yettergjart: (Default)
Мне страшно нравится Амстердам – до дурацкой некритичной восторженности (любить которую не могу, но как факт отмечаю), прямо физически не нарадуюсь на само устройство этого города, - на его пластику, соматику, динамику, ритмику. Нет, не в смысле обескураженно-очевидного узнавания своего, независимо от того, «нравится» оно или не «нравится», «удобно» или «неудобно», «красиво» или нет. Такое тоже бывало с иными городами, собственно, один только раз и было – с Варшавой, чувство возвращения и до-слов-понимания, забыть невозможно, но тут не то, тут проще, наивнее, поверхностнее: никакого родства, всего лишь очень нравится (хотя вполне чужое. Не всякое чужое отталкивает и выталкивает). Мне даже воображается, что тут я охотно могла бы жить – если бы случилось выбирать из разных видов чужого на чисто эстетических, чувственных основаниях (скорее здесь, чем, например, в Италии, потому что очень люблю север, северо-запад и совсем не люблю юга, а летом прямо-таки его не выношу. Вот если бы на этом их юге всегда были октябрь и ноябрь, тогда ещё другое дело).

Я даже язык голландский с большим эстетическим согласием восприняла в этот раз, - бывши тут два года назад на протяжении нескольких часов, конечно, как следует его не расслышала, с уха соскальзывал. А тут – такое фонетически избыточное германство (немецкий язык – один из самых милых моему слуху, не самый-самый, но один из, - и голландский услышался как один из его обликов), что опять же не нарадуюсь.

И счастливо дышать сырым, дождливым, холодным сентябрём, который – весь воплощение размытой, не давящей точности – очень идёт этому городу; он в нём (Амстердам в сентябре, сентябрь в Амстердаме) какой-то такой, каким и должен быть.

Амстердам. Метро. )
yettergjart: (Default)
Предстоящая дорога собирает человека – рассредоточенного, рассеянного по своему обыкновенному пространству, - концентрирует его в себе самом, превращает в жёсткое ядро, сжимает в кулак, вымораживает и высушивает, переводит из газообразного состояния – минуя жидкое – сразу в твёрдое. Расстояния между внутриличностными ареалами, растянутые обыкновенно, становятся узкими, тесными, исчезают вовсе. Человек превращается в краткий конспект самого себя, в котором – всё самое существенное, остальное – в подстрочных примечаниях, в межстрочных умолчаниях, в подтексте.
yettergjart: (sunny reading)
Основная библиофагическая фобия перед отправлением в некоторое странствие очень проста и состоит в том, что вдруг в дороге книжки закончатся и нечего будет читать. (Наличие под лапой планшета с электронными книжками не спасает: а вдруг планшет разрядится и негде будет зарядить? а вдруг он сломается?) В отличие от страха перед полётами, ядерной войной, отечественной историей и политикой и иными предметами, которых на ночь лучше не называть, с этой фобией справиться счастливо-легко. Надо просто брать с собой на одну надёжно-толстую книжку больше того, чем сможешь прочитать за выделенное время.

И такие охватывают библиофага сразу же спокойствие, надёжность, умиротворение и уют, что вот бы их и в иные области жизни.

И это до того здорово, что даже подумаешь, будто и не нужна никакая дорога, а тем менее нужен конечный пункт её (и лучше бы он подольше не достигался), чтение – само по себе дорога, дальняя, дальняя, дальнее всех земных. С другой стороны, где ещё читается так сладко и взахлёб? И если я скажу, что ездить, а особенно далеко, стоит прежде всего ради дальнего чтения, - это не будет преувеличением, ей-богу.
yettergjart: (Default)
ГГрузила в ФБ фотографии (загрузка их и пересматривание их с этой целью - ух какая форма рефлексии!) Турина, виденного два месяца назад на протяжении нескольких интенсивно-пешеходных часов. Господибожемой, какой же это был жгучий глоток жизни, - не так даже важно, что «чужой»/»другой», хотя известную долю жгучести чужесть/другость этой жизни, конечно, составила. Она не слишком прозрачная для русского глаза, да, эта пьемонтская, туринская жизнь – и притом, парадоксальным образом, какая-то не такая уж чужая: постоянно топчется на грани понятности и прозрачности, таинственным, интригующим образом вписывается в заготовленные модели восприятия, ложится в лунки и ложбинки, по которым годами ездили колёса иных восприятий; кажется, сделай ещё усилие – не знаю, правда, какими внутренними мускулами, только большое, резкое усилие – и поймёшь. Но нет. Чистая витальность, чистейшая, не разбавленная водою понимания, обжигающая до слезания (тонких) защитных оболочек души. Не для понимания ездим мы (протестуя против ограниченности и собственной персоны и жизни, и удела человеческого вообще, - поездки – это форма протеста, экзистенциальная практика, экзистенциальный жест, а затем уже всё остальное) в другие страны и города, но прежде всего для этого вот ожога – а понимание уж потом, на расстоянии, если вообще. Органы чувств, включая, разумеется, и шестое, работают вовсю, а понимание молчит, уступая им дорогу. Город, бормочущий сам с собою на своём, очевидном для аборигенов, языке, не понимается, да, - но КАК он чувствуется всем телом! Простое чувственное восприятие переходит из модуса повседневности – в модус экстатики. За считанные часы проживаешь целую жизнь в нескольких сюжетах.

Вторичность (и, следственно, в конечном счёте - необязательность) понимания, понимания как такового, как типа отношения в таких ситуациях ясна как ничто другое. - В принципе, думать, будто мы как следует понимаем здешнюю, домашнюю жизнь – тоже изрядная иллюзия: мы просто к ней привыкли, научились с нею сговариваться. В иных же городах и странах непонятность, непонимаемость жизни встаёт во весь рост. Она там честная, крупная, настоящая.

Хочу туда ещё )
SAM_3042.JPG
yettergjart: (грустно отражается)
(Мучима) Наслаждаясь бессонницею, влезла в люблянские и североитальянские фотографии с формальною целью выбрать, что бы из этого загрузить, тщеславясь, на фейсбук, на самом же деле – чтобы пережить эту часть жизни ещё раз, застала себя за чувством, что даже странно, что мы там были, что всё это где-то существует на самом деле. Быстрый предутренний сон, со всей его фантастичностью, лёгкий, прозрачный, под едва сомкнутыми веками. А вместе с тем застала себя и за мыслию: «чужое» отличается от «своего», среди многого прочего, ещё и отъемлемостью, забвенностью, лёгкой отделяемостью от нас. «Своё» - въязвляется. И наоборот: что въязвилось – то и своё.

И в этом смысле – степенью реальности, да.

Сон о Триесте )
yettergjart: (Default)
Городами мы вговариваем в себя мир. Трудной их, комковатой речью, полной иносказаний и умолчаний, намёков и метафор, да и не без косноязычия.

Среди самого сильного в путешествиях – переключение, причём мгновенное, щелчком - моделей восприятия, моментальное изменение внутренних настроек. Привыкши десятилетиями воспринимать, например, Триест как город-миф, город-тайну, город-границу, город-невозможность на рубеже нескольких едва соспоставимых, пробивающихся друг сквозь друга миров: романского и славянского, австро-венгерского и итальянского во времени, австро-венгерского и внеавстро-венгерского в пространстве, наконец – сложной суши и ясного моря (Триест: в самом имени его с треском разламывалась, ветвилась, как громадное дерево, кривая щель между мирами, хлестал оттуда влажный сквозняк, бил озноб), - вдруг с изумлением видишь его как среду обитания, уютную и самоочевидную для его обитателей. Вдруг обнаруживаешь, что многочисленные складки этого драматически-тяжёлого занавеса между (воображаемыми тобою) мирами плотно заполнены тщательной, кропотливой, вполне маленькой и повседневной жизнью. Она снуёт в нём, как муравьи в огромном, поваленном бурей стволе, протачивает ходы, исподволь втолковывает в него мелкую и подробную логику своих извивов. Город – огромная тень, отбрасываемая поколениями людей, не исчезающая даже тогда, когда эти поколения уходят, - но, о чудеса, – оказывается, эта тень не давит. (А мнится, ох как должна бы! – ведь она самим количеством своим, не говоря о качестве, многократно превосходит то, что делается здесь и сейчас.) В нём, оказывается, можно просто так сидеть, болтая, на лавочках, скатываться с горок на детских площадках (нимало не содрогаясь от величия города и его памяти!), скучать на автобусных остановках, покупать молоко и хлеб в супермаркете, устало идти вечером домой, не обращая никакого внимания на драматически обстающие тебя величественные декорации города.

Каждый город – «сон о чём-то большем», но проросшая его повседневность доказывает нечто совсем удивительное: есть то, что больше самого сна с Его Огромными Значениями. И да, это она. Именно из её донных отложений, тихо, по крупинке смываемых водой времени, образуются громажные массивы значительности.

Может быть, самое крупное и неожиданное открытие в моих попытках шататься по свету – не величие и значительность городов, данные нам в чувственном опыте, но вот эта повседневность, этот мир коротких дистанций, живучесть её и самоочевидность, уживаемость её с историческими формами и исторической памятью любой степени сложности.

170506_Триест.jpg

170506_Триест2.jpg

170506_Триест3.jpg
yettergjart: (копает)
Кто проспал круглый стол по Марине Цветаевой, тот явно я, хотя, честное слово, ему решительно стоило бы быть кем-нибудь совсем другим.

Зато одно из самых насыщенных, осмысленных, самых собирающих разрозненное и вообще настоящих форм существования – сидеть целый день за письменным столом и неторопливо писать, не делая больше ничего, ответвляясь в разные, ждущие будущей разработки, ответвления, - настолько, что по насыщенности и подлинности оно вполне может соперничать, например, с пересечением больших пространств от, скажем, Любляны до Турина (из моих ближайших впечатлений самым интенсивным было именно это).

морда на клавиатуре.jpg
yettergjart: (Default)
Лучшее средство от страха перед грядущим самолётом, как известно, - написать ещё один текст, и, разумеется, принято оно было, но не помогает даже оно.

Жаль расставаться с Италией, ан в ситуации совершенной своей безместности здесь (и где бы то ни было, кроме разве глубокоукореняющего города М - и нет, это не Милан, и дни там облачны и кратки) делать нечего. Укоренённость в хорошо обжитом пространстве сообщает человеку объёмность и медленную глубину, греет, как тёплая шкура, расширяет человека до размеров самого этого пространства - да и ещё шире. В чужом пространстве обретаешь мнимую легковесность, картонность, условность, болтаешься там, как пустышка. Своё пространство насыщает подлинностью.

За нею и летим.
yettergjart: (Default)
Кому не спится после бурного рабочего и пешеходного туринского дня одновременно, тот пусть сам себе даже не рассказывает, что типа очень устал, - это неправда совсем. В моей персональной теории бессонницы, она же и ее терпеливая практика, есть пункт, согласно которому бессонница и сопутствующий ей парадоксальный избыток сил (которые, казалось бы, целый день только и делала, что тратила) - свидетельство того, что от дня сохранился недорастраченным - или не растраченным вовсе - некоторый остаток, что в нем не было прожито что-то важное, и оно требует проживания, пусть даже инопроживания, в каких-то замещающих формах, но требует непременно.

В моем и в сегодняшнем случае это, скорее всего, три неотменимых и насущных вещи: уединение, молчание и (созерцательная) пассивность. Вот эти состояния должны быть прожиты непременно, без них человек мелок, как в смысле отсутствия крупности, так и в смысле отсутствия глубины. По крайней мере, если этот человек - я.

Думала еще о том, что во всякой жизни есть свой набор первовопросов и первосюжетов, "матричных" первоситуаций, которые, будучи раз пережиты в начале (как правило) жизни, затем всю эту жизнь продумываются, отрабатываются, проясняются. (И первотравм, да, как без этого.) К одной из таких групп первовопросов принадлежат у меня, известное дело, темы "своего и чужого", обживания чужого, превращения его в свое. Поскольку в свое впемя у меня одним из ведущих первосюжетов стала попытка, довольно (перво)травматическая, начала жизни в Праге в 15 лет, отныне всякий раз, попвв в чужую европейскую страну, я проигрываю внутри себя сюжет "как бы я начинала здесь жить", сюжет такого же неуютного и отчужденного отрочества здесь (Европа западнее бывших советских границ вообще синонимична у меня, до навязчивости, теме начала жизни). Так вот, теперь мне кажется, что с Италией у меня получилось бы - все то, что так горько (в конечном счете) не получилось с Чехией. И даже знаю - ну, догадываюсь, конечно, но догадываюсь так уверенно, что будто бы и знаю - почему. У меня с Чехией не случилось чувственного очарования ею, вообще - чувственного родства (что в отношениях со странами и городами не менее важно, чем в отношениях с людьми). Там именно на этом уровне было много отталкивания. Чувственного совпадения не получилось. - С Италией, как ни странно, мнится, что получилось бы. По крайней мере, теперь оно получилось.
yettergjart: (Default)
Любляна. Город-конспект чуть ли не всего европейского опыта сразу, взаимоналожение альпийских, балканских, средиземноморских матриц, австро-венгерской памяти, итальянского влияния, славянской индивидуальности, которую пока не могу ухватить (и не будет времени, по меньшей мере в этот раз, - завтра уезжать в мучительно будоражащий воображение Бог знает с каких пор Триест. А ведь я – уже! – хочу сюда ещё.). Сильнее всего, интенсивнее всего в ней для моего, пристрастного, конечно, глаза то, что осталось от Австро-Венгрии. Очень уютная. Очень сдержанная. Очень закрытая. То – в сердцевине центра – обернётся, до пронзительного узнавания, старым Таллином, то вдруг модерновой Ригой – безудержно цитирует другие города, прячась за их масками. То напомнит Прагу – без, однако, её экстатического напряжения, то – ещё больше того – Карловы Вары, но опять же без их жирного имперского избытка. Очень тихая, почти безлюдная на окраинах. Город как бы вполголоса – за исключением совсем небольших участков центра, - будто нарочно избегающий значительного. В просветах между домами – задавая здешнему камерному существованию неожиданный масштаб - видны горы со снежными вершинами. Чистое, страшное, сырое, неприрученное бытие.

Read more... )
SAM_1883.JPG
yettergjart: (Default)
- почти скорописью.

Иные / чужие города не дают смыслов (для смыслов всё-таки требуется большая работа глубины), зато дают множество плодотворных предсмыслий, множество семян для будущего терпеливого проращивания. Столько сырья, что до него, до самого его количества, до собственной способности справиться с ним надо будет ещё долго-долго дорастать.

Падуя, апрель 2017:Read more... )
yettergjart: (заморозки)
От мартовской поездки в Прагу осталось у меня чувство удивительной, нетипичной внутренней ясности. Может быть, оттого, что была чистая, как хорошо промытое стекло (Такая же твёрдая. Такая же острая.), ранняя-ранняя весна, - такой новорождённой весной мы с Прагой не общались с 1982 года, с моего последнего школьного класса. Вдруг она, много-много лет оборачивавшаяся ко мне то равнодушным летним лицом (лето – оно ведь такое: для всех и ни для кого, а Праге летом вообще все уже надоели), то грустным, сентиментальным, усталым осенним, - посмотрела на меня с такой крепко-кристалльной, прямой радостью, с таким молодым азартом и обещанием сразу-всего – что мне почему-то очень легко представилось то, что всерьёз не представлялось никогда: в этом городе у меня могло бы быть будущее.

Далеко не факт, что оно вышло бы «лучше» = содержательнее, счастливее, объёмнее, гуще того, что получилось в Москве. У меня была прекрасная жизнь, как сказал, оглядываясь на свою, Витгенштейн, куда более прекрасная, чем я смела ожидать. Тогда, пятнадцати лет, в начале пражской, прерывистой линии моей жизни, расставаясь с Москвой, как я думала, навсегда, я оплакивала в ней едва ли не прежде всего чрезвычайную, избыточную даже, многослойную и плотную содержательность жизни. Может быть, это было даже важнее оставляемых дома, уюта, человеческих связей: содержательность и в те поры, и позже была для меня критерием всего-всего-всего – включая самое витальность. За нею и вернулась, в ней и осталась.

Сомнительно, разумеется, что пражская жизнь уступает московской в содержательности, а то даже ещё, пожалуй, и превосходит её (впрочем, как сравнивать? – Для этого же надо быть в равной степени включённой в обе). Но это же надо было ещё уметь увидеть, а для этого – вжиться в пражскую жизнь, а для этого – не испытывать отторжения, чисто уже чувственного, от этой жизни, от основных её интонаций.

Многие вещи (в том числе – определяющие, особенно – определяющие) решаются на соматическом уровне, на уровне телесных реакций. У меня на нём и решились.

SAM_9150.JPG
Read more... )
yettergjart: (Default)
И вот сижу и понимаю, насколько важно было – «энергетически», пластически, в смысле внутренней-то пластики – надышаться петербургским воздухом и насмотреться на петербургский свет (который – тоньше московского). Это само по себе очень раздвигает внутренние горизонты, выращивает лёгкие и глаза. Вот есть города, которые просто принимаешь к сведению, а есть и такие, которые прочитываются как интенсивное личное сообщение – такое, которое подлежит медленному внутреннему развёртыванию и, понятно, окончательным образом в слова не переводимо. Вот Питер как раз такой – понятно и то, что такие сообщения не обязаны быть ни всякий раз комфортными для слуха и глаза адресата, ни даже сразу и без остатка понятными. Понятно, что Питер - город жёсткий, сложный, закрытый (при всех-то распахнутых пространствах!), со многими напряжениями и внутренними порогами, - интровертский город, со многими масками – но этим и притягивает: сразу понимаешь, что так оно в его случае и должно быть. Ходя по городу, воображала себе мысль, что человеку русской культуры для внутреннего (динамического, трудного, неустойчивого – но всё-таки) равновесия необходимы два полюса, чтобы опираться на них: Москва и Петербург, в их великой, до противоположности и противоречия, разноустроенности и разноорганизованности. Обобщение, конечно, дерзкое, скорее всего не каждому носителю русской культуры такое надо. Но мне надо точно.

А о мощном сине-стальном цвете Невы, сильном, сильнее неба, недостижимом для московских вод, - уж и не говорю.
Read more... )
yettergjart: из сообщества <lj comm="iconcreators"> (краски)
Приближается лето (даром нас сегодня снегом заваливало!) – и уже хочется нахлёбываться пространств, наматывать по ним (о, самоценные) километры, набирать их про запас и впрок, чтобы жить ими потом целую зиму. Лето – яркий и размашистый черновик существования, пёстрая его палитра, смешивание красок, заляпывание ими подвернувшихся под руку поверхностей. (А настоящее существование-то – зимой: разбирание летних запасов, проявка летних снимков).

В качестве эпиграфа к этому чаемому летнему тексту беру да уезжаю завтра, уже сегодня, в прекрасный, архетипический и символический город Петербург до 30-го марта.


Посмотреть на Яндекс.Фотках
yettergjart: (копает)
Сооружаю из записанного аудиоматериала интервью с географом, занятым разработкой науки о путешествиях. В числе прочего он говорит о том, что «в истории человечества не было ещё такого количества невынужденных перемещений» (это в смысле путешествовательного бума и даже некоторого культа и идеализации – это уже добавляю я от себя – этого занятия в нынешнем массовом сознании. Оно уже, так сказать, обросло своим глянцем и своими стереотипами – и переживания, и истолкования). И думаю: интересно, а существуют ли уже какие бы то ни было исследования – хотя бы просто частные, но вдумчивые и основательные наблюдения – как, в связи с относительной лёгкостью нынешних перемещений по свету, изменяется в массовом, в типовом восприятии образ и чувство пространства, расстояний, образ и чувство самого «чужого», а в связи с этим и «своего»? – трансформирующее, так сказать, влияние путешествий (именно нынешнего, туристского типа – плати деньги, коли найдутся, да поезжай хоть в Новую Зеландию) на современного человека? Вот что было бы интересно почитать и обдумать.
yettergjart: очень внутренняя сущность (выглядывает)
Думала: юность (дурнохарактерное негативистское отрочество, капризная, хандрючая подростковость) и старость (ворчливое угасание) – два разных, но очень друг другу родственных способа говорить миру «нет». В юности и в старости мир мешает, - он – скорее бремя (иной раз и вызов), чем партнёр по взаимодействию, соучастник (сообщник!) по диалогу, собрат по играм. Но у юности и старости есть своя правда, они обе «оптичны»: обе заостряют взгляд на нелепостях и чуждостях мира, на своей неполной принадлежности ему, на его беспросветностях и безнадёжностях, - они это лучше видят просто потому, что более «средних» детей и «средних» взрослых к этому восприимчивы. (Разве что стоит помнить, что эта правда ограничена, как и всякая другая. Но она есть.)

Это всё я подумала, застав себя за внутренним (уж конечно, старческим) ворчанием о том, что-де массово популярные ныне «путешествия» - это всего лишь превращение иных городов и стран в (яркие дорогие) игрушки, в предметы для собственной забавы и услады, в предмет гедонистического потребления (что-де, конечно, и унижает сам предмет, и потребляющему пользы не приносит).

На самом-то деле узко и глупо осуждать гедонистическое потребление, поскольку оно, притом со всей его слепотой и поверхностностью – мощный источник полноты и интенсивности жизни. Будь оно, допустим, более зрячим, более глубоким – то была бы просто совсем уже другая история. И «задач» бы своих – своих, прости Господи, функций в создании общей динамики жизни, общего её динамического неустойчивого равновесия, - оно бы не выполняло.

Не говоря уж о том, что и драгоценное «нет» миру выполняет свою незаменимую функцию. Оно работает на неполную принадлежность миру, которая в юности очень спасает от зависимости от него, всевластного и в общем-то к нам безразличного, а в старости – понятно, на что: на блаженное окончательное отпускание всего и освобождение.
yettergjart: (пойманный свет)
Залезла волею случая в итальянские фотографии уже, к сокрушённо-горькому изумлению моему, прошлого года – и мне не верится, что это было со мной. Это дальше и страннее, чем если бы приснилось. Это было лучше, чем могло быть – и чем, наверное, должно было быть. В общем – опыт невозможного.

И ещё думается о том, что всякое такое путешествие в другую жизнь – это событие отнюдь не в первую очередь смысловое, но главным образом, до исключительности – чувственное: чувственный захлёб, сенсорное обжорство, экстаз зрения, слуха, обоняния, осязания, вкуса – мир хочется заглотить всеми данными тебе органами чувств, чтобы он остался внутри и стал тобой, весь, весь, потом разберёмся. А интеллект в основном молчит в растерянности, ему слишком часто нечего тут сказать, он опрокидывается в дословесное детство – в котором пребывал когда-то, в начале жизни, когда новым было всё. То есть, можно сказать, что это – опыт инфантилизации. И даже примитивизации. И поверхностности: потому что именно поверхность жизни, вместе с любой её ерундой, хватаешь жадными охапками, а вглубь её, другой, чужой, незнакомо устроенной, чуждо наполненной, - просто не проникаешь.
yettergjart: (зрит)
Я знаю, для чего нужны эти самые «путешествия». Нет, не для «познания» (наше соприкосновение с чужим и другим в этих туристских наскоках слишком, и непреодолимо, отрывочно, поверхностно и случайно; знания, как вещи системной, это не даёт – если только, конечно, оно не становится результатом специально и тщательно разработанной техники и практики, как в интригующей моё воображение концепции «познавательных путешествий» Каганского) и даже не для насыщения чувственным, хотя это-то как раз лежит на поверхности и изо всех сил там и происходит. Они нужны для понимания того, насколько они на самом деле не нужны. Для освобождения от потребности в них.

Они нужны для понимания ограниченности, тупиковости, тавтологичности чувственного (может быть – и внешнего) как такового. Для обострения тоски по внутренней молчаливой жизни – которая, в свою очередь, почему-то - и не ограниченна, и не тупикова, и не тавтологична. Более того: она – один из немногих доступных нам опытов неограниченности и неисчерпаемости. (Не знаю сию минуту, есть ли другие виды такого опыта, но уж это-то точно он.)

Сам Рим, уж на что неисчерпаемый, таков только потому – и лишь постольку – поскольку становится фактом и фактором внутренней жизни. Овнутряется.

В чувственном – чем бы оно ни было – всего лишь собираешь материал. Во внутреннем, в умозрительном – происходит то, ради чего ты вообще что бы то ни было собираешь. Банально, но никуда не денешься.
yettergjart: очень внутренняя сущность (выглядывает)
Завтра. Утром. По обыкновению, не хочется (уезжать, помнится, тоже не хотелось, так что это всё в порядке вещей) – в отпуске, с какими бы тот ни был связан усилиями и напряжениями – а взаимодействие с чужим и его освоение связано с ними всегда – человек невесом, избавлен от основной части своего веса, даваемого обязательствами и виноватостями, ответственностями и связями, без которых нет дома. Дом – область повышенных тяготений. В бездомьи человек существует в облегчённом и упрощённом варианте самого себя, в лайт-версии, в коротком, удобном для транспортировки конспекте. Вернувшись, он получает всю полноту этого веса обратно, и под его тяжестью прогибается земля.
yettergjart: (az üvegen)
И вот ещё что: в Риме нет воображавшихся о нём всю мою жизнь «классичности» (монументальной правильности, царства образцов, линейки для измерения ВСЕГО, а заодно и тяжеловесности) и строгости. Он эклектичен и (гармонично)-беспорядочен, – и это оказывает странно-освобождающее действие.

Как царство архетипов (нет, это, конечно, никакая не классичность, это глубже) поразила Флоренция – да, действительно, гораздо более суровая и жёсткая (а архетипы – они такие), чем обещало русскому уху её нежное цветущее имя. При виде с моста вдоль Арно, в сторону яснеющих всечеловеческих холмов Тосканы становится совершенно очевидно, что мы на пиру в вековом прототипе, на пире Платона во время чумы: мы в царстве европейских архетипов, в их хранилище, существующем совершенно независимо от сегодняшней повседневной флорентийской жизни (они – как огонь под её пеплом). То, что мы видели – это оттиск архетипической печати на случайном и преходящем историческом материале, одном из бесчисленного множества подобных – одним из которых стала Флоренция Данте, другим – та, что показалась нам в октябре 2012 года. Весь смысл таких материалов – в том, чтобы на них могла оттиснуться – и передаться дальше – архетипическая печать.


Посмотреть на Яндекс.Фотках

А Рим – он не такой; в нём если что и архетипично, так одни только пинии (эти – точно выросли из семян, занесённых из Платонова царства, и растут тут, как представительницы вечности – напоминают о ней, дают ей присутствовать). Он весь – сейчас; ему так много всего надо сразу сказать, что говорит он без порядка (громко, размахивая руками, хохоча в голос) и, разумеется, много случайного – но оно живое, сильное и крупное.
yettergjart: (плоды трудофф)
Италия прекрасна, осмыслена (самим уже своим существованием осмыслена! – а всё, что сверх того – тем более щедрый избыток) и насыщенна, и у нас её ещё много – на субботу-воскресенье мы собрались шляться по Неаполю, - и в общем, будь здесь у меня какое-нибудь Большое Дело, запросто можно было бы и не уезжать! :-)), и чувственная компонента человека радуется тут сама себе и бытию на каждом шагу (сейчас за моей спиной на столе гостиничного номера лежит батон римского хлеба - и тааааак пахнет!). Но уже очень не хватает собственного, в стопках русских книг, письменного угла как компонента жизни и постоянной, «фоновой» (навязчивой, да) работы как её основы. Очень хочется вкопаться в тексты до неотличимости от них – нет, Италия не может надоесть, но без текстовой компоненты жизнь не чувствует себя в полной мере самой собой.
yettergjart: (копает)
Он тут такой хлипкий, что не даёт ничего написать и постоянно вышибает из сети, воспитывая в пользователе олимпийское спокойствие и ангельское терпение одновременно. (Единственный выход – не импровизировать, вопреки обыкновениям, онлайн, но написать текст сначала в ворде и потом. одним коротким движением, успеть сунуть его в интернет – чем и занимаюсь. Это кажется сковывающим, - отнимает у события присущую ему, органичную и коренную ему эфемерность, - но куда ж денешься) Качество интернет-соединения не относится к сильным сторонам флорентийской жизни – а мы сейчас именно в ней, в флорентийской. Были в Милане и Болонье (равно – и совершенно по-разному – огромные города, как миры: разные модусы мироздания), сегодня целый день под проливнющим холодным дождём ходили по неожиданно сумрачной, даже грубоватой, угловатой Флоренции – так непохожей на своё нежное цветущее имя, такой отличной и от Рима, и от дымного Милана, и от жарко-трепетной Болоньи. Я бы сказала, Флоренция – опять же вопреки женскому роду своего имени - город мужественный, мужской, закрытый и недоверчивый (по крайней мере, к нам она обратилась именно этим своим лицом и другого пока не показывает), какой-то нежданно северный – не только из-за пасмури и дождя. Въехали наконец в октябрь, после римского мягкого средне-позднего августа, миланского сентября, болонского раннего октября (все эти месяцы, вместе с огромными пространствами, уложились в несколько дней, чем добавили жизни безумия). Полноценный октябрь, холодный дождь и вымокшие лапы сообщают ситуации настоящесть: в мифе промокнуть нельзя.

Завтра будем ходить ещё один день, к вечеру будем в Риме – до крышесносного невероятно возвращаться в Рим, как домой. Город, как известно, становится своим, когда в него возвращаешься. Как плохо всё это умещается в голове.

У людей ночь с воскресенья на понедельник, у некоторых людей, включая меня, даже отпуск, но эти некоторые люди, которые включая меня, такие замечательные разгильдяи, что сидят и пишут Текст, который надо было сдать ещё неделю назад, а они, конечно, не успели. Работа, как всегда в последний момент, особенно за его пределами, чем дальше, тем интереснее и вообще понятнее, но времени нет уже никакого – завтра надо послать, ибо невыносимо неудобно перед всеми, перед кем я обязана, иначе я сорву тему февральского номера («Знание-Силы»). Утром очень надо послать продукт в редакцию, когда бы это утро ни наступило, а оно уже скоро и почти уже вот. Эмоциональный фон всех дней общения со всеми городами, которое, казалось бы, требует человека целиком, составила трудновыносимая тревога и мучительное падение самооценки, и без того не слишком высокой. В общем, я сейчас лечусь от тревоги и низкой самооценки – я, наверно, никогда от них не избавлюсь, ибо они у меня вообще коренные и фоновые, и бедный Текст сам по себе тут совсем ни при чём – но хотя бы на отдельных участках их возможно бывает ослабить до переносимого уровня. Над этим и работаем.
yettergjart: (Default)
Кроме того, завтра, нечеловечески ранним утром, мы надумали отправиться в Милан, оттуда – в Болонью, оттуда – в, страшно вообразить, Флоренцию, а оттуда уже вернуться в Рим.

Мы были бы не мы, если бы немедленно не упёрлись в Непостижимые Трудности. При попытке забронировать гостиницы в Болонье и Флоренции мы не получили оттуда подтверждений о брони, что обычно (судя по нашему скудному опыту) происходит всегда и сразу. = Если флорентийская гостиница написала что-то типа «спасибо, забронировано то-то и то-то, на такой-то срок» и т.д. на своём сайте, через который мы и бронировали, - то болонская не прислала ничего, потому что нас дёрнуло её бронировать на русскоязычном сайте с весёлым названием Островок. Островок радостно поздравил нас с фактом бронирования в самых общих словах – и всё, ни фамилии тебе, ничего, никаких данных. Написали в гостиницу с вопросом, получили ли они заказ. Гостиница не ответила. Ходим кругами по потолку, готовимся ночевать на вокзалах, размышляем о том, как это романтично. В общем, всё совершенно в порядке вещей!
yettergjart: (пойманный свет)
Рим. Здесь совершенно неожиданно хорошо: ждала тяжёлого, имперского, тёмного, а он – солнечный и витальный (это, пожалуй, первейшее его свойство, которое бросилось в глаза сразу), - очень насыщенный торжествующей, царственной, тигриной жизнью (то, на что он больше всего похож – это крупный кошачий хищник. Или яркий тропический цветок. Не без хищности тоже, однако).

Он во много раз превосходит витальностью (только теперь я, пожалуй, задумалась о том, что это – признак, по которому можно сопоставлять города) – количеством жизни, её досмыслового ещё напряжения на единицу площади – тот же, допустим, Белград – измученный своей недавней историей, усталый, с близко залегающей горечью под его солнечной кожей (мне всё время чувствовалась эта близкая горечь в жизнелюбивом и мудром Белграде). И ещё он – Рим – какой-то действительно вечный, то есть не древний и не новый, а из некоего сияющего «всегда».

Он громадный, но – как, по крайней мере, кажется пока – не подавляет (само величие в нём на удивление человекосоразмерно – от чего не перестаёт быть величием, - так сказать, антропологически внятно). Он скорее щедро делится бытием, которого у него преизбыток. Он им сочится. Подумалось: сюда надо ездить не за знаниями, не в первую очередь за ними, хотя, разумеется, тут можно добыть и их, - но заряжаться жизнью.
yettergjart: (Default)
Ловлю себя на дурацкой, бессмысленной, безосновательной тоске, даже ностальгии по Сербии. Мы шатались там целых 18 неслыханных дней, - никогда столько прежде я не бывала в иных краях, если только там не жила, конечно, - а всё равно кажется, что недосмотрели и недопрожили. Понятно, что недосмотрели и недопрожили – разве за два без малого десятка дней досмотришь и допроживёшь то, на что у людей уходят целые жизни, и то наверняка не хватает? Глупо, но хочется ещё. Она какая-то очень своя, очень сильно задевающая (в ней, под горячей жизнерадостностью, есть всё время остро чувствующийся, близкий к поверхности слой трагизма). Она горькая, яркая, сложная. (Чехия, чехи и чешское, при том, что меня с Чехией связывает больше тридцати лет жизни, и вообще у меня родители там и много-много личной памяти, - никогда не чувствовались так. Это всегда было чужое.) Сербию хочется понимать.
yettergjart: очень внутренняя сущность (выглядывает)
Как уютно мёрзнуть дома. Дома даже это – не отчуждение от пространства, а единение с ним.

Происходит же возвращение не просто в собственные стены, хотя бы и с памятью – но именно в другую, этими «стенами» и их обстоятельствами заданную телесность: к собственным тесно обжитым движениям, тактильным ощущениям, навыкам (актуальным только здесь и более, по большому счёту, нигде) – форму которых принимают, путями которых ходят – и иной формы, иных путей у них нет – движения душевные и умственные. Овладеваешь всем этим заново с некоторым оттенком удивления: оно уже успело забыться, отбиться от рук и в самые первые мгновения чувствуется чуточку чужим, обретает привкус открытия (с таким именно удивлением я заметила, что «забыла» пальцами клавиатуру собственного компьютера – от ноутбука другие тактильные ощущения, которые за почти двадцать дней уже обжились до самоочевидности, до статуса неотменимой принадлежности тела).

Сладко восстанавливать себя: это отчётливо переживается как возвращение из хаоса (чужое всегда в той или иной степени хаотично) если и не к гармонии, то к космосу – как к живому, небезразличному к тебе – чуткому к тебе - порядку.

В этом заново-обретении тела есть что-то от воскресения из мёртвых. Если оно, предположительно, как-то происходит, то наверняка похожим образом.
yettergjart: (летим!!!)
В шатании по разным не предназначенным тебе странам есть что-то от спора если и не с судьбой, то по крайней мере с затвердевшими (или затвердевающими, коснеющими) биографическими траекториями**. Хотя почему бы и не с судьбой, если понимать под ней логику (чем бы та ни была!) складывания этих траекторий и принудительность их власти над нами. – По собственной дурацкой, дерзкой воле, не мотивированной в общем-то ничем весомым вроде, например, работы или, скажем, родственных связей (понятно, что и то, и другое входит в логику биографических траекторий) – суёшься в страны, в человеческие миры, в которых тебя не должно было и не могло быть ни по каким раскладам. (От чтения чужих писем – разве что опубликованных – в этом тоже что-то есть: ведь ни тебе, ни о тебе здесь ничегошеньки не написано, для других писалось. А тут приходишь вдруг ты и начинаешь это не тебе адресованное пространство всем телом считывать.) Идёшь против и поперёк всех биографических траекторий, не считаясь с их руслами – и это самое главное (или одно из самого главного) в «бессмысленных путешествиях»* (с), а вовсе не получение впечатлений (и тем более знаний, которые дело большое и медленное и с наскока не даются) и т.п.

*Этот устойчивый внутренний топос восходит к незабвенному названию книги Василия Голованова «Остров, или Оправдание бессмысленных путешествий», - которое (название) стало в своё время моей формообразующей персональной классикой само по себе. Второе о том же, в той же роли (именно название как явление своего жанра, совершенно в данном случае самоценное!) – принадлежащий перу Дмитрия Бавильского оборот «Невозможность путешествий». Этими двумя ключиками – бессмысленностью да невозможностью, - нет, тремя: ещё и с оправданием – отпирала я и наши сербские странствия.

**И от протеста против эмпирически, исторически и т.п. данного "я" с его неминучестью, как без этого!
yettergjart: (счастие)
«Бульвар читателей» на Никитском – невыносимо, свыше сил прекрасное место, опустошающее карманы библиофагов с нечеловеческой скоростью. В таких местах библиофагов раздирает бешеная жажда жизни (воплощённой, разумеется, в чтении) и тоска от невозможности вместить в себя всё, что хочется или чувствуется нужным, а вместе с этим, что совсем не удивительно, тоска по безграничности и бессмертию.

Но кое-чем овладеть всё-таки удалось:

(1) Вера Чайковская. К истории русского искусства. Еврейская нота. – М.: Три квадрата, 2011.

(2) Владимир Британишский. Введение в Милоша. Статьи о Милоше. Переводы из Милоша: стихи, очерки, эссе, лекции, речи, воспоминания. – М.: Летний сад, 2012;

(3) Гасан Гусейнов. Нулевые на кончике языка: Краткий путеводитель по русскому дискурсу. – М.: Издательский дом «Дело», РАНХГиС, 2012;

(4) Логос: Философско-литературный журнал. Перевод философии / философия перевода. - № 5-6. – 2011;

(5) Отечественные записки. – Том 3 (48). – 2012. – Городской организм;

(6) Андрей Битов. Багажъ: Книга о друзьях. – М.: РА Арсис-Дизайн (ArsisBooks), 2012;

(7) Ночь: закономерности, ритуалы, искусство: Вып. 3* / Ред.-сост. Е.В. Дуков. – М.; СПб.: Нестор-История, 2012;

(8) Беньямин, Вальтер. Берлинское детство на рубеже веков / Пер. Г.В. Снежинской; науч. ред. А.В. Белобратова. – М.: ООО «Ад Маргинем Пресс»; Екатеринбург: Кабинетный учёный**, 2012;

А следующие книжки куплены были исключительно в виду близящегося странствия по Сербии – чтобы прямо там и читать, проникаясь духом и входя в контекст:

(9) Горан Петрович. Книга с местом для свиданий: Роман / Перевод с сербского Л. Савельевой. – СПб.: Амфора, ТИД Амфора, 2005;

(10) Горан Петрович. Осада церкви Святого Спаса: Роман / Перевод с сербского Л. Савельевой. – СПб.: Амфора, ТИД Амфора, 2005;

(11) Ксения Голубович [profile] xeniagolubovich. Сербские притчи: Путешествие в двух книгах. – М.: Логос, 2003;

(При покупке книжки (11) продавец нежданно подарил библиофагу – а тот и не отказывался – следующее:

(12) Ксения Голубович [profile] xeniagolubovich. Personae: Стихи в прозе. – М.: Логос / Гнозис, 2001).

*Совершенно очевидно, что это – настольная книга нюктофила! – В Питере прошли уже целых три междисциплинарных конференции, посвящённых ночи, и это – материалы третьей, притом включившей в себя, в отличие от прежних, целиком гуманитарных, ещё биологов, медиков и нейропсихологов. Ухххх почитаем.

**Какое прелестное название издательства. Уже из-за него одного хочется узнать, что ещё они издают.

Нет, нет, всё-таки без бессмертия никак не обойтись.

И как это выглядело: )
yettergjart: (грустно отражается)
Почему-то хочется в Стамбул (он давно и жадно занимает моё воображение, этот город-корабль между цивилизациями) в январе – то есть, чтобы и зима, противостоящая жирной жаркости юга, и раннее-раннее, совсем спросонок, утро года – он мне в это именно время упорнее всего воображается. Чтобы непременно холодно было, чтобы металлически-серо, чтобы дождь, чтобы протяжный и распахнутый, полный морем воздух, чтобы ломко, ясно (в смысле отчётливости линий и внутренней раскрытости восприятия – яркого солнца совсем как раз не надо), остро – такая у этого желания-образа собственная эстетика. Не факт, что я когда-нибудь туда вообще попаду (деньги и время, время и деньги), - но и не страшно, можно и просто так повоображать: желания, в конце концов, - это самоценная культурная, смыслоорганизующая форма, имеющая смысл и помимо своих осуществлений, и независимо от них.

(А в Стамбуле, не без некоторой парадоксальности, - по чужим фотографиям, естественно, - мне воображается и что-то очень родственное Будапешту [в части Буды, в основном] – городу, вросшему когда-то под кожу и так и оставшемуся там, - из-за острой его значимости много-много лет боюсь туда соваться, - просто уже из-за уровня связанного с ним общего экзистенциального, так сказать, напряжения. - И ещё Стамбул в моём воображении почему-то сопрягается у меня с Венецией – в которой показалось вообще нежданно много азиатского, - такого хищного, болезненноватого азиатского цветения, не без трагизма и надрыва, уже вполне, конечно, европейских.)

Вообще, хочется насыщать глаз красотой и значительностью мира – пока хоть какая-то возможность есть, пока этот глаз вообще смотрит, - даже независимо от того, насколько я буду способна понять увиденное и насколько глубоко я в силах буду это усвоить. Думается: понимать и глубоко усваивать надо было в молодости, когда это имело шанс возыметь на жизнь, мировосприятие, мышление и т.п. серьёзное формирующее воздействие. Теперь поздно – но смотреть и впитывать, «интериоризировать» (ах, люблю это словечко. Ну как по-русски скажешь: «овнутрять», что-ли?) хочется всё равно – чистая физиология, душевная физиология (ага, есть и такая). Впускать в себя бытие, не слишком заботясь о том, какие оно произведёт в тебе формирующие последствия (вот освобождение, даруемое пониманием своей временности) – безответственно, так сказать. Даже не диалог с ним вести (это тоже в молодости хотелось: диалогизировать, наговаривать себя бытию в уши), а просто слушать его. Просто давая ему быть и себе быть с ним вместе, и удваивать, умножать тем самым маленький скоротечный факт собственного существования.

И вообще же‚ чем, опять же, больше живу, - тем больше мне нравится сам процесс жизни, прежде смысла его и уж подавно глубоко-глубоко прежде всех достигаемых и недостигаемых результатов.
yettergjart: очень внутренняя сущность (выглядывает)
Проживание пространств – особый способ работы с бытием. = А что экзистенциальная практика (то есть – работа с самим собой), так это несомненно: ездить, перемещаться по свету стоит уже хотя бы затем (минуя «впечатления» и т.п., не говоря о «релаксации» - какая там релаксация, когда чужое вокруг, тут только держи востро ухо и глаз, - релаксация – это дома на диване за письменным столом) - чтобы выявлять собственные истинные границы, отдирать себя от пейзажей там, где мы имеем тенденцию сливаться с ними, срастаться с ними. Практика добывания себя - нерастворимого.

Чётко знаю, что, живучи в Красных Домах с того самого шестьдесят пятого незапамятного, жизнеобразующего года, я сливаюсь с пейзажем до неразличимости, образую одно большое тело с ним, поэтому любая попытка оторвать себя, особенно всерьёз и надолго, от этого праматеринского лона приводит к своего рода депривации, абстинентным ломкам. = Тем более имеет смысл себя отрывать и уводить: выработка пластичности, замена ею – ломкости и хрупкости заизвестковавшихся, кальцинировавшихся душевных костей.

Ещё: сливающийся с пейзажем, адаптированный к собственным привычкам человек не замечает, или почти, собственного тела – слишком уж тут всё приноровлено к его потребностям, привычкам, внутрь встроенным ритмам. Выдравшись из родимых обстоятельств, практически (и, как правило, с неприятным удивлением) обретаешь тело заново – во всех его тяжестях и неуклюжестях, во всех твоих запущенно-невыполненных ответственностях перед ним.

Не говоря уж о том, что работа, вовлечённость в связанные с нею обстоятельства и обязательства сама по себе делает жизнь настолько плотной, интенсивно-уютной, тесно обжитой – гнездо по точной твоей форме! – что выдираешься из этого не иначе как с внутренним сопротивлением: без этой плотной сплетённости всего – неуютно, холодно, пусто, - болтаешься в раззёвывающихся пустотах бытия, которым заботливая работа не поставляет сию же минуту надёжное заполнение (что-то вроде автоматической кормушки). (Всё-таки, чёрт, до чего я уже себя довела: только работая как можно беспросветнее, чувствую себя человеком, достигаю нужного – высокого – градуса экзистенциального напряжения, - без которого, конечно же, никак. Мне неустойчиво без этого, как без родительской поддержки – простого обнадёживающего родительского присутствия – в детстве. – Вот же, инфантильность способна спроецироваться на что угодно. Взрослый – [мнится] - максимально независим, или умеет себя таковым делать. Даже, наверно, от того способен он [по идее] быть независимым, что чувствуется ему очень-очень важным. – А взрослые вообще бывают??..)

Csak innen el, innen el*.

* «Лишь бы прочь отсюда, прочь отсюда» - цитатка из Кафки, читанного мной в венгерских переводах на очень сквозняковой заре юности и так и оставшаяся в моей голове в этой именно форме. Пусть в этой и будет.
yettergjart: (счастие)
отдали документы на итальянскую визу (на уровне проверки сдаваемого на предмет наличия всего нужного к нам не придрались и вопросов не задавали никаких вааабще, а Решение Судьбы обещали объявить смс-кой после 27-го августа).

(Вообще мне, как существу, сначала выросшему в глубокое советское время, а потом долгие годы не имевшему денег ни на что сколько-нибудь размашистое, по сию минуту трудно отделаться от чувства [да и не стараюсь], что в том, чтобы отправиться в Рим, есть что-то очень чрезвычайное, почти невозможное и уж точно что-то радикально меняющее в человеческом составе – это примерно так, как отправиться в путешествие во времени, на другую планету, в другое измерение, в потусторонность. – То есть, мысль о том, что Рим и я принадлежим одному плану бытия и в принципе даже совместимы, крайне плохо умещалась в моей голове и теперь не слишком там умещается.)

По этому поводу взволнованный библиофаг (для душевного успокоения, конечно же) заглянул в книжный и обзавёлся следующим:

(1) Постнеклассические практики: опыт концептуализации. Коллективная монография / Под общ. ред. В.И. Аршинова и О.Н. Астафьевой. – СПб.: Издательский дом «Мiръ», 2012;

(2) Валерий Есипов. Шаламов. – М.: Молодая гвардия, 2012. – (Жизнь замечательных людей: сер. биогр.; вып. 1374).
yettergjart: (sunny reading)
или Библиофаг везде книги найдёт*

*Книги русскоязычных харьковских издательств таки были обнаружены в магазине «Books» на Сумской. Они занимали там скромный шкафчик по имени «Литература Харькова», отчасти украиноязычный. Куплено было следующее:

(1) Александр Мильштейн. Пиноктико: Роман. – Х.: Тяжпромавтоматика, 2008. – (Проза Нова);

(2) Андрей Краснящих. Парк культуры и отдыха: Рассказы. - Х.: Тяжпромавтоматика, 2008. – (Проза Нова).

А это мне дали (разрешили выбрать из специального шкафчика с книгами) в Литературном музее за пожертвованные на благо музея гривны. Издательство, правда, московское, зато авторы и украинские (даже первый из них, московский житель), и русскоязычные:

(3) Андрей Пустогаров [profile] stogarov, Владимир Ешкилёв. Диптих. – М.: Некоммерческая издательская группа Э. Ракитской (Э.РА), 2001.
yettergjart: (летим!!!)
Из тех странных надежд, которые у меня ещё как-то остались (как и положено надеждам – вопреки здравому смыслу), из самых сильных среди них почему-то – смутная, но упорная надежда на то, что всегда можно заново вылепить себя из дорог – пересоздать себя с их помощью и из набранного в них материала. Простым, казалось бы, перемещением в пространстве.

Тоже бытовая магия.

А по этому поводу отправляемся мы нынче поздним вечером в Харьков, а оттуда – в Белгород. Повзаимодействовать с пространствами - ну и поприрастать на них.

Это самый правильный ритуал начала нового года жизни.
yettergjart: (летим!!!)
где нам тоже случилось быть во время белорусского странствия. Они будут субъективны ещё недопустимее, чем гродненские, поскольку с Брестом меня связывает некоторый личный опыт, тем более важный, что давний (молодость же очень разрастается в воображении по мере того, как проходит).

(Опыт, строго говоря, состоял в том, что Read more... )
yettergjart: (Default)
Ну, я всё-таки про Гродно допишу. Я даже про Брест допишу, разрази меня гром. А то вначале мне стало неловко, даже стыдно – кого-то угораздило уволочь горестные заметы моего страннического сердца на гродненский городской форум, и там люди разозлились, что я чушь всякую пишу (честно сказать, я даже не стала читать, как они там разозлились, потому что мне и так предостаточно чувствования себя виноватой на каждом шагу, ещё и тут не хватало, совсем удавиться захочется). А потом я себе сказала: в конце концов, ни у кого нет монополии на собственный город, даже если он там безвылазно обитает, а вот право на собственные субъективные впечатления, напротив того, очень даже у каждого есть. И если они все приедут ко мне Москву, прямо вот в Красные дома, и напишут о них Бог весть что, я и тогда не обижусь, потому что каждый имеет право видеть своими глазами, а не моими.

Ну так вот. [Если угодно, это о внутренней феноменологии, а не о чём-то ещё; вот и тэг соответствующий привяжу. (Можно считать, что этот город, как и все другие, я увидела во сне. Да и Москву, на самом-то деле.)] )
yettergjart: (Default)
Гродно: голубой, серо-прозрачный, опаловый, аметистовый. Нежно-пасмурный, как раз такой, каким (неизвестно почему: должно быть, под влиянием звуков его имени, а такие влияния обыкновенно очень сильны) воображался из Москвы. (А имя его похоже на серый грубый камень – гранит? – под холодным дождём; редкое тактильное имя, которое хочется ощупывать руками: есть имена для слуха, для зрения, есть и для вкуса [сладковатое имя Москвы], есть, пожалуй, и для обоняния [сию минуту не приходит в голову пример на это последнее, но придёт как-нибудь], а это вот для ощупывания. Есть ещё такие, о которые хочется тереться кожей, - щекой, скажем, - например, «Оренбург»: колючая жёсткая шерсть – верблюжья? - пыльная. Но то другая история.) Удивительно подобраны у него цвета: Господь вырисовывал его тонкой кисточкой и красками «холодной» части спектра, притом довольно узкой его полоски: серое да голубое, да зелёного совсем чуть-чуть, и очень был внимателен к оттенкам, но кисточку вполне в небесной, ледяной воде не промывал, всегда оставлял на ней чуть-чуть предыдущего цвета: потому цвета в Гродно так мягко до почти-незаметности переходят друг в друга. Самое моё, северное, прохладное – есть в гродненском освещении что-то питерское (самый любимый мой свет с неба, с самой точной, по неизъяснимому внутреннему чувству, нотой – в Петербурге, свет, которым можно омываться, как водой), только здесь – чуть теплее и мягче. И самый воздух пронизан близостью Литвы – тоже зелёной и голубой, и прохладной, и тягучей – Литвы как состояния мира. В этом городе просвечивают друг через друга – очень тонко и ненавязчиво – разные миры, картинки не совпадают вполне, двоятся, троятся, чуть дрожат. Это в пограничных городах всегда так, но в каждом по-своему.

Кажется невозможным (мне кажется – жителю глубокого, нутряного центра страны, тёплых складок медведицы-столицы) обитать в приграничном городе – и не обладать сверхтонкой чувствительностью, особой сверхнервической (уж не мистической ли?) восприимчивостью – которая может совершенно не совпадать с интеллектом и ничуть не требовать его сложности: это просто отдельное.

Этот город – как дождь, ему идёт тишина. И сам он тихо идёт ей навстречу.

Почему-то необыкновенный город, хотя по виду – вроде бы ничего особенного: тихий, провинциальный (провинциальность без затхлости и убогости, удивительная человечная, спокойная провинциальность, как речь без надрыва, вполголоса). В нём чувствуются туго свитые, глубокие слои памяти, они чувствуются там на каждом шагу. (Удивительно, что в Бресте не так.) Он внутренне очень сложный.
yettergjart: (летим!!!)
Ну не только о них, но они тут пригодятся. – Кроме октябрьского Рима (Господи, не смейся, будь милосерден, - построение планов – занятие самоценное и запросто имеющее право не иметь никакого отношения к тому, что «на самом деле» получится. Это такое художество, да) – мы выдумали себе и летний отпуск: решили поехать в Сербию, в Белград. Давно хочется. (Похоже, гражданам России, если ехать менее чем на 30 дней, не нужна виза – если эти сведения ещё не устарели.) = Так вот, я намерена переставать бояться самолётов: мы туда полетим. [Можно, конечно, исхитриться и устроить себе проезд по железной дороге, но хватит ходить на поводу у собственных страхов. Будем рвать поводок. = А техника души такая: идти навстречу страшному и общаться с ним запросто.] Уже второй день веду противостраховую обработку своего дурацкого душевного пространства. Страх высоты – у меня один из самых больших страхов, и если удастся с ним справиться, это будет обретением очень, очень большого куска свободы.
yettergjart: (Default)
А вот самое лучшее в Самаре – там вообще было много хорошего, но самое лучшее, досмысловое (правильное досмысловое даже важнее смысла в некотором отношении!) – это широкий ветер с Волги, огромное небо над ней, сильный распахнутый воздух – выпрямляющий, эпический. Всё-таки большие реки, мнится, очень воспитывают свои города (и, наверно, их обитателей), задают им масштаб существования: дают им наглядный урок крупности жизни; сообщают этой жизни дополнительное измерение – не говоря уж об особенной ясности и отчётливости.
взглянуть )
yettergjart: (зрит)
*как к жанру существования.

Пока не случилась в качестве впечатления Самара, хочу забить сюда наконец некоторые впечатления от общения с Астраханью и с дорогой туда и обратно как с самостоятельной, по обыкновению, реальностью, - которые выцарапываю из карманного блокнота (Малой Книги Всего) с целью придания им хоть какой-то степени общечеловечности (я знаю, зачем ещё: для растормаживания себя по отношению к новосоздаваемому тексту будь он неладен и я вместе с ним).

Дорога сообщает московскому безвылазному человеку, медленному закомпьютерному сидельцу особенную внутреннюю лёгкость и выпрямленность. Такой не бывает или почти не бывает в Москве, - причём, пока ты в Москве, ты этого не замечаешь (замечаешь в основном, как трудно от всего московского оторваться). Выпадая из всех московских связанностей (которые, пока есть, неизменно переживаются как насущные), с изумлением обнаруживаешь – и осваиваешь заново – себя как человека-вообще. Говорю же, и не устаю внутри себя повторять, что вынутость из координат (по крайней мере, сведённость этих координат к портативному дорожному минимуму) – это опыт всечеловечности. Он возвращает нас к той всечеловечности, которая была в юности и даже в детстве: когда можно ещё стать кем угодно, когда ещё – кажется – ничего не определено, когда живёшь в модусе (почти) чистой открытости. Так и в дороге не знаешь заранее, что сделают с тобой, во что тебя превратят новообретаемые пространства: непременно что-то сделают, во что-то превратят – только это и знаешь. Оказываешься не столько человеком, сколько возможностью человека, его ещё не вылепленной заготовкой, ходячей потенциальностью. И совсем не думаешь о своих границах, до которых в дороге якобы стягиваешься (будучи в Москве разлитой по всей своей среде). Эти границы не давят и практически не заметны. Они прозрачны. Закидываешь себя, лёгкую, как рюкзак, за плечи – и идёшь.

Какая всё-таки самоценная вещь – дорога. Настолько, что совершенно, по существу, неважно, откуда и куда она ведёт (начальная и конечная её точки – только повод ей для того, чтобы быть, минимальное основание. Как это похоже на жизнь вообще!)

Она – классический опыт несуетности: будучи изъятым из всех ролей, превращаешься просто в точку наблюдения за дорогой. Опыт видения жизни поверх и помимо целей (как её, жизни, заведомых сужений). Опыт широты взгляда.

И мир адресуется к тебе, минуя фильтры твоих ролей, непосредственно – прямо к твоему внутреннему «я», к «внутреннему человеку». В дороге максимально внешнее («впечатления») и максимально внутреннее («внутренний человек») смыкаются. Дорога – большой опыт синтеза.

Дорогу не надо «преодолевать» - её надо вращивать в себя, вырастать до её размеров. Дорога – это непрерывное (даже когда стоишь на остановках) вырастание. (Приедешь домой – всё наросшее спрессуется в ту самую точку наблюдения, из которой, неизменной, с младенчества наблюдаешь за жизнью. Она вправду неизменна, несмотря на то, что впрессовывает в себя всё, - а может быть, даже и благодаря этому.)

Отъезд и возвращение – два разных опыта освобождения, но оба они – освобождение.

Везде добываешь разные варианты свободы, разные виды спадения разных оков. Невозможность абсолютной свободы в существовании-во-плоти с избытком компенсируется обилием и разнообразием её частных вариантов.

Вот и дорога – лаборатория по выработке свободы.

Впрочем, и сам человек, весь – такая лаборатория.
yettergjart: (Default)
Ну и конечно, воля к шатанию по пространствам чуть ли не ради самого процесса (а, кстати, и библиофагия – вещи, родственные до обескураживающей буквальности) – ещё и противостояние старости (тебе убывать и уходить – а ты напихиваешь себе миром все мыслимые карманы, как будто у тебя ещё необозримое количество времени впереди, чтобы это всё освоить и осмыслить. А что, может быть, и необозримое). Понятно, что глупо и бесплодно заглушать в себе её голоса (а голосов у неё тоже много, не меньше, может быть, чем у молодости), что есть смысл выслушать, что она скажет, - она же не только врёт и морочит голову (что горазды делать и молодость, и так называемая зрелость, разве что темы у них другие), она и правды говорит много. Просто как-то так, чувствую, устроено, что в ритуал, в правила отношений со старостью на равных правах с подчинением входит и сопротивление ей. Старость предполагает, что ей надо сопротивляться, не принимать сразу всех условий её игры, бросать ей вызов, иначе ей не интересно, иначе она вообще не состоится как полноценная старость – она должна быть вся в рубцах от наших сопротивлений.
yettergjart: (летим!!!)
(в данном случае вот этого)

Да, знаю, что много набранного и недоделанного (хроническое такое состояние недоделанности – открытости во все стороны), что в разъезжании по (якобы) служебным надобностям за собственные деньги есть, скорее всего, очень много от недомыслия и легкомыслия (легкомыслие ценю как одну из величайших добродетелей, если что). Но рассуждаю я так: пока есть ресурсы любых порядков – время, деньги, силы – надо ездить, надо пользоваться любой возможностью загрузки в себя мира, перегонки его из внешнего во внутреннее. В любой момент можно остаться без любого из названных и неназванных ресурсов, а также без всех сразу – а запас внутреннего будет уже набран, будет чем жить. В конце концов, если есть хоть малейшая надежда на то, что душа бессмертна (совсем в это не верю, но отчего бы не допустить в порядке мысленного эксперимента?), - то именно это: память о прожитом, увиденном и прочувствованном – то единственное, что мы можем «туда» забрать (при, опять же, вполне достойном допущения условии, что «там» души хоть какое-то время помнят свои земные опыты). Забрать – только внутреннее. Так не это ли единственное, чем стоит изо всех сил запасаться!?
yettergjart: (летим!!!)
И думаю я, что странствия - опыт в первую очередь телесный, который уж потом, через заданную им соматическую пластику, делает что-то преображающее со способами чувствования и думания. Перемещаясь в пространстве, мы создаём себе тело как формирующую матрицу мыслей, вообще - внутренних событий.
yettergjart: (летим!!!)
Очень хочется засесть наконец за хоть сколько-нибудь основательную письменную рефлексию астраханских впечатлений, да невыполняемые и медленно выполняемые обязательства держат за все руки: хоть часть сначала спихну, а там можно будет и порефлектировать. = Скажу только сразу, очень уж не терпится, что Астрахань - город изумительный, хотя местами совершенно замученный, - она похожа на роскошный ковёр со сложным узором, валяющийся на пыльной дороге, а иной раз и просто в грязи. Это один из самых сложных, ярких, щедрых, неожиданных и живых городов, которые мне встречались. Она даже не трудная - есть такие города, трудные целиком, но Астрахань не такова - она, хотя трудные участки в ней очень даже есть, просто чрезвычайно разная, сопоставимая по разноликости, пожалуй, даже с Москвой, - и при этом на удивление цельная. Вот удивительно, что так бывает!

yettergjart: (летим!!!)
За несколько астраханских дней (два полных) и несколько (самоценных) дней дороги – и умудрилась настолько выпасть из всего московского, что сейчас приходится некоторым внутренним усилием возвращать себя к осознанию того, какое сейчас вообще время года (очень сваливаюсь в убедительное ощущение, будто – позднее лето, но тогда уж совсем непонятно, какого года – какой нынче у нас на дворе этап жизни). Максимально коротко: Астрахань – это ярко, сильно, не без трудности, но ведь за то и любим. Назревшие и подлежащие нащупыванию формулировки воспоследуют в самом обозримом времени – едва только сориентируюсь в самых насущных обязанностях и в их порядке.
yettergjart: (летим!!!)
По причинам, для данного контекста несущественным, отправляюсь я в нынешний вторник до субботы – в город Астрахань, чем весьма воодушевлена и заинтригована. Астрахань с детства жила в моём московском воображении огромной, лохматой, запылённой, жаркой от солнца августовской астрой – с тяжёлой, клонящейся головой; много слышалось в этом имени пыли и сора, чешуи и шелухи, надутой широкими ветрами с Волги и Каспия. Сор и сонь – не люблю ни юга, ни лета, ни жары, и вся эта нелюбовь на протяжении моих четырёх с лишним десятилетий волоклась в образ никогда не виданной Астрахани и скапливалась там, раздувая ни в чём не повинный образ неизвестного мне, в сущности, города. Воображались несоразмерно-огромные площади, растерянные от своей огромности и не-заполненности-толком, с гнилыми, как старые зубы, запущенными кварталами по краям: то ли песок, то ли соль – Астрахань хрустит на этих зубах, город медленного, застаивающегося времени. Разрушенность и усталось представлялись непременными спутниками города. Мнилась она мне городом тяжким, избыточным, трудным, одышливым; чувствуемым по преимуществу как затруднение дыхания – хрип и свист в бронхах; и очень притом существенным в виду насыщенности всяческими памятями (один Хлебников чего стоит! [Весь этот город, думала я в категоричном отрочестве, оправдан Хлебниковым.] Кстати, его музея надеюсь не миновать).

Астрахань дразнила воображение жителя сладковатых московских дворов как Большое Другое: близость Каспия, Казахстана, Кавказа насыщала её, внутреннюю, волнующей сухой синевой, – но то было своё, адресованное Другое, которое для полноты чувства собственной страны необходимо вместить в себя как чувственный, тактильный, ольфакторный опыт. (В детстве мечталось доплыть до неё – по Волге, от самых начал судоходства – от тогдашнего Калинина, должно быть? [это теперь он скрипит, сутулится: «Тверь», а тогда сиял ослепительно-, лаково-, глубочайше-синим: «Калинин»! В детстве услышанные, изначальные имена – неотменимы, - и ни при чём тут всесоюзный староста.] – и до дельты, где Волга - почти уже Каспий, где растут лотосы, а это вообще уже греческая мифология и за пределами одномерной повседневности.) Вот, поеду вмещать.

Вообще я думаю (у меня есть такой заговор с самой собой относительно новых пространств, на самом деле; такие правила серьёзной игры с городами), что эффективнее (эффектнее) всего не готовиться заранее к новому пространству, начитывая себе о нём предварительную информацию, - всё равно начитанное не ляжет на прочную основу, не приклеится к ней, будет сыпаться, - а позволять городу заставать тебя врасплох, - тогда он сильнее действует – и крепче запоминается. Читать о нём стоит уже потом, когда он – живая память: прочитанному будет на чём держаться. Это я, обуздывая своё любопытство, намерена сделать и на сей раз: позволить городу стать Большим и внеплановым Событием.

Вообще, конечно, некоторый план у меня всё-таки есть, потому что будет у меня там всего два дня, было бы жалко их растерять на случайности. Обычный план такой: в первой половине дня осваиваются [«интериоризуются» - подхватила словечко в читанных несколько лет назад воспоминаниях литературоведа Баевского да и не могу с ним никак расстаться] музеи, а во второй, до темноты – улицы в избранных направлениях. Обязательно надо облазить Кремль; традиция [персональная, разумеется] требует знакомства с краеведческим музеем – такой там есть; а ещё отыскалось в интернете упоминание об отдельном музее истории города. Путешествие во времени должно быть непременно. Рядом с музеем Хлебникова интернет обещает музей Кустодиева – по одной улице Свердлова дома 53 и 58 соответственно. (На самом деле, любой «личный» музей интересен, даже если это [говорю наугад] музей какого-нибудь всеми позабытого деятеля профсоюзного движения или ткачихи-ударницы – потому что это частички времени, единственным образом слепившиеся вокруг единственного человека; остановленное время, дающее себя рассмотреть; в каждом таком музее есть что-то от бессмертия души, косноязычно, неумело, неадекватно, но всё-таки – потому что иначе никак – пересказанного телесными и предметными языками.)
yettergjart: (цветные - вверх)
Не уйти от своего, нет (не говоря уже о том, что и не уйдёшь). Но – поместить своё в новый (вследствие неинерционности – заново интенсифицирующий) контекст и тем самым его перетолковать. Вынуть из пазов, ставить в другие. Тогда появляется шанс обнаружить между разными элементами этого так называемого «своего» не замеченные прежде связи или установить новые, которые раньше почему-то не устанавливались.
yettergjart: (зрит)
В конце концов, полноценное символическое действие (а символические действия и вообще символическое - это, как известно, то, что делает человека человеком. Он – animal symbolicum). Итак.
Итак, говорю )
yettergjart: (счастие)
(1) Венгерский гений: Венгры, как они видят себя, Венгрию, своё место в истории и современном мире. – М.: Логос, 2011*;

(2) Игорь Джохадзе. По ту сторону этики. – СПб.: Алетейя, 2011**;

(3) Сергей Фокин. Пассажи: Этюды о Бодлере. – СПб.: Machina, 2011;

(4) Лена Элтанг. Другие барабаны. – М.: ЭКСМО, 2011.


*Даааа, *хищно потирая конечности* я на эту тему всё собираю. – Порядочный человек на моём месте, конечно, читал бы это на нормальном человеческом языке по-венгерски, но у меня уже много лет нет источника венгерских книг с тех пор, как канул в Лету магазин «Дружба» на улице канувшего в Лету Горького.

**Насколько я поняла, человек рефлектирует на тему, возможна ли автономная этика, независимая от религии. Преочень интересно, что он об этом надумал, меня это тоже чрезвычайно занимает.

И ещё, и ещё!! В благословенной книжной лавке НИУ-ВШЭ попался мне чудных осязательных достоинств блокнот про Венецию. Там есть даже кусок её карты – со всеми улицами, по которым мы ещё совсем недавно ходили, и со схемой в пух и прах изъезженного нами венецианского транспорта (бальзам на душу перидромофила). Пройти мимо было просто невозможно.
Воооооооот: )

И более того. В «Циолковском» нынче стоит кофейный автомат. Там наливают кофе, и ещё более того, там им пахнет!!!

И если у кого-то вдруг почему-то повернётся язык заметить, что в жизни нет счастья, я тому ни за что не поверю – ибо имею неопровержимые осязательные, вкусовые и обонятельные его доказательства.
yettergjart: (пойманный свет)
(Продолжаю проговаривать пражские заметки)

Всё-таки в полной мере событие – то‚ что переживается всеми уровнями существа – сразу: не только головой и чувствами, но и телесными состояниями, особенно в тонких их оттенках (я бы даже так сказала: чем более тонко дифференцировано проживаемое, тем больше оно – событие). Так вот – возвращение (почему-то) в большей мере таково, чем знакомство с новыми городами и землями, чем загрузка в себя нового материала. Может быть, просто потому, что в отношениях с уже знакомым – с тем, с чем отношения уже есть – наработано больше традиций восприятия; оно отшлифовано, отточено, заострено, чувствительно к малейшему и тончайшему. Всякий очередной акт восприятия работает с прежними заготовками, растёт на уже наращенном фундаменте; всякое новое восприятие в некотором существенном смысле беднее и площе. Новому восприятию зябко, ему нужна разогретая среда прежде заготовленных смыслов.

Так до мучительного подробно переживаю я Прагу и Москву («привилегированные» места моего возвращения, города, созданные в моём случае для возвращения как типа действия, жанра жизни) – и так большими, размашистыми мазками остались во мне другие города Большого Сентября: Париж, Венеция, землистый плотный Нюрнберг, острый отчётливый, похожий на металлическую чеканку Дрезден. (Венеция, конечно, очень взывала к подробному, повторному, даже навязчивому проживанию. Она прямо-таки требовала его. Она даже устроила то, чего не делал со мной, кажется, ни один мыслимый город – ни реальный, ни воображаемый: снилась, сразу по возвращении оттуда, четыре ночи подряд – да с буквальной реалистичностью! - тревожила, диктовала себя, не отпускала. Горячий, цепкий город, кричаще-интенсивный (а ещё Serenissima – Яснейшая!), необыкновенно плотный, проникающий под веки, в самый хрусталик, застревающий в глазу раскалёнными тёмно-красными кристаллами.) Они все остались – как матрицы для своего будущего (даже если оно никогда не осуществится) возможного проживания, как открытые формы опыта, ждущие и требующие – с разной степенью категоричности, вплоть до великодушного приветливого равнодушия (Париж!) – своего наполнения и разработки.

September 2017

S M T W T F S
      1 2
3 4 56789
1011 1213 14 1516
1718 1920 21 22 23
24252627282930

Syndicate

RSS Atom

Most Popular Tags

Page Summary

Style Credit

Expand Cut Tags

No cut tags
Page generated Sep. 23rd, 2017 02:45 pm
Powered by Dreamwidth Studios