yettergjart: (sunny reading)
Основная библиофагическая фобия перед отправлением в некоторое странствие очень проста и состоит в том, что вдруг в дороге книжки закончатся и нечего будет читать. (Наличие под лапой планшета с электронными книжками не спасает: а вдруг планшет разрядится и негде будет зарядить? а вдруг он сломается?) В отличие от страха перед полётами, ядерной войной, отечественной историей и политикой и иными предметами, которых на ночь лучше не называть, с этой фобией справиться счастливо-легко. Надо просто брать с собой на одну надёжно-толстую книжку больше того, чем сможешь прочитать за выделенное время.

И такие охватывают библиофага сразу же спокойствие, надёжность, умиротворение и уют, что вот бы их и в иные области жизни.

И это до того здорово, что даже подумаешь, будто и не нужна никакая дорога, а тем менее нужен конечный пункт её (и лучше бы он подольше не достигался), чтение – само по себе дорога, дальняя, дальняя, дальнее всех земных. С другой стороны, где ещё читается так сладко и взахлёб? И если я скажу, что ездить, а особенно далеко, стоит прежде всего ради дальнего чтения, - это не будет преувеличением, ей-богу.
yettergjart: (Default)
ГГрузила в ФБ фотографии (загрузка их и пересматривание их с этой целью - ух какая форма рефлексии!) Турина, виденного два месяца назад на протяжении нескольких интенсивно-пешеходных часов. Господибожемой, какой же это был жгучий глоток жизни, - не так даже важно, что «чужой»/»другой», хотя известную долю жгучести чужесть/другость этой жизни, конечно, составила. Она не слишком прозрачная для русского глаза, да, эта пьемонтская, туринская жизнь – и притом, парадоксальным образом, какая-то не такая уж чужая: постоянно топчется на грани понятности и прозрачности, таинственным, интригующим образом вписывается в заготовленные модели восприятия, ложится в лунки и ложбинки, по которым годами ездили колёса иных восприятий; кажется, сделай ещё усилие – не знаю, правда, какими внутренними мускулами, только большое, резкое усилие – и поймёшь. Но нет. Чистая витальность, чистейшая, не разбавленная водою понимания, обжигающая до слезания (тонких) защитных оболочек души. Не для понимания ездим мы (протестуя против ограниченности и собственной персоны и жизни, и удела человеческого вообще, - поездки – это форма протеста, экзистенциальная практика, экзистенциальный жест, а затем уже всё остальное) в другие страны и города, но прежде всего для этого вот ожога – а понимание уж потом, на расстоянии, если вообще. Органы чувств, включая, разумеется, и шестое, работают вовсю, а понимание молчит, уступая им дорогу. Город, бормочущий сам с собою на своём, очевидном для аборигенов, языке, не понимается, да, - но КАК он чувствуется всем телом! Простое чувственное восприятие переходит из модуса повседневности – в модус экстатики. За считанные часы проживаешь целую жизнь в нескольких сюжетах.

Вторичность (и, следственно, в конечном счёте - необязательность) понимания, понимания как такового, как типа отношения в таких ситуациях ясна как ничто другое. - В принципе, думать, будто мы как следует понимаем здешнюю, домашнюю жизнь – тоже изрядная иллюзия: мы просто к ней привыкли, научились с нею сговариваться. В иных же городах и странах непонятность, непонимаемость жизни встаёт во весь рост. Она там честная, крупная, настоящая.

Хочу туда ещё )
SAM_3042.JPG
yettergjart: (грустно отражается)
(Мучима) Наслаждаясь бессонницею, влезла в люблянские и североитальянские фотографии с формальною целью выбрать, что бы из этого загрузить, тщеславясь, на фейсбук, на самом же деле – чтобы пережить эту часть жизни ещё раз, застала себя за чувством, что даже странно, что мы там были, что всё это где-то существует на самом деле. Быстрый предутренний сон, со всей его фантастичностью, лёгкий, прозрачный, под едва сомкнутыми веками. А вместе с тем застала себя и за мыслию: «чужое» отличается от «своего», среди многого прочего, ещё и отъемлемостью, забвенностью, лёгкой отделяемостью от нас. «Своё» - въязвляется. И наоборот: что въязвилось – то и своё.

И в этом смысле – степенью реальности, да.

Сон о Триесте )
yettergjart: (Default)
Городами мы вговариваем в себя мир. Трудной их, комковатой речью, полной иносказаний и умолчаний, намёков и метафор, да и не без косноязычия.

Среди самого сильного в путешествиях – переключение, причём мгновенное, щелчком - моделей восприятия, моментальное изменение внутренних настроек. Привыкши десятилетиями воспринимать, например, Триест как город-миф, город-тайну, город-границу, город-невозможность на рубеже нескольких едва соспоставимых, пробивающихся друг сквозь друга миров: романского и славянского, австро-венгерского и итальянского во времени, австро-венгерского и внеавстро-венгерского в пространстве, наконец – сложной суши и ясного моря (Триест: в самом имени его с треском разламывалась, ветвилась, как громадное дерево, кривая щель между мирами, хлестал оттуда влажный сквозняк, бил озноб), - вдруг с изумлением видишь его как среду обитания, уютную и самоочевидную для его обитателей. Вдруг обнаруживаешь, что многочисленные складки этого драматически-тяжёлого занавеса между (воображаемыми тобою) мирами плотно заполнены тщательной, кропотливой, вполне маленькой и повседневной жизнью. Она снуёт в нём, как муравьи в огромном, поваленном бурей стволе, протачивает ходы, исподволь втолковывает в него мелкую и подробную логику своих извивов. Город – огромная тень, отбрасываемая поколениями людей, не исчезающая даже тогда, когда эти поколения уходят, - но, о чудеса, – оказывается, эта тень не давит. (А мнится, ох как должна бы! – ведь она самим количеством своим, не говоря о качестве, многократно превосходит то, что делается здесь и сейчас.) В нём, оказывается, можно просто так сидеть, болтая, на лавочках, скатываться с горок на детских площадках (нимало не содрогаясь от величия города и его памяти!), скучать на автобусных остановках, покупать молоко и хлеб в супермаркете, устало идти вечером домой, не обращая никакого внимания на драматически обстающие тебя величественные декорации города.

Каждый город – «сон о чём-то большем», но проросшая его повседневность доказывает нечто совсем удивительное: есть то, что больше самого сна с Его Огромными Значениями. И да, это она. Именно из её донных отложений, тихо, по крупинке смываемых водой времени, образуются громажные массивы значительности.

Может быть, самое крупное и неожиданное открытие в моих попытках шататься по свету – не величие и значительность городов, данные нам в чувственном опыте, но вот эта повседневность, этот мир коротких дистанций, живучесть её и самоочевидность, уживаемость её с историческими формами и исторической памятью любой степени сложности.

170506_Триест.jpg

170506_Триест2.jpg

170506_Триест3.jpg
yettergjart: (копает)
Кто проспал круглый стол по Марине Цветаевой, тот явно я, хотя, честное слово, ему решительно стоило бы быть кем-нибудь совсем другим.

Зато одно из самых насыщенных, осмысленных, самых собирающих разрозненное и вообще настоящих форм существования – сидеть целый день за письменным столом и неторопливо писать, не делая больше ничего, ответвляясь в разные, ждущие будущей разработки, ответвления, - настолько, что по насыщенности и подлинности оно вполне может соперничать, например, с пересечением больших пространств от, скажем, Любляны до Турина (из моих ближайших впечатлений самым интенсивным было именно это).

морда на клавиатуре.jpg
yettergjart: (Default)
Лучшее средство от страха перед грядущим самолётом, как известно, - написать ещё один текст, и, разумеется, принято оно было, но не помогает даже оно.

Жаль расставаться с Италией, ан в ситуации совершенной своей безместности здесь (и где бы то ни было, кроме разве глубокоукореняющего города М - и нет, это не Милан, и дни там облачны и кратки) делать нечего. Укоренённость в хорошо обжитом пространстве сообщает человеку объёмность и медленную глубину, греет, как тёплая шкура, расширяет человека до размеров самого этого пространства - да и ещё шире. В чужом пространстве обретаешь мнимую легковесность, картонность, условность, болтаешься там, как пустышка. Своё пространство насыщает подлинностью.

За нею и летим.
yettergjart: (Default)
Кому не спится после бурного рабочего и пешеходного туринского дня одновременно, тот пусть сам себе даже не рассказывает, что типа очень устал, - это неправда совсем. В моей персональной теории бессонницы, она же и ее терпеливая практика, есть пункт, согласно которому бессонница и сопутствующий ей парадоксальный избыток сил (которые, казалось бы, целый день только и делала, что тратила) - свидетельство того, что от дня сохранился недорастраченным - или не растраченным вовсе - некоторый остаток, что в нем не было прожито что-то важное, и оно требует проживания, пусть даже инопроживания, в каких-то замещающих формах, но требует непременно.

В моем и в сегодняшнем случае это, скорее всего, три неотменимых и насущных вещи: уединение, молчание и (созерцательная) пассивность. Вот эти состояния должны быть прожиты непременно, без них человек мелок, как в смысле отсутствия крупности, так и в смысле отсутствия глубины. По крайней мере, если этот человек - я.

Думала еще о том, что во всякой жизни есть свой набор первовопросов и первосюжетов, "матричных" первоситуаций, которые, будучи раз пережиты в начале (как правило) жизни, затем всю эту жизнь продумываются, отрабатываются, проясняются. (И первотравм, да, как без этого.) К одной из таких групп первовопросов принадлежат у меня, известное дело, темы "своего и чужого", обживания чужого, превращения его в свое. Поскольку в свое впемя у меня одним из ведущих первосюжетов стала попытка, довольно (перво)травматическая, начала жизни в Праге в 15 лет, отныне всякий раз, попвв в чужую европейскую страну, я проигрываю внутри себя сюжет "как бы я начинала здесь жить", сюжет такого же неуютного и отчужденного отрочества здесь (Европа западнее бывших советских границ вообще синонимична у меня, до навязчивости, теме начала жизни). Так вот, теперь мне кажется, что с Италией у меня получилось бы - все то, что так горько (в конечном счете) не получилось с Чехией. И даже знаю - ну, догадываюсь, конечно, но догадываюсь так уверенно, что будто бы и знаю - почему. У меня с Чехией не случилось чувственного очарования ею, вообще - чувственного родства (что в отношениях со странами и городами не менее важно, чем в отношениях с людьми). Там именно на этом уровне было много отталкивания. Чувственного совпадения не получилось. - С Италией, как ни странно, мнится, что получилось бы. По крайней мере, теперь оно получилось.
yettergjart: (Default)
Любляна. Город-конспект чуть ли не всего европейского опыта сразу, взаимоналожение альпийских, балканских, средиземноморских матриц, австро-венгерской памяти, итальянского влияния, славянской индивидуальности, которую пока не могу ухватить (и не будет времени, по меньшей мере в этот раз, - завтра уезжать в мучительно будоражащий воображение Бог знает с каких пор Триест. А ведь я – уже! – хочу сюда ещё.). Сильнее всего, интенсивнее всего в ней для моего, пристрастного, конечно, глаза то, что осталось от Австро-Венгрии. Очень уютная. Очень сдержанная. Очень закрытая. То – в сердцевине центра – обернётся, до пронзительного узнавания, старым Таллином, то вдруг модерновой Ригой – безудержно цитирует другие города, прячась за их масками. То напомнит Прагу – без, однако, её экстатического напряжения, то – ещё больше того – Карловы Вары, но опять же без их жирного имперского избытка. Очень тихая, почти безлюдная на окраинах. Город как бы вполголоса – за исключением совсем небольших участков центра, - будто нарочно избегающий значительного. В просветах между домами – задавая здешнему камерному существованию неожиданный масштаб - видны горы со снежными вершинами. Чистое, страшное, сырое, неприрученное бытие.

Read more... )
SAM_1883.JPG
yettergjart: (Default)
- почти скорописью.

Иные / чужие города не дают смыслов (для смыслов всё-таки требуется большая работа глубины), зато дают множество плодотворных предсмыслий, множество семян для будущего терпеливого проращивания. Столько сырья, что до него, до самого его количества, до собственной способности справиться с ним надо будет ещё долго-долго дорастать.

Падуя, апрель 2017:Read more... )
yettergjart: (заморозки)
От мартовской поездки в Прагу осталось у меня чувство удивительной, нетипичной внутренней ясности. Может быть, оттого, что была чистая, как хорошо промытое стекло (Такая же твёрдая. Такая же острая.), ранняя-ранняя весна, - такой новорождённой весной мы с Прагой не общались с 1982 года, с моего последнего школьного класса. Вдруг она, много-много лет оборачивавшаяся ко мне то равнодушным летним лицом (лето – оно ведь такое: для всех и ни для кого, а Праге летом вообще все уже надоели), то грустным, сентиментальным, усталым осенним, - посмотрела на меня с такой крепко-кристалльной, прямой радостью, с таким молодым азартом и обещанием сразу-всего – что мне почему-то очень легко представилось то, что всерьёз не представлялось никогда: в этом городе у меня могло бы быть будущее.

Далеко не факт, что оно вышло бы «лучше» = содержательнее, счастливее, объёмнее, гуще того, что получилось в Москве. У меня была прекрасная жизнь, как сказал, оглядываясь на свою, Витгенштейн, куда более прекрасная, чем я смела ожидать. Тогда, пятнадцати лет, в начале пражской, прерывистой линии моей жизни, расставаясь с Москвой, как я думала, навсегда, я оплакивала в ней едва ли не прежде всего чрезвычайную, избыточную даже, многослойную и плотную содержательность жизни. Может быть, это было даже важнее оставляемых дома, уюта, человеческих связей: содержательность и в те поры, и позже была для меня критерием всего-всего-всего – включая самое витальность. За нею и вернулась, в ней и осталась.

Сомнительно, разумеется, что пражская жизнь уступает московской в содержательности, а то даже ещё, пожалуй, и превосходит её (впрочем, как сравнивать? – Для этого же надо быть в равной степени включённой в обе). Но это же надо было ещё уметь увидеть, а для этого – вжиться в пражскую жизнь, а для этого – не испытывать отторжения, чисто уже чувственного, от этой жизни, от основных её интонаций.

Многие вещи (в том числе – определяющие, особенно – определяющие) решаются на соматическом уровне, на уровне телесных реакций. У меня на нём и решились.

SAM_9150.JPG
Read more... )
yettergjart: (Default)
И вот сижу и понимаю, насколько важно было – «энергетически», пластически, в смысле внутренней-то пластики – надышаться петербургским воздухом и насмотреться на петербургский свет (который – тоньше московского). Это само по себе очень раздвигает внутренние горизонты, выращивает лёгкие и глаза. Вот есть города, которые просто принимаешь к сведению, а есть и такие, которые прочитываются как интенсивное личное сообщение – такое, которое подлежит медленному внутреннему развёртыванию и, понятно, окончательным образом в слова не переводимо. Вот Питер как раз такой – понятно и то, что такие сообщения не обязаны быть ни всякий раз комфортными для слуха и глаза адресата, ни даже сразу и без остатка понятными. Понятно, что Питер - город жёсткий, сложный, закрытый (при всех-то распахнутых пространствах!), со многими напряжениями и внутренними порогами, - интровертский город, со многими масками – но этим и притягивает: сразу понимаешь, что так оно в его случае и должно быть. Ходя по городу, воображала себе мысль, что человеку русской культуры для внутреннего (динамического, трудного, неустойчивого – но всё-таки) равновесия необходимы два полюса, чтобы опираться на них: Москва и Петербург, в их великой, до противоположности и противоречия, разноустроенности и разноорганизованности. Обобщение, конечно, дерзкое, скорее всего не каждому носителю русской культуры такое надо. Но мне надо точно.

А о мощном сине-стальном цвете Невы, сильном, сильнее неба, недостижимом для московских вод, - уж и не говорю.
Read more... )
yettergjart: из сообщества <lj comm="iconcreators"> (краски)
Приближается лето (даром нас сегодня снегом заваливало!) – и уже хочется нахлёбываться пространств, наматывать по ним (о, самоценные) километры, набирать их про запас и впрок, чтобы жить ими потом целую зиму. Лето – яркий и размашистый черновик существования, пёстрая его палитра, смешивание красок, заляпывание ими подвернувшихся под руку поверхностей. (А настоящее существование-то – зимой: разбирание летних запасов, проявка летних снимков).

В качестве эпиграфа к этому чаемому летнему тексту беру да уезжаю завтра, уже сегодня, в прекрасный, архетипический и символический город Петербург до 30-го марта.


Посмотреть на Яндекс.Фотках
yettergjart: (копает)
Сооружаю из записанного аудиоматериала интервью с географом, занятым разработкой науки о путешествиях. В числе прочего он говорит о том, что «в истории человечества не было ещё такого количества невынужденных перемещений» (это в смысле путешествовательного бума и даже некоторого культа и идеализации – это уже добавляю я от себя – этого занятия в нынешнем массовом сознании. Оно уже, так сказать, обросло своим глянцем и своими стереотипами – и переживания, и истолкования). И думаю: интересно, а существуют ли уже какие бы то ни было исследования – хотя бы просто частные, но вдумчивые и основательные наблюдения – как, в связи с относительной лёгкостью нынешних перемещений по свету, изменяется в массовом, в типовом восприятии образ и чувство пространства, расстояний, образ и чувство самого «чужого», а в связи с этим и «своего»? – трансформирующее, так сказать, влияние путешествий (именно нынешнего, туристского типа – плати деньги, коли найдутся, да поезжай хоть в Новую Зеландию) на современного человека? Вот что было бы интересно почитать и обдумать.
yettergjart: очень внутренняя сущность (выглядывает)
Думала: юность (дурнохарактерное негативистское отрочество, капризная, хандрючая подростковость) и старость (ворчливое угасание) – два разных, но очень друг другу родственных способа говорить миру «нет». В юности и в старости мир мешает, - он – скорее бремя (иной раз и вызов), чем партнёр по взаимодействию, соучастник (сообщник!) по диалогу, собрат по играм. Но у юности и старости есть своя правда, они обе «оптичны»: обе заостряют взгляд на нелепостях и чуждостях мира, на своей неполной принадлежности ему, на его беспросветностях и безнадёжностях, - они это лучше видят просто потому, что более «средних» детей и «средних» взрослых к этому восприимчивы. (Разве что стоит помнить, что эта правда ограничена, как и всякая другая. Но она есть.)

Это всё я подумала, застав себя за внутренним (уж конечно, старческим) ворчанием о том, что-де массово популярные ныне «путешествия» - это всего лишь превращение иных городов и стран в (яркие дорогие) игрушки, в предметы для собственной забавы и услады, в предмет гедонистического потребления (что-де, конечно, и унижает сам предмет, и потребляющему пользы не приносит).

На самом-то деле узко и глупо осуждать гедонистическое потребление, поскольку оно, притом со всей его слепотой и поверхностностью – мощный источник полноты и интенсивности жизни. Будь оно, допустим, более зрячим, более глубоким – то была бы просто совсем уже другая история. И «задач» бы своих – своих, прости Господи, функций в создании общей динамики жизни, общего её динамического неустойчивого равновесия, - оно бы не выполняло.

Не говоря уж о том, что и драгоценное «нет» миру выполняет свою незаменимую функцию. Оно работает на неполную принадлежность миру, которая в юности очень спасает от зависимости от него, всевластного и в общем-то к нам безразличного, а в старости – понятно, на что: на блаженное окончательное отпускание всего и освобождение.
yettergjart: (пойманный свет)
Залезла волею случая в итальянские фотографии уже, к сокрушённо-горькому изумлению моему, прошлого года – и мне не верится, что это было со мной. Это дальше и страннее, чем если бы приснилось. Это было лучше, чем могло быть – и чем, наверное, должно было быть. В общем – опыт невозможного.

И ещё думается о том, что всякое такое путешествие в другую жизнь – это событие отнюдь не в первую очередь смысловое, но главным образом, до исключительности – чувственное: чувственный захлёб, сенсорное обжорство, экстаз зрения, слуха, обоняния, осязания, вкуса – мир хочется заглотить всеми данными тебе органами чувств, чтобы он остался внутри и стал тобой, весь, весь, потом разберёмся. А интеллект в основном молчит в растерянности, ему слишком часто нечего тут сказать, он опрокидывается в дословесное детство – в котором пребывал когда-то, в начале жизни, когда новым было всё. То есть, можно сказать, что это – опыт инфантилизации. И даже примитивизации. И поверхностности: потому что именно поверхность жизни, вместе с любой её ерундой, хватаешь жадными охапками, а вглубь её, другой, чужой, незнакомо устроенной, чуждо наполненной, - просто не проникаешь.
yettergjart: (зрит)
Я знаю, для чего нужны эти самые «путешествия». Нет, не для «познания» (наше соприкосновение с чужим и другим в этих туристских наскоках слишком, и непреодолимо, отрывочно, поверхностно и случайно; знания, как вещи системной, это не даёт – если только, конечно, оно не становится результатом специально и тщательно разработанной техники и практики, как в интригующей моё воображение концепции «познавательных путешествий» Каганского) и даже не для насыщения чувственным, хотя это-то как раз лежит на поверхности и изо всех сил там и происходит. Они нужны для понимания того, насколько они на самом деле не нужны. Для освобождения от потребности в них.

Они нужны для понимания ограниченности, тупиковости, тавтологичности чувственного (может быть – и внешнего) как такового. Для обострения тоски по внутренней молчаливой жизни – которая, в свою очередь, почему-то - и не ограниченна, и не тупикова, и не тавтологична. Более того: она – один из немногих доступных нам опытов неограниченности и неисчерпаемости. (Не знаю сию минуту, есть ли другие виды такого опыта, но уж это-то точно он.)

Сам Рим, уж на что неисчерпаемый, таков только потому – и лишь постольку – поскольку становится фактом и фактором внутренней жизни. Овнутряется.

В чувственном – чем бы оно ни было – всего лишь собираешь материал. Во внутреннем, в умозрительном – происходит то, ради чего ты вообще что бы то ни было собираешь. Банально, но никуда не денешься.
yettergjart: очень внутренняя сущность (выглядывает)
Завтра. Утром. По обыкновению, не хочется (уезжать, помнится, тоже не хотелось, так что это всё в порядке вещей) – в отпуске, с какими бы тот ни был связан усилиями и напряжениями – а взаимодействие с чужим и его освоение связано с ними всегда – человек невесом, избавлен от основной части своего веса, даваемого обязательствами и виноватостями, ответственностями и связями, без которых нет дома. Дом – область повышенных тяготений. В бездомьи человек существует в облегчённом и упрощённом варианте самого себя, в лайт-версии, в коротком, удобном для транспортировки конспекте. Вернувшись, он получает всю полноту этого веса обратно, и под его тяжестью прогибается земля.
yettergjart: (az üvegen)
И вот ещё что: в Риме нет воображавшихся о нём всю мою жизнь «классичности» (монументальной правильности, царства образцов, линейки для измерения ВСЕГО, а заодно и тяжеловесности) и строгости. Он эклектичен и (гармонично)-беспорядочен, – и это оказывает странно-освобождающее действие.

Как царство архетипов (нет, это, конечно, никакая не классичность, это глубже) поразила Флоренция – да, действительно, гораздо более суровая и жёсткая (а архетипы – они такие), чем обещало русскому уху её нежное цветущее имя. При виде с моста вдоль Арно, в сторону яснеющих всечеловеческих холмов Тосканы становится совершенно очевидно, что мы на пиру в вековом прототипе, на пире Платона во время чумы: мы в царстве европейских архетипов, в их хранилище, существующем совершенно независимо от сегодняшней повседневной флорентийской жизни (они – как огонь под её пеплом). То, что мы видели – это оттиск архетипической печати на случайном и преходящем историческом материале, одном из бесчисленного множества подобных – одним из которых стала Флоренция Данте, другим – та, что показалась нам в октябре 2012 года. Весь смысл таких материалов – в том, чтобы на них могла оттиснуться – и передаться дальше – архетипическая печать.


Посмотреть на Яндекс.Фотках

А Рим – он не такой; в нём если что и архетипично, так одни только пинии (эти – точно выросли из семян, занесённых из Платонова царства, и растут тут, как представительницы вечности – напоминают о ней, дают ей присутствовать). Он весь – сейчас; ему так много всего надо сразу сказать, что говорит он без порядка (громко, размахивая руками, хохоча в голос) и, разумеется, много случайного – но оно живое, сильное и крупное.
yettergjart: (плоды трудофф)
Италия прекрасна, осмыслена (самим уже своим существованием осмыслена! – а всё, что сверх того – тем более щедрый избыток) и насыщенна, и у нас её ещё много – на субботу-воскресенье мы собрались шляться по Неаполю, - и в общем, будь здесь у меня какое-нибудь Большое Дело, запросто можно было бы и не уезжать! :-)), и чувственная компонента человека радуется тут сама себе и бытию на каждом шагу (сейчас за моей спиной на столе гостиничного номера лежит батон римского хлеба - и тааааак пахнет!). Но уже очень не хватает собственного, в стопках русских книг, письменного угла как компонента жизни и постоянной, «фоновой» (навязчивой, да) работы как её основы. Очень хочется вкопаться в тексты до неотличимости от них – нет, Италия не может надоесть, но без текстовой компоненты жизнь не чувствует себя в полной мере самой собой.
yettergjart: (копает)
Он тут такой хлипкий, что не даёт ничего написать и постоянно вышибает из сети, воспитывая в пользователе олимпийское спокойствие и ангельское терпение одновременно. (Единственный выход – не импровизировать, вопреки обыкновениям, онлайн, но написать текст сначала в ворде и потом. одним коротким движением, успеть сунуть его в интернет – чем и занимаюсь. Это кажется сковывающим, - отнимает у события присущую ему, органичную и коренную ему эфемерность, - но куда ж денешься) Качество интернет-соединения не относится к сильным сторонам флорентийской жизни – а мы сейчас именно в ней, в флорентийской. Были в Милане и Болонье (равно – и совершенно по-разному – огромные города, как миры: разные модусы мироздания), сегодня целый день под проливнющим холодным дождём ходили по неожиданно сумрачной, даже грубоватой, угловатой Флоренции – так непохожей на своё нежное цветущее имя, такой отличной и от Рима, и от дымного Милана, и от жарко-трепетной Болоньи. Я бы сказала, Флоренция – опять же вопреки женскому роду своего имени - город мужественный, мужской, закрытый и недоверчивый (по крайней мере, к нам она обратилась именно этим своим лицом и другого пока не показывает), какой-то нежданно северный – не только из-за пасмури и дождя. Въехали наконец в октябрь, после римского мягкого средне-позднего августа, миланского сентября, болонского раннего октября (все эти месяцы, вместе с огромными пространствами, уложились в несколько дней, чем добавили жизни безумия). Полноценный октябрь, холодный дождь и вымокшие лапы сообщают ситуации настоящесть: в мифе промокнуть нельзя.

Завтра будем ходить ещё один день, к вечеру будем в Риме – до крышесносного невероятно возвращаться в Рим, как домой. Город, как известно, становится своим, когда в него возвращаешься. Как плохо всё это умещается в голове.

У людей ночь с воскресенья на понедельник, у некоторых людей, включая меня, даже отпуск, но эти некоторые люди, которые включая меня, такие замечательные разгильдяи, что сидят и пишут Текст, который надо было сдать ещё неделю назад, а они, конечно, не успели. Работа, как всегда в последний момент, особенно за его пределами, чем дальше, тем интереснее и вообще понятнее, но времени нет уже никакого – завтра надо послать, ибо невыносимо неудобно перед всеми, перед кем я обязана, иначе я сорву тему февральского номера («Знание-Силы»). Утром очень надо послать продукт в редакцию, когда бы это утро ни наступило, а оно уже скоро и почти уже вот. Эмоциональный фон всех дней общения со всеми городами, которое, казалось бы, требует человека целиком, составила трудновыносимая тревога и мучительное падение самооценки, и без того не слишком высокой. В общем, я сейчас лечусь от тревоги и низкой самооценки – я, наверно, никогда от них не избавлюсь, ибо они у меня вообще коренные и фоновые, и бедный Текст сам по себе тут совсем ни при чём – но хотя бы на отдельных участках их возможно бывает ослабить до переносимого уровня. Над этим и работаем.
yettergjart: (Default)
Кроме того, завтра, нечеловечески ранним утром, мы надумали отправиться в Милан, оттуда – в Болонью, оттуда – в, страшно вообразить, Флоренцию, а оттуда уже вернуться в Рим.

Мы были бы не мы, если бы немедленно не упёрлись в Непостижимые Трудности. При попытке забронировать гостиницы в Болонье и Флоренции мы не получили оттуда подтверждений о брони, что обычно (судя по нашему скудному опыту) происходит всегда и сразу. = Если флорентийская гостиница написала что-то типа «спасибо, забронировано то-то и то-то, на такой-то срок» и т.д. на своём сайте, через который мы и бронировали, - то болонская не прислала ничего, потому что нас дёрнуло её бронировать на русскоязычном сайте с весёлым названием Островок. Островок радостно поздравил нас с фактом бронирования в самых общих словах – и всё, ни фамилии тебе, ничего, никаких данных. Написали в гостиницу с вопросом, получили ли они заказ. Гостиница не ответила. Ходим кругами по потолку, готовимся ночевать на вокзалах, размышляем о том, как это романтично. В общем, всё совершенно в порядке вещей!
yettergjart: (пойманный свет)
Рим. Здесь совершенно неожиданно хорошо: ждала тяжёлого, имперского, тёмного, а он – солнечный и витальный (это, пожалуй, первейшее его свойство, которое бросилось в глаза сразу), - очень насыщенный торжествующей, царственной, тигриной жизнью (то, на что он больше всего похож – это крупный кошачий хищник. Или яркий тропический цветок. Не без хищности тоже, однако).

Он во много раз превосходит витальностью (только теперь я, пожалуй, задумалась о том, что это – признак, по которому можно сопоставлять города) – количеством жизни, её досмыслового ещё напряжения на единицу площади – тот же, допустим, Белград – измученный своей недавней историей, усталый, с близко залегающей горечью под его солнечной кожей (мне всё время чувствовалась эта близкая горечь в жизнелюбивом и мудром Белграде). И ещё он – Рим – какой-то действительно вечный, то есть не древний и не новый, а из некоего сияющего «всегда».

Он громадный, но – как, по крайней мере, кажется пока – не подавляет (само величие в нём на удивление человекосоразмерно – от чего не перестаёт быть величием, - так сказать, антропологически внятно). Он скорее щедро делится бытием, которого у него преизбыток. Он им сочится. Подумалось: сюда надо ездить не за знаниями, не в первую очередь за ними, хотя, разумеется, тут можно добыть и их, - но заряжаться жизнью.
yettergjart: (Default)
Ловлю себя на дурацкой, бессмысленной, безосновательной тоске, даже ностальгии по Сербии. Мы шатались там целых 18 неслыханных дней, - никогда столько прежде я не бывала в иных краях, если только там не жила, конечно, - а всё равно кажется, что недосмотрели и недопрожили. Понятно, что недосмотрели и недопрожили – разве за два без малого десятка дней досмотришь и допроживёшь то, на что у людей уходят целые жизни, и то наверняка не хватает? Глупо, но хочется ещё. Она какая-то очень своя, очень сильно задевающая (в ней, под горячей жизнерадостностью, есть всё время остро чувствующийся, близкий к поверхности слой трагизма). Она горькая, яркая, сложная. (Чехия, чехи и чешское, при том, что меня с Чехией связывает больше тридцати лет жизни, и вообще у меня родители там и много-много личной памяти, - никогда не чувствовались так. Это всегда было чужое.) Сербию хочется понимать.
yettergjart: очень внутренняя сущность (выглядывает)
Как уютно мёрзнуть дома. Дома даже это – не отчуждение от пространства, а единение с ним.

Происходит же возвращение не просто в собственные стены, хотя бы и с памятью – но именно в другую, этими «стенами» и их обстоятельствами заданную телесность: к собственным тесно обжитым движениям, тактильным ощущениям, навыкам (актуальным только здесь и более, по большому счёту, нигде) – форму которых принимают, путями которых ходят – и иной формы, иных путей у них нет – движения душевные и умственные. Овладеваешь всем этим заново с некоторым оттенком удивления: оно уже успело забыться, отбиться от рук и в самые первые мгновения чувствуется чуточку чужим, обретает привкус открытия (с таким именно удивлением я заметила, что «забыла» пальцами клавиатуру собственного компьютера – от ноутбука другие тактильные ощущения, которые за почти двадцать дней уже обжились до самоочевидности, до статуса неотменимой принадлежности тела).

Сладко восстанавливать себя: это отчётливо переживается как возвращение из хаоса (чужое всегда в той или иной степени хаотично) если и не к гармонии, то к космосу – как к живому, небезразличному к тебе – чуткому к тебе - порядку.

В этом заново-обретении тела есть что-то от воскресения из мёртвых. Если оно, предположительно, как-то происходит, то наверняка похожим образом.
yettergjart: (летим!!!)
В шатании по разным не предназначенным тебе странам есть что-то от спора если и не с судьбой, то по крайней мере с затвердевшими (или затвердевающими, коснеющими) биографическими траекториями**. Хотя почему бы и не с судьбой, если понимать под ней логику (чем бы та ни была!) складывания этих траекторий и принудительность их власти над нами. – По собственной дурацкой, дерзкой воле, не мотивированной в общем-то ничем весомым вроде, например, работы или, скажем, родственных связей (понятно, что и то, и другое входит в логику биографических траекторий) – суёшься в страны, в человеческие миры, в которых тебя не должно было и не могло быть ни по каким раскладам. (От чтения чужих писем – разве что опубликованных – в этом тоже что-то есть: ведь ни тебе, ни о тебе здесь ничегошеньки не написано, для других писалось. А тут приходишь вдруг ты и начинаешь это не тебе адресованное пространство всем телом считывать.) Идёшь против и поперёк всех биографических траекторий, не считаясь с их руслами – и это самое главное (или одно из самого главного) в «бессмысленных путешествиях»* (с), а вовсе не получение впечатлений (и тем более знаний, которые дело большое и медленное и с наскока не даются) и т.п.

*Этот устойчивый внутренний топос восходит к незабвенному названию книги Василия Голованова «Остров, или Оправдание бессмысленных путешествий», - которое (название) стало в своё время моей формообразующей персональной классикой само по себе. Второе о том же, в той же роли (именно название как явление своего жанра, совершенно в данном случае самоценное!) – принадлежащий перу Дмитрия Бавильского оборот «Невозможность путешествий». Этими двумя ключиками – бессмысленностью да невозможностью, - нет, тремя: ещё и с оправданием – отпирала я и наши сербские странствия.

**И от протеста против эмпирически, исторически и т.п. данного "я" с его неминучестью, как без этого!
yettergjart: (счастие)
«Бульвар читателей» на Никитском – невыносимо, свыше сил прекрасное место, опустошающее карманы библиофагов с нечеловеческой скоростью. В таких местах библиофагов раздирает бешеная жажда жизни (воплощённой, разумеется, в чтении) и тоска от невозможности вместить в себя всё, что хочется или чувствуется нужным, а вместе с этим, что совсем не удивительно, тоска по безграничности и бессмертию.

Но кое-чем овладеть всё-таки удалось:

(1) Вера Чайковская. К истории русского искусства. Еврейская нота. – М.: Три квадрата, 2011.

(2) Владимир Британишский. Введение в Милоша. Статьи о Милоше. Переводы из Милоша: стихи, очерки, эссе, лекции, речи, воспоминания. – М.: Летний сад, 2012;

(3) Гасан Гусейнов. Нулевые на кончике языка: Краткий путеводитель по русскому дискурсу. – М.: Издательский дом «Дело», РАНХГиС, 2012;

(4) Логос: Философско-литературный журнал. Перевод философии / философия перевода. - № 5-6. – 2011;

(5) Отечественные записки. – Том 3 (48). – 2012. – Городской организм;

(6) Андрей Битов. Багажъ: Книга о друзьях. – М.: РА Арсис-Дизайн (ArsisBooks), 2012;

(7) Ночь: закономерности, ритуалы, искусство: Вып. 3* / Ред.-сост. Е.В. Дуков. – М.; СПб.: Нестор-История, 2012;

(8) Беньямин, Вальтер. Берлинское детство на рубеже веков / Пер. Г.В. Снежинской; науч. ред. А.В. Белобратова. – М.: ООО «Ад Маргинем Пресс»; Екатеринбург: Кабинетный учёный**, 2012;

А следующие книжки куплены были исключительно в виду близящегося странствия по Сербии – чтобы прямо там и читать, проникаясь духом и входя в контекст:

(9) Горан Петрович. Книга с местом для свиданий: Роман / Перевод с сербского Л. Савельевой. – СПб.: Амфора, ТИД Амфора, 2005;

(10) Горан Петрович. Осада церкви Святого Спаса: Роман / Перевод с сербского Л. Савельевой. – СПб.: Амфора, ТИД Амфора, 2005;

(11) Ксения Голубович [profile] xeniagolubovich. Сербские притчи: Путешествие в двух книгах. – М.: Логос, 2003;

(При покупке книжки (11) продавец нежданно подарил библиофагу – а тот и не отказывался – следующее:

(12) Ксения Голубович [profile] xeniagolubovich. Personae: Стихи в прозе. – М.: Логос / Гнозис, 2001).

*Совершенно очевидно, что это – настольная книга нюктофила! – В Питере прошли уже целых три междисциплинарных конференции, посвящённых ночи, и это – материалы третьей, притом включившей в себя, в отличие от прежних, целиком гуманитарных, ещё биологов, медиков и нейропсихологов. Ухххх почитаем.

**Какое прелестное название издательства. Уже из-за него одного хочется узнать, что ещё они издают.

Нет, нет, всё-таки без бессмертия никак не обойтись.

И как это выглядело: )
yettergjart: (грустно отражается)
Почему-то хочется в Стамбул (он давно и жадно занимает моё воображение, этот город-корабль между цивилизациями) в январе – то есть, чтобы и зима, противостоящая жирной жаркости юга, и раннее-раннее, совсем спросонок, утро года – он мне в это именно время упорнее всего воображается. Чтобы непременно холодно было, чтобы металлически-серо, чтобы дождь, чтобы протяжный и распахнутый, полный морем воздух, чтобы ломко, ясно (в смысле отчётливости линий и внутренней раскрытости восприятия – яркого солнца совсем как раз не надо), остро – такая у этого желания-образа собственная эстетика. Не факт, что я когда-нибудь туда вообще попаду (деньги и время, время и деньги), - но и не страшно, можно и просто так повоображать: желания, в конце концов, - это самоценная культурная, смыслоорганизующая форма, имеющая смысл и помимо своих осуществлений, и независимо от них.

(А в Стамбуле, не без некоторой парадоксальности, - по чужим фотографиям, естественно, - мне воображается и что-то очень родственное Будапешту [в части Буды, в основном] – городу, вросшему когда-то под кожу и так и оставшемуся там, - из-за острой его значимости много-много лет боюсь туда соваться, - просто уже из-за уровня связанного с ним общего экзистенциального, так сказать, напряжения. - И ещё Стамбул в моём воображении почему-то сопрягается у меня с Венецией – в которой показалось вообще нежданно много азиатского, - такого хищного, болезненноватого азиатского цветения, не без трагизма и надрыва, уже вполне, конечно, европейских.)

Вообще, хочется насыщать глаз красотой и значительностью мира – пока хоть какая-то возможность есть, пока этот глаз вообще смотрит, - даже независимо от того, насколько я буду способна понять увиденное и насколько глубоко я в силах буду это усвоить. Думается: понимать и глубоко усваивать надо было в молодости, когда это имело шанс возыметь на жизнь, мировосприятие, мышление и т.п. серьёзное формирующее воздействие. Теперь поздно – но смотреть и впитывать, «интериоризировать» (ах, люблю это словечко. Ну как по-русски скажешь: «овнутрять», что-ли?) хочется всё равно – чистая физиология, душевная физиология (ага, есть и такая). Впускать в себя бытие, не слишком заботясь о том, какие оно произведёт в тебе формирующие последствия (вот освобождение, даруемое пониманием своей временности) – безответственно, так сказать. Даже не диалог с ним вести (это тоже в молодости хотелось: диалогизировать, наговаривать себя бытию в уши), а просто слушать его. Просто давая ему быть и себе быть с ним вместе, и удваивать, умножать тем самым маленький скоротечный факт собственного существования.

И вообще же‚ чем, опять же, больше живу, - тем больше мне нравится сам процесс жизни, прежде смысла его и уж подавно глубоко-глубоко прежде всех достигаемых и недостигаемых результатов.
yettergjart: очень внутренняя сущность (выглядывает)
Проживание пространств – особый способ работы с бытием. = А что экзистенциальная практика (то есть – работа с самим собой), так это несомненно: ездить, перемещаться по свету стоит уже хотя бы затем (минуя «впечатления» и т.п., не говоря о «релаксации» - какая там релаксация, когда чужое вокруг, тут только держи востро ухо и глаз, - релаксация – это дома на диване за письменным столом) - чтобы выявлять собственные истинные границы, отдирать себя от пейзажей там, где мы имеем тенденцию сливаться с ними, срастаться с ними. Практика добывания себя - нерастворимого.

Чётко знаю, что, живучи в Красных Домах с того самого шестьдесят пятого незапамятного, жизнеобразующего года, я сливаюсь с пейзажем до неразличимости, образую одно большое тело с ним, поэтому любая попытка оторвать себя, особенно всерьёз и надолго, от этого праматеринского лона приводит к своего рода депривации, абстинентным ломкам. = Тем более имеет смысл себя отрывать и уводить: выработка пластичности, замена ею – ломкости и хрупкости заизвестковавшихся, кальцинировавшихся душевных костей.

Ещё: сливающийся с пейзажем, адаптированный к собственным привычкам человек не замечает, или почти, собственного тела – слишком уж тут всё приноровлено к его потребностям, привычкам, внутрь встроенным ритмам. Выдравшись из родимых обстоятельств, практически (и, как правило, с неприятным удивлением) обретаешь тело заново – во всех его тяжестях и неуклюжестях, во всех твоих запущенно-невыполненных ответственностях перед ним.

Не говоря уж о том, что работа, вовлечённость в связанные с нею обстоятельства и обязательства сама по себе делает жизнь настолько плотной, интенсивно-уютной, тесно обжитой – гнездо по точной твоей форме! – что выдираешься из этого не иначе как с внутренним сопротивлением: без этой плотной сплетённости всего – неуютно, холодно, пусто, - болтаешься в раззёвывающихся пустотах бытия, которым заботливая работа не поставляет сию же минуту надёжное заполнение (что-то вроде автоматической кормушки). (Всё-таки, чёрт, до чего я уже себя довела: только работая как можно беспросветнее, чувствую себя человеком, достигаю нужного – высокого – градуса экзистенциального напряжения, - без которого, конечно же, никак. Мне неустойчиво без этого, как без родительской поддержки – простого обнадёживающего родительского присутствия – в детстве. – Вот же, инфантильность способна спроецироваться на что угодно. Взрослый – [мнится] - максимально независим, или умеет себя таковым делать. Даже, наверно, от того способен он [по идее] быть независимым, что чувствуется ему очень-очень важным. – А взрослые вообще бывают??..)

Csak innen el, innen el*.

* «Лишь бы прочь отсюда, прочь отсюда» - цитатка из Кафки, читанного мной в венгерских переводах на очень сквозняковой заре юности и так и оставшаяся в моей голове в этой именно форме. Пусть в этой и будет.
yettergjart: (счастие)
отдали документы на итальянскую визу (на уровне проверки сдаваемого на предмет наличия всего нужного к нам не придрались и вопросов не задавали никаких вааабще, а Решение Судьбы обещали объявить смс-кой после 27-го августа).

(Вообще мне, как существу, сначала выросшему в глубокое советское время, а потом долгие годы не имевшему денег ни на что сколько-нибудь размашистое, по сию минуту трудно отделаться от чувства [да и не стараюсь], что в том, чтобы отправиться в Рим, есть что-то очень чрезвычайное, почти невозможное и уж точно что-то радикально меняющее в человеческом составе – это примерно так, как отправиться в путешествие во времени, на другую планету, в другое измерение, в потусторонность. – То есть, мысль о том, что Рим и я принадлежим одному плану бытия и в принципе даже совместимы, крайне плохо умещалась в моей голове и теперь не слишком там умещается.)

По этому поводу взволнованный библиофаг (для душевного успокоения, конечно же) заглянул в книжный и обзавёлся следующим:

(1) Постнеклассические практики: опыт концептуализации. Коллективная монография / Под общ. ред. В.И. Аршинова и О.Н. Астафьевой. – СПб.: Издательский дом «Мiръ», 2012;

(2) Валерий Есипов. Шаламов. – М.: Молодая гвардия, 2012. – (Жизнь замечательных людей: сер. биогр.; вып. 1374).
yettergjart: (sunny reading)
или Библиофаг везде книги найдёт*

*Книги русскоязычных харьковских издательств таки были обнаружены в магазине «Books» на Сумской. Они занимали там скромный шкафчик по имени «Литература Харькова», отчасти украиноязычный. Куплено было следующее:

(1) Александр Мильштейн. Пиноктико: Роман. – Х.: Тяжпромавтоматика, 2008. – (Проза Нова);

(2) Андрей Краснящих. Парк культуры и отдыха: Рассказы. - Х.: Тяжпромавтоматика, 2008. – (Проза Нова).

А это мне дали (разрешили выбрать из специального шкафчика с книгами) в Литературном музее за пожертвованные на благо музея гривны. Издательство, правда, московское, зато авторы и украинские (даже первый из них, московский житель), и русскоязычные:

(3) Андрей Пустогаров [profile] stogarov, Владимир Ешкилёв. Диптих. – М.: Некоммерческая издательская группа Э. Ракитской (Э.РА), 2001.
yettergjart: (летим!!!)
Из тех странных надежд, которые у меня ещё как-то остались (как и положено надеждам – вопреки здравому смыслу), из самых сильных среди них почему-то – смутная, но упорная надежда на то, что всегда можно заново вылепить себя из дорог – пересоздать себя с их помощью и из набранного в них материала. Простым, казалось бы, перемещением в пространстве.

Тоже бытовая магия.

А по этому поводу отправляемся мы нынче поздним вечером в Харьков, а оттуда – в Белгород. Повзаимодействовать с пространствами - ну и поприрастать на них.

Это самый правильный ритуал начала нового года жизни.
yettergjart: (летим!!!)
где нам тоже случилось быть во время белорусского странствия. Они будут субъективны ещё недопустимее, чем гродненские, поскольку с Брестом меня связывает некоторый личный опыт, тем более важный, что давний (молодость же очень разрастается в воображении по мере того, как проходит).

(Опыт, строго говоря, состоял в том, что Read more... )
yettergjart: (Default)
Ну, я всё-таки про Гродно допишу. Я даже про Брест допишу, разрази меня гром. А то вначале мне стало неловко, даже стыдно – кого-то угораздило уволочь горестные заметы моего страннического сердца на гродненский городской форум, и там люди разозлились, что я чушь всякую пишу (честно сказать, я даже не стала читать, как они там разозлились, потому что мне и так предостаточно чувствования себя виноватой на каждом шагу, ещё и тут не хватало, совсем удавиться захочется). А потом я себе сказала: в конце концов, ни у кого нет монополии на собственный город, даже если он там безвылазно обитает, а вот право на собственные субъективные впечатления, напротив того, очень даже у каждого есть. И если они все приедут ко мне Москву, прямо вот в Красные дома, и напишут о них Бог весть что, я и тогда не обижусь, потому что каждый имеет право видеть своими глазами, а не моими.

Ну так вот. [Если угодно, это о внутренней феноменологии, а не о чём-то ещё; вот и тэг соответствующий привяжу. (Можно считать, что этот город, как и все другие, я увидела во сне. Да и Москву, на самом-то деле.)] )
yettergjart: (Default)
Гродно: голубой, серо-прозрачный, опаловый, аметистовый. Нежно-пасмурный, как раз такой, каким (неизвестно почему: должно быть, под влиянием звуков его имени, а такие влияния обыкновенно очень сильны) воображался из Москвы. (А имя его похоже на серый грубый камень – гранит? – под холодным дождём; редкое тактильное имя, которое хочется ощупывать руками: есть имена для слуха, для зрения, есть и для вкуса [сладковатое имя Москвы], есть, пожалуй, и для обоняния [сию минуту не приходит в голову пример на это последнее, но придёт как-нибудь], а это вот для ощупывания. Есть ещё такие, о которые хочется тереться кожей, - щекой, скажем, - например, «Оренбург»: колючая жёсткая шерсть – верблюжья? - пыльная. Но то другая история.) Удивительно подобраны у него цвета: Господь вырисовывал его тонкой кисточкой и красками «холодной» части спектра, притом довольно узкой его полоски: серое да голубое, да зелёного совсем чуть-чуть, и очень был внимателен к оттенкам, но кисточку вполне в небесной, ледяной воде не промывал, всегда оставлял на ней чуть-чуть предыдущего цвета: потому цвета в Гродно так мягко до почти-незаметности переходят друг в друга. Самое моё, северное, прохладное – есть в гродненском освещении что-то питерское (самый любимый мой свет с неба, с самой точной, по неизъяснимому внутреннему чувству, нотой – в Петербурге, свет, которым можно омываться, как водой), только здесь – чуть теплее и мягче. И самый воздух пронизан близостью Литвы – тоже зелёной и голубой, и прохладной, и тягучей – Литвы как состояния мира. В этом городе просвечивают друг через друга – очень тонко и ненавязчиво – разные миры, картинки не совпадают вполне, двоятся, троятся, чуть дрожат. Это в пограничных городах всегда так, но в каждом по-своему.

Кажется невозможным (мне кажется – жителю глубокого, нутряного центра страны, тёплых складок медведицы-столицы) обитать в приграничном городе – и не обладать сверхтонкой чувствительностью, особой сверхнервической (уж не мистической ли?) восприимчивостью – которая может совершенно не совпадать с интеллектом и ничуть не требовать его сложности: это просто отдельное.

Этот город – как дождь, ему идёт тишина. И сам он тихо идёт ей навстречу.

Почему-то необыкновенный город, хотя по виду – вроде бы ничего особенного: тихий, провинциальный (провинциальность без затхлости и убогости, удивительная человечная, спокойная провинциальность, как речь без надрыва, вполголоса). В нём чувствуются туго свитые, глубокие слои памяти, они чувствуются там на каждом шагу. (Удивительно, что в Бресте не так.) Он внутренне очень сложный.
yettergjart: (летим!!!)
Ну не только о них, но они тут пригодятся. – Кроме октябрьского Рима (Господи, не смейся, будь милосерден, - построение планов – занятие самоценное и запросто имеющее право не иметь никакого отношения к тому, что «на самом деле» получится. Это такое художество, да) – мы выдумали себе и летний отпуск: решили поехать в Сербию, в Белград. Давно хочется. (Похоже, гражданам России, если ехать менее чем на 30 дней, не нужна виза – если эти сведения ещё не устарели.) = Так вот, я намерена переставать бояться самолётов: мы туда полетим. [Можно, конечно, исхитриться и устроить себе проезд по железной дороге, но хватит ходить на поводу у собственных страхов. Будем рвать поводок. = А техника души такая: идти навстречу страшному и общаться с ним запросто.] Уже второй день веду противостраховую обработку своего дурацкого душевного пространства. Страх высоты – у меня один из самых больших страхов, и если удастся с ним справиться, это будет обретением очень, очень большого куска свободы.
yettergjart: (Default)
А вот самое лучшее в Самаре – там вообще было много хорошего, но самое лучшее, досмысловое (правильное досмысловое даже важнее смысла в некотором отношении!) – это широкий ветер с Волги, огромное небо над ней, сильный распахнутый воздух – выпрямляющий, эпический. Всё-таки большие реки, мнится, очень воспитывают свои города (и, наверно, их обитателей), задают им масштаб существования: дают им наглядный урок крупности жизни; сообщают этой жизни дополнительное измерение – не говоря уж об особенной ясности и отчётливости.
взглянуть )
yettergjart: (зрит)
*как к жанру существования.

Пока не случилась в качестве впечатления Самара, хочу забить сюда наконец некоторые впечатления от общения с Астраханью и с дорогой туда и обратно как с самостоятельной, по обыкновению, реальностью, - которые выцарапываю из карманного блокнота (Малой Книги Всего) с целью придания им хоть какой-то степени общечеловечности (я знаю, зачем ещё: для растормаживания себя по отношению к новосоздаваемому тексту будь он неладен и я вместе с ним).

Дорога сообщает московскому безвылазному человеку, медленному закомпьютерному сидельцу особенную внутреннюю лёгкость и выпрямленность. Такой не бывает или почти не бывает в Москве, - причём, пока ты в Москве, ты этого не замечаешь (замечаешь в основном, как трудно от всего московского оторваться). Выпадая из всех московских связанностей (которые, пока есть, неизменно переживаются как насущные), с изумлением обнаруживаешь – и осваиваешь заново – себя как человека-вообще. Говорю же, и не устаю внутри себя повторять, что вынутость из координат (по крайней мере, сведённость этих координат к портативному дорожному минимуму) – это опыт всечеловечности. Он возвращает нас к той всечеловечности, которая была в юности и даже в детстве: когда можно ещё стать кем угодно, когда ещё – кажется – ничего не определено, когда живёшь в модусе (почти) чистой открытости. Так и в дороге не знаешь заранее, что сделают с тобой, во что тебя превратят новообретаемые пространства: непременно что-то сделают, во что-то превратят – только это и знаешь. Оказываешься не столько человеком, сколько возможностью человека, его ещё не вылепленной заготовкой, ходячей потенциальностью. И совсем не думаешь о своих границах, до которых в дороге якобы стягиваешься (будучи в Москве разлитой по всей своей среде). Эти границы не давят и практически не заметны. Они прозрачны. Закидываешь себя, лёгкую, как рюкзак, за плечи – и идёшь.

Какая всё-таки самоценная вещь – дорога. Настолько, что совершенно, по существу, неважно, откуда и куда она ведёт (начальная и конечная её точки – только повод ей для того, чтобы быть, минимальное основание. Как это похоже на жизнь вообще!)

Она – классический опыт несуетности: будучи изъятым из всех ролей, превращаешься просто в точку наблюдения за дорогой. Опыт видения жизни поверх и помимо целей (как её, жизни, заведомых сужений). Опыт широты взгляда.

И мир адресуется к тебе, минуя фильтры твоих ролей, непосредственно – прямо к твоему внутреннему «я», к «внутреннему человеку». В дороге максимально внешнее («впечатления») и максимально внутреннее («внутренний человек») смыкаются. Дорога – большой опыт синтеза.

Дорогу не надо «преодолевать» - её надо вращивать в себя, вырастать до её размеров. Дорога – это непрерывное (даже когда стоишь на остановках) вырастание. (Приедешь домой – всё наросшее спрессуется в ту самую точку наблюдения, из которой, неизменной, с младенчества наблюдаешь за жизнью. Она вправду неизменна, несмотря на то, что впрессовывает в себя всё, - а может быть, даже и благодаря этому.)

Отъезд и возвращение – два разных опыта освобождения, но оба они – освобождение.

Везде добываешь разные варианты свободы, разные виды спадения разных оков. Невозможность абсолютной свободы в существовании-во-плоти с избытком компенсируется обилием и разнообразием её частных вариантов.

Вот и дорога – лаборатория по выработке свободы.

Впрочем, и сам человек, весь – такая лаборатория.
yettergjart: (Default)
Ну и конечно, воля к шатанию по пространствам чуть ли не ради самого процесса (а, кстати, и библиофагия – вещи, родственные до обескураживающей буквальности) – ещё и противостояние старости (тебе убывать и уходить – а ты напихиваешь себе миром все мыслимые карманы, как будто у тебя ещё необозримое количество времени впереди, чтобы это всё освоить и осмыслить. А что, может быть, и необозримое). Понятно, что глупо и бесплодно заглушать в себе её голоса (а голосов у неё тоже много, не меньше, может быть, чем у молодости), что есть смысл выслушать, что она скажет, - она же не только врёт и морочит голову (что горазды делать и молодость, и так называемая зрелость, разве что темы у них другие), она и правды говорит много. Просто как-то так, чувствую, устроено, что в ритуал, в правила отношений со старостью на равных правах с подчинением входит и сопротивление ей. Старость предполагает, что ей надо сопротивляться, не принимать сразу всех условий её игры, бросать ей вызов, иначе ей не интересно, иначе она вообще не состоится как полноценная старость – она должна быть вся в рубцах от наших сопротивлений.
yettergjart: (летим!!!)
(в данном случае вот этого)

Да, знаю, что много набранного и недоделанного (хроническое такое состояние недоделанности – открытости во все стороны), что в разъезжании по (якобы) служебным надобностям за собственные деньги есть, скорее всего, очень много от недомыслия и легкомыслия (легкомыслие ценю как одну из величайших добродетелей, если что). Но рассуждаю я так: пока есть ресурсы любых порядков – время, деньги, силы – надо ездить, надо пользоваться любой возможностью загрузки в себя мира, перегонки его из внешнего во внутреннее. В любой момент можно остаться без любого из названных и неназванных ресурсов, а также без всех сразу – а запас внутреннего будет уже набран, будет чем жить. В конце концов, если есть хоть малейшая надежда на то, что душа бессмертна (совсем в это не верю, но отчего бы не допустить в порядке мысленного эксперимента?), - то именно это: память о прожитом, увиденном и прочувствованном – то единственное, что мы можем «туда» забрать (при, опять же, вполне достойном допущения условии, что «там» души хоть какое-то время помнят свои земные опыты). Забрать – только внутреннее. Так не это ли единственное, чем стоит изо всех сил запасаться!?
yettergjart: (летим!!!)
И думаю я, что странствия - опыт в первую очередь телесный, который уж потом, через заданную им соматическую пластику, делает что-то преображающее со способами чувствования и думания. Перемещаясь в пространстве, мы создаём себе тело как формирующую матрицу мыслей, вообще - внутренних событий.
yettergjart: (летим!!!)
Очень хочется засесть наконец за хоть сколько-нибудь основательную письменную рефлексию астраханских впечатлений, да невыполняемые и медленно выполняемые обязательства держат за все руки: хоть часть сначала спихну, а там можно будет и порефлектировать. = Скажу только сразу, очень уж не терпится, что Астрахань - город изумительный, хотя местами совершенно замученный, - она похожа на роскошный ковёр со сложным узором, валяющийся на пыльной дороге, а иной раз и просто в грязи. Это один из самых сложных, ярких, щедрых, неожиданных и живых городов, которые мне встречались. Она даже не трудная - есть такие города, трудные целиком, но Астрахань не такова - она, хотя трудные участки в ней очень даже есть, просто чрезвычайно разная, сопоставимая по разноликости, пожалуй, даже с Москвой, - и при этом на удивление цельная. Вот удивительно, что так бывает!

yettergjart: (летим!!!)
За несколько астраханских дней (два полных) и несколько (самоценных) дней дороги – и умудрилась настолько выпасть из всего московского, что сейчас приходится некоторым внутренним усилием возвращать себя к осознанию того, какое сейчас вообще время года (очень сваливаюсь в убедительное ощущение, будто – позднее лето, но тогда уж совсем непонятно, какого года – какой нынче у нас на дворе этап жизни). Максимально коротко: Астрахань – это ярко, сильно, не без трудности, но ведь за то и любим. Назревшие и подлежащие нащупыванию формулировки воспоследуют в самом обозримом времени – едва только сориентируюсь в самых насущных обязанностях и в их порядке.
yettergjart: (летим!!!)
По причинам, для данного контекста несущественным, отправляюсь я в нынешний вторник до субботы – в город Астрахань, чем весьма воодушевлена и заинтригована. Астрахань с детства жила в моём московском воображении огромной, лохматой, запылённой, жаркой от солнца августовской астрой – с тяжёлой, клонящейся головой; много слышалось в этом имени пыли и сора, чешуи и шелухи, надутой широкими ветрами с Волги и Каспия. Сор и сонь – не люблю ни юга, ни лета, ни жары, и вся эта нелюбовь на протяжении моих четырёх с лишним десятилетий волоклась в образ никогда не виданной Астрахани и скапливалась там, раздувая ни в чём не повинный образ неизвестного мне, в сущности, города. Воображались несоразмерно-огромные площади, растерянные от своей огромности и не-заполненности-толком, с гнилыми, как старые зубы, запущенными кварталами по краям: то ли песок, то ли соль – Астрахань хрустит на этих зубах, город медленного, застаивающегося времени. Разрушенность и усталось представлялись непременными спутниками города. Мнилась она мне городом тяжким, избыточным, трудным, одышливым; чувствуемым по преимуществу как затруднение дыхания – хрип и свист в бронхах; и очень притом существенным в виду насыщенности всяческими памятями (один Хлебников чего стоит! [Весь этот город, думала я в категоричном отрочестве, оправдан Хлебниковым.] Кстати, его музея надеюсь не миновать).

Астрахань дразнила воображение жителя сладковатых московских дворов как Большое Другое: близость Каспия, Казахстана, Кавказа насыщала её, внутреннюю, волнующей сухой синевой, – но то было своё, адресованное Другое, которое для полноты чувства собственной страны необходимо вместить в себя как чувственный, тактильный, ольфакторный опыт. (В детстве мечталось доплыть до неё – по Волге, от самых начал судоходства – от тогдашнего Калинина, должно быть? [это теперь он скрипит, сутулится: «Тверь», а тогда сиял ослепительно-, лаково-, глубочайше-синим: «Калинин»! В детстве услышанные, изначальные имена – неотменимы, - и ни при чём тут всесоюзный староста.] – и до дельты, где Волга - почти уже Каспий, где растут лотосы, а это вообще уже греческая мифология и за пределами одномерной повседневности.) Вот, поеду вмещать.

Вообще я думаю (у меня есть такой заговор с самой собой относительно новых пространств, на самом деле; такие правила серьёзной игры с городами), что эффективнее (эффектнее) всего не готовиться заранее к новому пространству, начитывая себе о нём предварительную информацию, - всё равно начитанное не ляжет на прочную основу, не приклеится к ней, будет сыпаться, - а позволять городу заставать тебя врасплох, - тогда он сильнее действует – и крепче запоминается. Читать о нём стоит уже потом, когда он – живая память: прочитанному будет на чём держаться. Это я, обуздывая своё любопытство, намерена сделать и на сей раз: позволить городу стать Большим и внеплановым Событием.

Вообще, конечно, некоторый план у меня всё-таки есть, потому что будет у меня там всего два дня, было бы жалко их растерять на случайности. Обычный план такой: в первой половине дня осваиваются [«интериоризуются» - подхватила словечко в читанных несколько лет назад воспоминаниях литературоведа Баевского да и не могу с ним никак расстаться] музеи, а во второй, до темноты – улицы в избранных направлениях. Обязательно надо облазить Кремль; традиция [персональная, разумеется] требует знакомства с краеведческим музеем – такой там есть; а ещё отыскалось в интернете упоминание об отдельном музее истории города. Путешествие во времени должно быть непременно. Рядом с музеем Хлебникова интернет обещает музей Кустодиева – по одной улице Свердлова дома 53 и 58 соответственно. (На самом деле, любой «личный» музей интересен, даже если это [говорю наугад] музей какого-нибудь всеми позабытого деятеля профсоюзного движения или ткачихи-ударницы – потому что это частички времени, единственным образом слепившиеся вокруг единственного человека; остановленное время, дающее себя рассмотреть; в каждом таком музее есть что-то от бессмертия души, косноязычно, неумело, неадекватно, но всё-таки – потому что иначе никак – пересказанного телесными и предметными языками.)
yettergjart: (цветные - вверх)
Не уйти от своего, нет (не говоря уже о том, что и не уйдёшь). Но – поместить своё в новый (вследствие неинерционности – заново интенсифицирующий) контекст и тем самым его перетолковать. Вынуть из пазов, ставить в другие. Тогда появляется шанс обнаружить между разными элементами этого так называемого «своего» не замеченные прежде связи или установить новые, которые раньше почему-то не устанавливались.
yettergjart: (зрит)
В конце концов, полноценное символическое действие (а символические действия и вообще символическое - это, как известно, то, что делает человека человеком. Он – animal symbolicum). Итак.
Итак, говорю )
yettergjart: (счастие)
(1) Венгерский гений: Венгры, как они видят себя, Венгрию, своё место в истории и современном мире. – М.: Логос, 2011*;

(2) Игорь Джохадзе. По ту сторону этики. – СПб.: Алетейя, 2011**;

(3) Сергей Фокин. Пассажи: Этюды о Бодлере. – СПб.: Machina, 2011;

(4) Лена Элтанг. Другие барабаны. – М.: ЭКСМО, 2011.


*Даааа, *хищно потирая конечности* я на эту тему всё собираю. – Порядочный человек на моём месте, конечно, читал бы это на нормальном человеческом языке по-венгерски, но у меня уже много лет нет источника венгерских книг с тех пор, как канул в Лету магазин «Дружба» на улице канувшего в Лету Горького.

**Насколько я поняла, человек рефлектирует на тему, возможна ли автономная этика, независимая от религии. Преочень интересно, что он об этом надумал, меня это тоже чрезвычайно занимает.

И ещё, и ещё!! В благословенной книжной лавке НИУ-ВШЭ попался мне чудных осязательных достоинств блокнот про Венецию. Там есть даже кусок её карты – со всеми улицами, по которым мы ещё совсем недавно ходили, и со схемой в пух и прах изъезженного нами венецианского транспорта (бальзам на душу перидромофила). Пройти мимо было просто невозможно.
Воооооооот: )

И более того. В «Циолковском» нынче стоит кофейный автомат. Там наливают кофе, и ещё более того, там им пахнет!!!

И если у кого-то вдруг почему-то повернётся язык заметить, что в жизни нет счастья, я тому ни за что не поверю – ибо имею неопровержимые осязательные, вкусовые и обонятельные его доказательства.
yettergjart: (пойманный свет)
(Продолжаю проговаривать пражские заметки)

Всё-таки в полной мере событие – то‚ что переживается всеми уровнями существа – сразу: не только головой и чувствами, но и телесными состояниями, особенно в тонких их оттенках (я бы даже так сказала: чем более тонко дифференцировано проживаемое, тем больше оно – событие). Так вот – возвращение (почему-то) в большей мере таково, чем знакомство с новыми городами и землями, чем загрузка в себя нового материала. Может быть, просто потому, что в отношениях с уже знакомым – с тем, с чем отношения уже есть – наработано больше традиций восприятия; оно отшлифовано, отточено, заострено, чувствительно к малейшему и тончайшему. Всякий очередной акт восприятия работает с прежними заготовками, растёт на уже наращенном фундаменте; всякое новое восприятие в некотором существенном смысле беднее и площе. Новому восприятию зябко, ему нужна разогретая среда прежде заготовленных смыслов.

Так до мучительного подробно переживаю я Прагу и Москву («привилегированные» места моего возвращения, города, созданные в моём случае для возвращения как типа действия, жанра жизни) – и так большими, размашистыми мазками остались во мне другие города Большого Сентября: Париж, Венеция, землистый плотный Нюрнберг, острый отчётливый, похожий на металлическую чеканку Дрезден. (Венеция, конечно, очень взывала к подробному, повторному, даже навязчивому проживанию. Она прямо-таки требовала его. Она даже устроила то, чего не делал со мной, кажется, ни один мыслимый город – ни реальный, ни воображаемый: снилась, сразу по возвращении оттуда, четыре ночи подряд – да с буквальной реалистичностью! - тревожила, диктовала себя, не отпускала. Горячий, цепкий город, кричаще-интенсивный (а ещё Serenissima – Яснейшая!), необыкновенно плотный, проникающий под веки, в самый хрусталик, застревающий в глазу раскалёнными тёмно-красными кристаллами.) Они все остались – как матрицы для своего будущего (даже если оно никогда не осуществится) возможного проживания, как открытые формы опыта, ждущие и требующие – с разной степенью категоричности, вплоть до великодушного приветливого равнодушия (Париж!) – своего наполнения и разработки.
yettergjart: очень внутренняя сущность (выглядывает)
Разобрали чемодан – как ёлку: кончился праздник. (Бытие стоит голенькое, серенькое, зябко ему. Надо срочно разводить огонь в разных печах, греть. Люблю жарко разогретое бытие.)

Праздник – вещь по определению экстатическая: ис-ступление из обычного порядка жизни – и обременённая ритуалами (не проделаешь – праздника не будет). Отпуска это касается в полной мере. Он тоже - ещё как! - экстатичен и обставлен ритуалами, и – особенно если это отпуск-путешествие, специально отведённый для того, чтобы набить карманы чужим до отказа - создаёт иной раз напряжение куда большее, чем домашнее повседневное существование (в котором напряжения всё-таки привычно распределены, и потому справляться с ними легче). Персонально я более всего на свете (в частности, в поездках) устаю от того, что именую внутри себя гетероритмией - жизни в чужих, извне заданных ритмах (в противоположность идиоритмии – жизни в ритме собственном, которая благо и отдых сама по себе, даже когда она работа). На втором месте в ряду утомляющих – и опустошающих, потом заново приходится наполняться - факторов стоит страшный зверь публичность, вообще – существование на виду (просто – когда меня видно). Учишься, конечно, капсулироваться, и даже вполне вроде бы успешно – но само наращивание и поддержание стенок капсулы всё-таки требует изрядного напряжения.

Дому приходится заново учиться как подзабытому за месяц языку (языку разговора с мирозданием, конечно) – в самом деле, за последние даже не помню сколько лет мне не приходилось так долго – почти месяц – жить вне дома и заданных им распорядков. Вспоминаешь формулировки, удивляешься собственному косноязычию.

Путешествие, конечно – полноценный опыт самоутраты. Оно – опыт безместности, раскоординированности – вынутости из своих (хорошо фокусирующих) координат. Конечно, какие-то координаты – минимальный их набор, чтобы уж совсем не потеряться - с собой поневоле таскаешь, – но всего не утащишь. В дороге существуешь в редуцированном, упрощённом варианте себя – как собственный конспект; как умозрительная конструкция во плоти. (Да не так уж и во плоти: сросшийся со своим домом в одно большое тело, уезжая из него, отчасти развоплощается.) Возвращаясь – разворачиваешься в полный (а там и до избыточности) текст. Возвращаешься к стереоскопии, к тому стереофоническому звучанию каждой детали, которое даётся только очень, очень долгой жизнью на одном месте, терпеливым накапливанием её в каждой детали. Здесь, дома, детали свинцово-тяжелы, грубо-крупны; в чужих городах и особенно странах они так и норовят прикинуться легковесными. У «своего» мощное гравитационное поле. Возвращаясь, тяжелеешь.

В каком-то смысле возвращение – вход из не-вполне-реальности – в реальность. Вообще, в путешествиях Большого Сентября самым сильным было едва ли не навязчивое чувство неполной реальности происходящего. Было очень странно видеть себя в декорациях Парижа и Венеции – предназначенных, казалось бы, для совсем, совсем иных спектаклей. Всё-таки, само по себе то, что город из отвлечённой идеи превращается в чувственную очевидность, что схлопываются дистанции – полноценный когнитивный диссонанс, попросту - сильное обескураживающее потрясение: за сорок шесть лет своей предыдущей жизни я как-то слишком привыкла к тому, что я не могу этого увидеть, не увижу никогда, что это всё существует не для моего зрения и не для моего присутствия. И это тоже опыт самоутраты: утраты прежних очевидностей.

Всё, завтра начинаю работать. (Внутренний голос, тихонько: «Ура, ура, ура…»)
yettergjart: очень внутренняя сущность (выглядывает)
Большой Сентябрь кончился совсем.

Начинаю заново учиться быть дома.

July 2017

S M T W T F S
      1
2 345 6 78
9 10 11 12 13 1415
161718 19 20 21 22
23242526272829
3031     

Syndicate

RSS Atom

Most Popular Tags

Page Summary

Style Credit

Expand Cut Tags

No cut tags
Page generated Jul. 23rd, 2017 04:38 pm
Powered by Dreamwidth Studios