий ли это смысл? = Корни смысла витальны, да и плоды его ветвей таковы, и весьма вероятно, что таков и ствол – вот что я, собственно, хочу сказать.

Громада двинулась и рассекает волны. Плывёт.
yettergjart: (toll)
Письмо – попытка (и практика) усиления жизни. Линза, в которой концентрируешь жизнь, как солнечный луч – и прожигай ей что хочешь.

Это один из лучших способов справиться с собственной недостаточностью (с чувством оной), по крайней мере, вполне эффективно заговорить этому чувству зубы. «Жизнь безутешна, но утешает по крайней мере то, что мы об этом говорим.»

Причём письмо рукописное, да. Пусть не красивый (мне такого и взять негде), но хотя бы сколько-нибудь эстетически значимый почерк – один из простейших (и, на уровне субъективного переживания, довольно надёжных) способов бороться с хаосом будней = с хаосом и хаосогенностью собственной жизни. Он же – в числе простейших способов убеждения себя в возможности если и не гармонии, то во всяком случае – эстетически значимого порядка.
yettergjart: (Default)
Когда-то давным-давно вычитала я (помнится, будто у Исаака Башевиса Зингера) - и усвоила накрепко в качестве одной из внутренних формул – что «предметом страсти может стать что угодно». Формула, как и положено формуле, так и норовит примериться к разному материалу (да ещё и модифицироваться применительно к нему). Так, с некоторых пор думается мне и о том, что такое же «что угодно» может стать и (например) средством постижения мира. Таким средством может стать, например‚ болезнь‚ страх, старение и старость… - главное – чтобы оно было замечено, истолковано, востребовано и освоено в этом качестве. В этом смысле, как показывает некоторый опыт, человек до изумления пластичен. Здесь буквально anything goes, как выразился другой источник внутреннего цитирования, Фейерабенд, по несколько другому поводу.
yettergjart: (зрит)
Ещё раз (в порядке шлифовки стёкол – внутренне-оптических): неудачничество – прекрасный повод научиться свободе от «удач» и «неудач» (от «вины» и «невиноватости», от «оправданности» и «неоправданности» - как от типов условностей, которые, структурируя нам жизнь, улавливают нас в сети). Заняться тем ядром жизни, которого это разделение не достигает (которого, может быть, не достигают все мыслимые разделения), которое глубже их. Глупо думать, будто «удачи» улучшают (или увеличивают) жизнь, а «неудачи» её ухудшают (или уменьшают). Они – и те и другие – просто несколько меняют конфигурацию (ну, может быть, и количество) наших обязанностей.

(Но обязанности – это же не жизнь: это просто её внутренние – гораздо более текучие, чем иной раз получается думать – структуры.)

Я думаю, неудачи, срезая с человека одну оболочку за другой, оставляют в конце концов – если он там есть – внутренний, ими не срезаемый, стержень. Они просто нужны для избавления от лишнего – независимо от того, «нужно» нам это лишнее или нет, «желанно» ли оно нам (как стигматы святой Терезе – куда ж от внутренних сопровождающих цитат) или нет. Понятно же, что неудачи – школа свободы и существенности. А они – и существенность особенно – имеют все права не считаться с нашими желаниями и преференциями (прихотями и зависимостями, капризами и иллюзиями, навязчивостями и привычками).
yettergjart: (зрит)
В ранней юности вычитала не помню где фразу, сказанную будто бы Альбертом Швейцером – о том, как он в начале жизни решил: «До 30 лет буду брать от жизни всё, что она мне даёт, а после 30-ти буду отдавать ей взятое». (Понялось-то моментально: «до 30-ти» - возраст интенсивного становления, нужно успеть побольше материала набрать – для дальнейшей, долгой и медленной, шлифовки и обработки.) Впечаталось – причём даже некоторым программирующим образом впечаталось (понятно, что впечатываться может по-настоящему только то, что уже совпало с некоторыми внутренними расположенностями). По сей день не умею (даже не хочу) чувствовать себя полноценным и вполне оправданным существом, если акты «взятия» чего бы то ни было (у «субъектно» и «адресно» понимаемого Мироздания) не сопровождаются актами «отдачи» ему. Совсем, целиком сосредоточиться на отдаче, свестись к ней – не выходит, даже теперь, когда от тех самых рубежных (очень условных на самом деле: другие были рубежи) 30-ти меня отделяет целых 15 лет. Приходится (не только хочется, но и приходится! чтобы не опустошиться совсем) «набирать» (впечатлений, включая чувственные, - всякого грубого витального материала, «вещества жизни») – но всякий такой акт набирания упорно чувствуется недолжным, если за него не «отпахано». Сколь ни мучительна бывает фаза «отдачи» (за окном дивное солнце – ходить бы километрами пешком, как в юности; в Билингве презентация книг* – а я тут сижу, бесконечно расшифровываю бесконечную аудиозапись**; и тут же вам чувство вины: а вот встала бы пораньше часа на три, а не отвлекалась бы на написать что-нибудь в интернете, а не читала бы вчера до шестого часа утра то, что не имеет к работе никакого отношения – сто раз бы уже расшифровала эту несчастную аудиозапись, и на другое бы время осталось… нет, нет, видимо, жизнь тогда только по-настоящему остро чувствуется, когда её губишь) – она необходима именно в своём мучительном, стесняющем качестве, ибо выполняет ритмообразующую роль. Без неё не получается как следует, крупно и жадно, глотнуть жизни. Причём чем больше отдано (как-то не думается при этом, насколько ценным видится отданное «там», на другом конце отдающего жеста, в пункте, так сказать, приёма :-)), тем ценнее и драгоценнее чувствуется то, что «за это» берётся. Выйдешь на порог подъезда, хлебнёшь воздуха, мохнатого от солнца, и думаешь: «Господи, спасибо.»
Мышление подстрочностями )

Летим

Apr. 9th, 2011 01:09 am
yettergjart: (летим!!!)
Вот интересно, что как только у человека (ну, например, если он – я) что-то вдруг получается (особенно если этот человек живёт с хорошо обжитой установкой на то, что вообще-то получаться ничего не должно, что «всё должно происходить медленно и неправильно, чтобы не сумел загордиться человек» и т.д., а если оно получается, то исключительно чудом и незаслуженным даром [нет, в самом деле, такая установка, к изумлению своего, обременённого комплексом неудачника, носителя, увеличивает степень благодарности бытию в разы]), - у него меняется прямо-таки само телесное самоощущение: делаешься физически лёгкой, испытываешь нечто вроде полёта – не сходя с места. Преинтересная внутренняя феноменология.

Это на втором шаге включится внутренний зануда и сообщит своим внутренним голосом, что на самом деле ничего хорошего в этом нет, что взлетевши, непременно шлёпнешься, что после любой удачи любая неудача будет только острее чувствоваться… Но это - только на втором шаге. А пока – летим!!..

September 2017

S M T W T F S
      1 2
3 4 56789
1011 1213 14 1516
1718 1920 21 22 23
24252627282930

Syndicate

RSS Atom

Most Popular Tags

Page Summary

Style Credit

Expand Cut Tags

No cut tags
Page generated Sep. 24th, 2017 05:45 pm
Powered by Dreamwidth Studios