yettergjart: (заморозки)
А вообще, не умею не воспринимать осень как (мощное, безусловное) обещание счастья и смысла (неразделимо: счастья-и-смысла). Обещание настолько уверенное и ясное, что практически уже и исполненное.

То есть как-то так, что, кроме самого этого мощного и безусловного обещания – как будто ничего уже не надо: всё сбылось и так.
yettergjart: (заморозки)
За окном чудесная, сладкая ранняя осень, неотмыслимая от самоценного, долгого шатания по улицам, от загребания пространства большими охапками. А я тут сижу – у краешка необозримой груды гибельно не(до)выполненных обязанностей. Тёмных, заскорузлых, слежавшихся. (Обязанность ведь хороша, жива и горяча, когда её сразу выполняешь – хватаешь на лету, обжигающую, яркую; потом в ней уже начинают происходить структурные изменения, и все не к лучшему. Если обязанность сразу не выполнять, в ней разрушается и гибнет вещество жизни.)

И это вместо того, чтобы собирать в себя осенний свет и растворяться в осеннем свете – без остатка.

SAM_7182.JPG
yettergjart: (ködben vagyunk)
И вот последняя неделя до дня рождения. Теперь уже время покатится к этому дню стремительно – дни собьются в один жаркий, почти нерасторжимый комок. Время медленно всползает к середине месяца, чуть медлит на самой вершине, потом осторожно спускается – и после 23-го срывается, бросается очертя голову вниз. - Большой, резкий выдох июля.

Всё-таки конец июля – время особенное, и, как подумаешь, родиться в это время было не так уж глупо, хотя, из общей нелюбви к лету, мне это никогда особенно не нравилось. А ведь в эти именно дни мир снова обретает волшебство, совсем было им утраченное с загрубеванием весны и превращением её в прямолинейное лето, плоское даже в своей объёмности: в его воздухе уже разлито тонкое-тонкое обещание осени, которое к моему дню рождения становится явным совсем. Обещание сладости, спелости, прозрачности, честной грусти. Ничего лучше осени не придумано на свете.

С ней хорошо входить в новый возраст. Она всё понимает, она не подведёт.

В закат )

Летит

Jun. 3rd, 2017 04:57 am
yettergjart: (летим!!!)
Теперь летом само время, мнится, обретает повышенную летучесть и улетает стремительно, проваливается в огромную светлую пустоту. Лето детства - с которым, конечно, не устаёшь соразмерять все остальные мыслимые лета жизни, что «оказалась длинной» - было совсем другим, время в нём стояло неохватным светящимся шаром, ему не было конца.

Как будто плоть бытия истончилась, что-ли. Исчезаемее стала.
yettergjart: (Default)
*Это Цветаева архетипическая, подательница моделей и ритмов мировосприятия, некогда сказала – а я всю жизнь и помню: «Огромная бессонница весны и лета».

Ну, лето – отдельная история, со своими императивами, а вот весна, – весна – время бодрствования по определению.

Сколько бы ни прошло времени после студенчества (тоже вжёгшему в меня, как ему и положено, некоторые основные матрицы миро- и самоотношения), - а всегда самым правильным весенним поведением будет сидение с текстами ночь напролёт, до белого-белого света, будто готовишься к экзаменам. Будто вся весна – экстатический сессионный период, в которые нельзя спать, потому что жизнь решается. И решается она (только) через отношения с текстами, через качество этих отношений.

А то, что в остальное время года ночи проходят примерно таким же образом – так это просто инерция.

И вообще:

Днём человек – для других и – в большей или меньшей степени – фальшивый, потому что опутанный условностями. (Бодрственной) ночью он – для себя и настояший, честный.

Ночь – такой опыт подлинности (цельно, телесно пережитый, знамо дело), что от этого грех отказываться: не поймёшь – не проживёшь непосредственно – очень существенного и в себе, и в человеке вообще.

Конечно, это всегда – ворованное время (в том числе и у самой себя, неизменно встающей по совиному утру ради дневных дел в состоянии более-менее зомбическом), в его добывании себе всегда совесть более или менее нечиста. Но парадокс (или видимость его) – в том, что это – воровство и нечистота ради максимальной честности.

Нет, я не верю, что цель оправдывает средства. Но это – хорошая цель.

И всё равно за собственную темноту перед нежным весенним светом – стыдно.

огромная, говорю, бессонница )
yettergjart: (заморозки)
От мартовской поездки в Прагу осталось у меня чувство удивительной, нетипичной внутренней ясности. Может быть, оттого, что была чистая, как хорошо промытое стекло (Такая же твёрдая. Такая же острая.), ранняя-ранняя весна, - такой новорождённой весной мы с Прагой не общались с 1982 года, с моего последнего школьного класса. Вдруг она, много-много лет оборачивавшаяся ко мне то равнодушным летним лицом (лето – оно ведь такое: для всех и ни для кого, а Праге летом вообще все уже надоели), то грустным, сентиментальным, усталым осенним, - посмотрела на меня с такой крепко-кристалльной, прямой радостью, с таким молодым азартом и обещанием сразу-всего – что мне почему-то очень легко представилось то, что всерьёз не представлялось никогда: в этом городе у меня могло бы быть будущее.

Далеко не факт, что оно вышло бы «лучше» = содержательнее, счастливее, объёмнее, гуще того, что получилось в Москве. У меня была прекрасная жизнь, как сказал, оглядываясь на свою, Витгенштейн, куда более прекрасная, чем я смела ожидать. Тогда, пятнадцати лет, в начале пражской, прерывистой линии моей жизни, расставаясь с Москвой, как я думала, навсегда, я оплакивала в ней едва ли не прежде всего чрезвычайную, избыточную даже, многослойную и плотную содержательность жизни. Может быть, это было даже важнее оставляемых дома, уюта, человеческих связей: содержательность и в те поры, и позже была для меня критерием всего-всего-всего – включая самое витальность. За нею и вернулась, в ней и осталась.

Сомнительно, разумеется, что пражская жизнь уступает московской в содержательности, а то даже ещё, пожалуй, и превосходит её (впрочем, как сравнивать? – Для этого же надо быть в равной степени включённой в обе). Но это же надо было ещё уметь увидеть, а для этого – вжиться в пражскую жизнь, а для этого – не испытывать отторжения, чисто уже чувственного, от этой жизни, от основных её интонаций.

Многие вещи (в том числе – определяющие, особенно – определяющие) решаются на соматическом уровне, на уровне телесных реакций. У меня на нём и решились.

SAM_9150.JPG
Read more... )
yettergjart: (az üvegen)
DSCN1321.JPG

Весна – распахивание окон восприятия. Проветриваются внутренние пространства, закупоренные зимой в самих себе. Мощный и трудный опыт открытости. И незащищённости, которая неминуемо ей сопутствует. По-настоящему, качественно и честно прожитая весна – всякий раз «с содранной кожей на открытом ветру» (как давным-давно выразилась я о молодости, ещё и не выйдя из неё). Весна – опять же по-настоящему проживаемая - ежегодное возвращение молодости, вечное повторение её неусваиваемых уроков: с её уязвимостью, неготовостью, возможностью и необходимостью становления. Весна – всегда хоть немного беда: разрушение зимних устроенностей, зимней твёрдости, - что отчасти компенсируется прибыванием света, раздирающего уютные завесы сумрака, но не в меньшей степени и усугубляется им. От «правильной» весны больно, что не отменяет сопутствующих ей радости и освобождения, но, напротив того, необходимо связано с ними.

На шестнадцатом своём году, в незапамятном-незабвенном 1981-м, я написала про это стишочек, который, видимо, когда-то где-то в интернете уже цитировала, поскольку в электронном облике, в отличие многого прочего, он здесь на жёстком диске сыскался. Пусть-ка будет достоянием человечества:

ну? )
yettergjart: (Default)
Весна, чувство беспричинного (самого надёжного, как известно – самого настоящего) счастья, огромных распахнутых возможностей (ни с того ни с сего, естественно, тоже). Весна – гигантская пластинка, на которой раз навсегда записалась молодость во всей совокупности своих смыслов, да так с тех пор и проигрывается каждый Божий год. Степень иллюзорности этого чувства ничего решительно не меняет – главное, что оно есть и, как таковое, уже факт, оформляющий жизнь изнутри. Странное такое чувство, своевольное, обещающее всё сразу и ничуть не зависящее от обстоятельств, умеющее прекрасно с ними сосуществовать – то есть, совершенно с ними не считаться. Почему-то, о странность, радость весны не отменяется ни смертностью того, кому она вдруг так, ни за что, даётся, ни неудачами и поражениями, ничем вообще – она самозаконна и самоценна. Из всех личных обстоятельств ей достаточно одного-единственного: того, что человек за четыре с половиной месяца зимы изголодался по весне, по тёплому воздуху, по лёгким дорогам. По само-собой-разумеющемуся, без зимних затруднений, весеннему летящему пространству.

И ему вдруг, на одном этом основании – огромная полнота бытия, размером во всё раннеапрельское вечернее небо, полное всех весенних вечеров сразу, включая воображаемые, от начала мира – и до его бесконечности.

Лучшего преодоления биографии и не придумаешь.
yettergjart: из сообщества <lj comm="iconcreators"> (краски)
Приближается лето (даром нас сегодня снегом заваливало!) – и уже хочется нахлёбываться пространств, наматывать по ним (о, самоценные) километры, набирать их про запас и впрок, чтобы жить ими потом целую зиму. Лето – яркий и размашистый черновик существования, пёстрая его палитра, смешивание красок, заляпывание ими подвернувшихся под руку поверхностей. (А настоящее существование-то – зимой: разбирание летних запасов, проявка летних снимков).

В качестве эпиграфа к этому чаемому летнему тексту беру да уезжаю завтра, уже сегодня, в прекрасный, архетипический и символический город Петербург до 30-го марта.


Посмотреть на Яндекс.Фотках
yettergjart: (Default)
Как счастливо видеть летящий снег, какой уютной и мудрой чувствуется упрямая непроходящая зима, как я ей благодарна за её упрямство. В зиме хорошо, она воспитывает глубину, она замедляет время. В неё хочется кутаться и видеть долгие сны – можно и наяву. В разрушении зимы, плотных, основательных зимних устроенностей, которое ждёт нас совсем скоро – всегда есть что-то от потери. Сползает толстая зимняя шкура, и человек остаётся на ветру весны – незащищённый.
yettergjart: очень внутренняя сущность (выглядывает)
На книжную ярмарку - всё-таки завтра. Сегодня слишком многое надо сделать. (А прийти-то хочется более-менее с утра [да, библиофаги иногда это умеют! :-DDD], походить медленно, никуда не торопясь, медитируя на происходящее [да, на книжную ярмарку тоже можно медитировать, и никакое скопление и толкание народа тут не мешает, напротив того, потому что оно - часть происходящего (безлюдная книжная ярмарка - да это же кошмарный сон, брррр]. И надо, надо, без этого весна не начнётся, так и будет зима до ноября! :-Ь).

В обшем, надо сегодня "всё" (близлежащее всё) доделать, чтобы завтра идти добывать весну.
yettergjart: (пойманный свет)
Свет уже не умещается в рамках февраля. Ему там уже тесно, он разламывает их. Он рвётся в весну.

Весна – большое разрушение сложившегося.

Теперь я с полным правом могу радоваться весне – промучившей всю молодость: мне больше не надо ей соответствовать (её буйству, её напору и полноте жизни, красоте, гармонии и прочим недоступным мне вещам), я имею право ей не соответствовать, - молодой ещё может, я уже точно никак, - её торжество и прибывание жизни уже не имеют ко мне никакого отношения, они не могут быть прочитаны как воззвание и упрёк (всю молодость, и позже ещё, так только и читались). Она, как явление искусства, имеет теперь ко мне отношение ровно в той мере, в какой становится фактом моего восприятия – моего исключительно эстетического – (почти) незаинтересованного и (почти) невключённого - опыта.
yettergjart: (az üvegen)
Плохо укладывается в голове, что уже февраль – с его хрупко-сиреневым, ломко-хрустящим, прозрачным и тающим именем, именем-льдинкой, что 2013-й уже совсем не нов, уже утратил жёсткость, необношенность, громоздкость, с какою топырился перед нашим взором, диковатый и грубоватый, всего какой-то месяц назад. Сколько ни живи, кажется, никогда не перестанет быть обескураживающе-странной такая простая вроде бы вещь, как движение времени – и возвращение времён года, верное, вернее не бывает. Когда ничего не делаешь для того, чтобы ОНО менялось, – а оно меняется; когда и не зовёшь, и не ждёшь - а оно возвращается. (На самом деле, мне очень хорошо в глубине зимы, в самой сердцевине декабря, когда длиннее всего тёмная часть суток – там так глубоко и надёжно, что, кажется, и время не идёт, - можно иметь небольшой опыт – ну вечности не вечности [для вечности распахнутость нужна], но вневременья.) Что сам воздух времени меняется уже в процессе того, что им постоянно дышишь – и что его никогда всего не выдышать.

Вообще, думается о том, что времена года своим циклическим возвращением (да ещё – во всей подробности терпеливо возвращающихся состояний) в значительной степени смягчают линейное движение времени – настолько, что иной раз будто отменяют его. Благодаря ему, ему одному – опять-таки, ничего специального для этого делать не надо! - можно в точности, буквально нетронутыми, пережить какие-нибудь моменты из зимы, скажем, 1971 года – из раннего, как хмурое утро, детства, переполненного латентным будущим – и зачерпнуть этого будущего оттуда.
yettergjart: (Default)
Идучи по позднеянварской улице, уже наливающейся не просто февральским (а февральский свет – особенный!), но совершенно весенним светом, думала о том, что слаще (полнее, крупнее) созерцательного и самоценного смакования бытия нет ничего – ну просто вот прямо вообще ничего. Ловлю себя на том, что по отношению к простому (а тем более – внимательному, принимающему, впитывающему) присутствию в мире всё остальное чувствуется попросту избыточным: может, конечно, быть, но спокойно можно БЕЗ. – Мы в мире затем, чтобы быть - и это сию минуту кажется мне исчерпывающим ответом на (сам по себе избыточный) вопрос о смысле жизни.

Это – просто быть – не то что не мало, а, напротив, так необозримо, неохватно много, что всё остальное по сравнению с этим – исчезающе малые частности.

И всё, что мы тут делаем – это просто формы присутствия. В каком-то смысле они совершенно равноценны.

Очень хочется жить долго, долго – при ясном понимании того, что это маловероятно, при ясном понимании и того, что сколько ни проживи – всё будет мало, - и всё будет огромно. Просто уже потому, что сам факт жизни – для живущего – огромен.
yettergjart: (Default)
Больницы – это такие места, где бытие (с его суетой, самообманами, отвлечениями) истончается, и проступает «нашей жизни скудная основа» - грубая, жёсткая, непосредственно граничащая со смертью, очень ей родственная, из одного материала с нею сделанная и в конце концов переходящая в неё. (Родство жизни и смерти – не противоположность, не противостояние, а именно родство – в таких местах видишь, чувствуешь и понимаешь, как, пожалуй, нигде.) Больницы и поликлиники воспринимаются мной скорее как зоны перехода ТУДА, чем как форпосты (обречённой, но всё-таки) борьбы со смертью, чем как укреплённые границы жизни. Упорно чувствуется, что позиции жизни там слабее всего.

В посещении больниц, особенно в качестве пациента, есть что-то очень январское: январь и сам таков, слой жизни в нём тонок и неуверен, а бетонный пол скудной основы, который (которую) сколько ни грей – не согреешь, - вот он, всегда пожалуйста. Это (да и январь!) – упражнение человека в скудости. Нет, в двух коренных, родственных вещах: скудости и ясности. Сёстры скудость и ясность, одинаковы ваши приметы.

После выхода из больничных ворот вся Москва (вне-больничная, помимо-больничная) кажется драгоценным подарком, переживается как особенно богато-подробная. Больницы (мнится) – зоны безразличия мира к тебе (если не беспощадности, - что в общем-то одно и то же), а за их границами, мнится далее, бытие чрезвычайно участливо, заботливо и личностно. Особенно Ленинский проспект, он же весь личностный, он весь – моя биография в кирпиче и умозрение в красках.

(А больницы – места лиминальные, они нужны для постепенного выведения человека за пределы бытия. Само пребывание в них, пусть даже не стационарное – несомненно относится к обрядам перехода. Тут-то личностное и отступает. Проступает общечеловеческое.

Ещё думала о том, что больницы и родственные им учреждения типа поликлиник и должны быть неуютными, прогорклыми и страшными – это честно, только это и честно, поскольку они – переходная, буферная, лиминальная зона между жизнью и смертью, бытием и небытием – а это не может быть ни комфортно, ни утешительно – это может быть только неудобно и страшно. В общем, больницы – это наше memento mori. А то, что там случается ещё и лечиться – продукт, по существу, побочный.)
yettergjart: (зрит)
Год выбирается из стадии новизны, освобождается от своей новизны, делается грубее, жёстче, определённее - надёжнее. Сейчас ещё тянутся серые промышленные окраины года – но он будет делаться более пригодным для жизни, «обитабельнее», по мере приближения к своему центру. Вполне надёжно в нём будет жить тогда, когда он перестанет быть новым: станет обыденностью, обносится, обомнётся и обтопчется. Оставаясь новым, он внушает тревогу (невнятную – экзистенциальную). Во всём новом есть что-то от травмы, что-то от сдирания шкур, раздирания покровов (надо ли говорить, что, приближаясь к концу жизни, чувствуешь это особенно? На самом деле, чувствовалось это и при выходе из детства, когда одна за другой рушились исходные очевидности – то, что в качестве таковых переживалось. Только тогда было много будущего впереди – большого, недифференцированного – и знание (физиологическое – кожей) об этом само по себе защищало – в условиях сильной нехватки других защитных механизмов, которые развились позже.

Сквозь первую – тяжелеющую, густеющую - половину января уже процарапывается весна.
yettergjart: (Default)
Всё, 2012-й можно уже отпускать в вечность. Он – тяжёлая золотая монета – с трудом и неохотно выскальзывает из рук.
***
Раз уж зима и лето календарно и метеорологически противоположны друг другу - это ли не хороший повод для их различного смыслового устроения и использования? – и их самих, и, в частности, присущих им форм отпускного времяпрепровождения. – Лето – для набирания, в запас, чужого, зима – для воссоединения со своим, тщательного и внимательного проживания своей с ним связи. (О, подумалось: не так же ли распределяются «смысловые задания» между молодостью и старостью?)

Вообще, мне чем дальше, тем больше чувствуется, будто это набирание чужого в запас – суета, по крайней мере - в этом много компонентов суеты (пожалуй что – и решающе много). Хочется – в своё, вглубь (как-то кажется, что канал, соединяющий «своё» с «универсальным» - очень прямой).

В этом смысле усталость очень хороша и смыслоносна: она отвращает от суеты. Мягкими лапами она берёт нас за плечи, отворачивает от (суетного множественного) чужого и разворачивает в стороны (единственно насущного) своего.

***

Поставили мы ёлку: началось время перехода. – Человеку явно нужно чувство волшебства, таинственности, у него явно насущна потребность во вневременном – вот он и делает себе это всё из любого подручного материала (а из чего ещё его можно сделать? – подручное, неумышленное, честно-случайное надёжнее всего). Понятно, что смена календаря – только повод, удобный своей регулярностью, с одной стороны, и нечастотой - с другой (не приестся, не притупится восприятие – всего-то раз в год!).

Ёлка стоит, мерцает, случайная и вневременная, и знаешь, что дело не в ней, что она – как и смена календаря – только знак: неминуемо несовершенный, ничего как следует не отражающий, ни на что сам по себе не похожий, просто приспособленный к нашему восприятию – как от руки написанный указатель. Если нужно пережить прикосновение к (открывающимся в зазоре между двумя отрезками времени) основам Бытия – почему бы и не так?!


Посмотреть на Яндекс.Фотках
yettergjart: (пойманный свет)
Всё-таки в свежевыпавшем первом снеге – в самом по себе, как в таковом, да ещё в свете, которым тот, выпав, наполняет пространство - есть безусловное счастье. Безусловное, безосновное, самодостаточное, не отсылающее ни к чему, кроме торжествующего, спокойного и ясного самого себя.
yettergjart: (пойманный свет)
Ещё из римского, октябрьского – повосстанавливаем из блокнотных каракулей, пусть будет здесь, под рукой.

Римский октябрь в своей второй половине (и даже римский ранний ноябрь) похож на наш ранний сентябрь или даже на поздний август – на всё то, что для меня до сих пор – наверно, такое не проходит - пахнет (тревожным и обещающим) началом учебного года, а значит – собиранием сил из рассеянного летнего состояния, молодостью и её непременно спутницей – незащищённостью, пластичностью, открытостью (собранной открытостью! лучшее из мыслимых на земле состояний). Прагой и Будапештом (моими жизнеобразующими матрицами) – слаюыми подобиями, как я теперь понимаю, Больших Европейских городов, способными служить разве что их (больших европейских) репетициями, подготовками к ним (но это я «головой» знаю; для меня они всегда будут жгуче-, прожигающе-первичны). Рим – именно такой, Большой и Европейский; без подготовки он, пожалуй, может стать для внеримского, рассеянно-восточного человека и шоком; его много, и он концентрированный – даже здесь, в районе нашего обитания, который ещё не самый центр, а просто более-менее старый (судя по домам, застраивался он в основном в первой половине – середине XX века; для Рима – сущая ерунда, нежная юность, даже, пожалуй, - лепечущее детство) участок города. Просто живёшь в гуще такой нормальной, повседневной и бытовой итальянской жизни, и она очень живая – спокойно-живая, в ней большие внутренние объёмы и много воздуха (эдакая имманентная крупность). Она некоторым существенным образом непровинциальна: широко дышит.

(Может быть, это – единственная не-провинция среди всех городов и стран европйеского культурного круга: они все провинциальны по отношению к нему, он – центр их всех (совершенно неважно, осознаваемый или нет), точка их отсчёта. [А критерий центральности очень простой: густота и концентрированность бытия. Чем дальше от центра, тем – разреженнее.])

Воображалось: Рим тёмно-кирпичный, старо-медный, тяжёлый и тёмный, тесный и громоздкий. А он – золотой, золотистый, полный воздуха, света, открытый. Он кажется явлением скорее природы, чем культуры – огромный щедро и жадно развёрнутый, бархатистый подсолнух, чутко поворачивающийся на медленное солнце Бытия – которое для него в каком-то смысле всегда в зените, даже когда висит низко над горизонтом. Рим – город полудня. Он светится даже в темноте. Он тёплый, даже когда холодно.

Да, безусловно (это тот редкий случай, когда подтверждаются отроческие иллюзии, сохранившиеся у некоторых до седых волос), попадание в Рим (по крайней мере, для обитателя и выкормыша разреженных восточноевропейских окраин) – это несомненный акт взросления. – Рим – это глоток внутренней крупности (просто как формы, как объёма, предшествующего содержаниям – как возможности для содержаний, содержаниями его ещё предстоит заполнить [понятно, что можно и не суметь], – но уже сама крупность предлагаемого объёма – вызов к ним). Рим задаёт масштаб существования (не мышления и даже не чувствования – нет, крупнее, объёмнее: самого существования): просто показывает всем органам чувств (включая, разумеется, шестое) самое возможность такого масштаба. – Рим, конечно, - вызов, задание. – И угловатый московский вечный подросток невольно распрямляется в ответ вечному городу.

В Белграде, как не переставало чувствоваться там в самые солнечные моменты – горькая память. В Риме же памяти столько, что она превосходит всякую горечь. Слишком много накоплено – в таком количестве время точно переходит в иное качество: наверно, в качество вечности.

А жизнь тоже не может не перейти в какое-то иное качество – именно из-за накопленных объёмов. Очень возможно, что – в качество счастья, - которое, как известно, не что иное, как интенсивность и полнота жизни. Вот это – то самое, что есть тут, что в воздухе разлито: интенсивная, рыжая, охристая, округлая, избыточная, одновременно и размашистая и гармоничная (как так может быть?!) полнота жизни. Очень светлая и, рискну сказать (ну совсем не характерное и нелюбимое слово, а вот просится же на язык), оптимистичная полнота жизни. Рим – при всей гипермногоопытности – жизнелюб, в нём нет (по крайней мере, мне до сих пор не почувствовалось и не заметилось) трагизма и надрыва (любимой восточноевропейской забавы). Он как-то шире, крупнее и мощнее этого.

Перед Римом, таким всевозрастным, всякий, хотя бы и сорока семи пепельных лет, чувствует себя ребёнком, и ему хочется с этим городом, на его солнце – играть.
yettergjart: (заморозки)
Какое всё-таки счастье, - огромное, солнечное, - что теперь уже не надо снова в школу – втискиваться в её узкие, серо-металлические рамки. Как это было больно каждый раз, все десять лет, хотя к концу уже поменьше, конечно, в силу некоторой привычки (и отработки механизмов поддержания и защиты внутренней автономии, да и социальных навыков кое-каких) – но всё равно, никогда не переставало быть травмой. – Возраст – великолепная вещь, не перестаю и не устаю радоваться и удивляться его освобождающему действию.

Сентябрь, ранняя бодрая, молодая, совсем как бы ещё слегка горчащая осень – время интенсивного прорастания смыслов и предсмыслий, лихорадка начала. Это ежегодное, верное, как точно идущие часы (сентябрь – брат точности, а уж октябрь с ноябрём и подавно. В наступлении осени есть что-то от заведения будильника, закручивания – туго, туго – его внутренней пружины – на всю зиму, - чтобы он разбудил нас весной.) – самое лучшее, что осталось от школы (и студенчества со всем мучительным. что в нём тоже было, а куда ж я без мучительного, нет – так устрою). Школа сделала своё дело – и с полным правом, как использованная лестница, отвалилась, оставив по себе самое нужное: чувство общей формы жизни, некоторые насущные принципы её формо- и ритмообразования.
yettergjart: (зрит)
Сквозь августовский воздух медленно, медленно, но всё яснее проступают, вылепливаются из него запахи осени. Сам воздух проясняется, делается отчётливее, точнее. Август наливается осенью изнутри, выращивает её в себе, заботливый, самоотверженный, - делаясь всё прозрачнее, отступая на второй план, позволяя осени постепенно встать во весь рост, - а она высокая, головой до звёзд.

Созревание осени – большой, на много дней растянутый праздник освобождения от лета, праздник прозрачности и прозрения. Лето (от жары, от прямолинейности всего летнего существования) слепо; оно не столько видит, сколько чувствует кожей; оно – сплошная поверхность. Осень раскрывается, как огромный глаз – в глубину.
yettergjart: (зрит)
Летом даже в нашей квартире, куда как стационарной и с большими запасами медленности (вообще она похожа на большой, старый, очень кожаный и изрядно потёртый, и не очень бережно, зато плотно и разнородным уложенный чемодан – конечно, для путешествия по временам), появляется что-то временное, проходное. Что-то от небрежного бивуака, от лёгкой разборной конструкции, от пишущегося на глазах, чтобы тут же быть переписанным, черновика; от перемазанной красками палитры, но какой-то школьной, пробной, - словом, от чего-то угловато-отроческого, даже детского - и навырост. Чего-то такого, к чему смешно и преувеличенно относиться совсем всерьёз: вот-вот ведь разберут, перепишут, дальше будет что-то другое… Или как перед отъездом, когда вещи разбросаны, потому что им предстоит быть собранными в рюкзаки. Во всяком, всяком лете есть что-то предотъездное, даже если никуда не едешь.

Нет, в этом нет ничего [что при моём глубоком алармизме даже странно] катастрофического, бедственного – типа «перед разрушением» - совсем нет: не «рухнет», а именно разберут и пойдут дальше, перекомбинируют элементы, перетасуют карты лёгкого и весёлого карточного домика. Черновик и должен быть беспорядочным: чем беспорядочнее – тем плодотворнее. Порядок, разложенность по полочкам, вложенность в лунки – это не летнее.

Но такое – только летом.

Лето – думается – время для набирания определённых типов опыта: летом надо набираться лёгкости (и универсальности). Кто этого не сделал, тот упустил лето (как Большую Возможность).

Зима (и обширное российское призимье: осень и весна) вращивают нас в собственные наши обстоятельства. А лето нас из них изымает, оставляет голенькими (почти в буквальном смысле – с минимумом одежды: фильтров между миром и нами), людьми-вообще. Лето – (мучительное) испытание на способность к лёгкости и универсальности. Мучительное, если не выдерживаешь. Я, конечно, не.

Конечно же, лето – для исступления из обжитых пределов и моделей жизни, по меньшей мере – для их проблематизации, а зима с обширным предзимьем- для возвращения и заново-их-укрепления, может быть, на новых основаниях, а может быть, - на доказавших свою неоценимость старых.

Ну, или так: лето обостряет в тяжеловесном штучном интроверте хорошо обжитое чувство стыда-вины, стыдовины, виностыда за то, что ему так недостаёт универсальности и лёгкости (вещей, кстати, почему-то очень друг другу родственных) – как оптических средств (средств-состояний, таких особенных, когда весь целиком превращаешься в оптику – в способ видения) для восприятия смыслов (а хоть бы и предсмыслий), которых без этих средств просто не разглядишь – для «нелёгких» и «неуниверсальных» (= не тотально [или почти] восприимчивых) целый спектр смыслов оказывается, мнится, просто отрезан.

(Лето – специально нам, зимним людям, выделенная площадка для авантюризма и экспериментов. Ограниченное пространство для полноценного проживания иллюзий безграничности.)

(Я – человек обширного призимья, разумеется. – Есть приземистые люди, а есть призимистые. Жмутся к зиме, как к горячей печке.)
yettergjart: (грустно отражается)
Насколько же счастливее, сильнее, глубже и чище живётся в дождь, чем в жару. Это прямо-таки другое экзистенциальное состояние.

Дождь и прохлада проявляют человека, как переводную картинку: он медленно и доверчиво проступает на собственную поверхность, идёт миру навстречу – и обретает (в ответ ему) глубину.

Освобождающая сила дождя очень родственна освобождающей силе вечера (и ночи).

Вообще, я бы сказала, прохлада делает человека более возможным - в жаре всегда есть что-то от невозможности, от остановки человеческого.
yettergjart: (пойманный свет)
Весна и раннее лето – ежегодная инъекция бессмертия под кожу. (Оттого и мучительно так иной раз: не можем вместить.)

Мы ходим (движемся в холодной, прозрачной воде весны и раннего лета), переполненные бессмертием. Светимся им изнутри.

В это время, может быть, особенно видно, что жизнь – ежедневный, обыденный опыт бессмертия. Ощупывание его доступными нам способами. Может быть, и сама смерть (которая вообще-то – форма разговора жизни с самой собой; у неживого нет и смерти, она ему не нужна) – всего лишь форма бессмертия: такая особенная, чтобы мы лучше его почувствовали.
yettergjart: (Default)
Весна, протяжность дорог. Протяжность их в самом воздухе, в структуре каждого вдоха, даже если никуда не идёшь и не едешь: внутренняя, встроенная, вращенная.

Лучшее, что можно сделать с этой весной – это Read more... )
yettergjart: (зрит)
Первый день без куртки (Большое Психосоматическое Событие для засидевшегося, обжившегося, закосневшего в зиме человека!) - +20º в Москве. Воздух теплеет на глазах, вместе с ним стремительно меняется телесное самоощущение, общетелесная настроенность и отдельные её частности. Пахнет детством и семидесятыми годами – потому что на них раз и теперь уже навсегда пришлось детство с первыми открытиями (первыми – потому что переоткрытия случались потом не раз) времён года – смены состояний бытия и собственных реакций на них, того удивительного факта, что они, оказывается, сменяясь сами - всякий раз меняют охваченного ими человека. (Очень помню первую осознанную поражённость весной, беспричинную, всепричинную экстатическую радость от неё – ранний март 1975 года, мне девять с больше-чем-половиной, стою в резиновых бордовых «крокодильих» сапогах посреди лужи на проезжей части двора, ослепительно тает снег, невмещаемо голубое небо – ошеломительное торжество бытия.) – Сегодня шла и вспоминала, как Сергей Николаевич Дурылин [материал о музее которого я уже допишу ли наконец когда-нибудь?] не раз повторял – как хорошо, что весна не зависит от человека, - иначе бы непременно, не приведи Господь, стали бы в ней что-нибудь исправлять, упорядочивать по своим соображениям, а то и вовсе бы отменили. Как оно вообще хорошо и сильно, что так мало, так почти ничего не зависит в мире от человека.
yettergjart: (летим!!!)
А всё-таки самое прекрасное в весне - то, что ей абсолютно всё равно, которая по счёту она в нашей жизни. Подумаешь: «сорок седьмая», – сама себе не веришь – ну как это может быть?! - сжимаешься, холодеешь: тяжёлая, стылая цифра, тёмно-синяя, тёмно-зелёная, налитая ледяной водой, тянущая вниз. – А весне – всё равно, она всегда первая и впервые, она не умеет считать. Подобно безответной – и всё равно счастливой! – любви, она отучает от эгоцентризма, от унылой окукленности в себе, - просто вот берёт властной рукой и выводит. Во весь мир втолковывает человеку, что не в нём дело. Тянет вверх, наполняет всё растущим, раскрывающимся движением. Она сама – это движение и нас в него превращает. Лишает возраста – и как набора условностей, и как сокращающегося расстояния до смерти, переполняет надеждами сразу-на-всё, делает каждый запах – волшебным (каждый: вплоть до запахов бензина и сырости), каждое движение – лёгким.

Весна, торжество мирового самоценного избытка. Весна, даровой опыт молодости – даровой, потому что не надо отрабатывать, потому что нет уже никакой настоящей молодости с её задачами, обязательствами, необходимостью создать себе место под солнцем, нишу в социуме, вписать себя в координаты. Можно переживать чистое вещество молодости – весна так же морочит голову, как и двадцать пять лет назад: «будущим», «возможностями», «ростом» - а на самом деле, лёгким эфирным веществом, отделившимся от настоящих смыслов всего этого. Ну и пусть. Весна – она вся о будущем, о преодолении, о перерастании, тема у неё такая. Высокотематизированное время года.

Весна, как и утро – замечательный повод начать себя заново. Чувствуешь, как прямо под собственными пальцами превращаешься в пластичный материал, наполняясь влажным весенним воздухом – становишься пористой губкой, готовой впитывать всё подряд.

Даже если это морок – ну и пусть. Всё равно морок очень полезный.

Вылупляешься из тёплого, уютного кокона зимы – и вылетаешь бабочкой.
yettergjart: (цветные - вверх)
Конечно, январь – это тоже расколдовывание мира. У расколдовывания мира много форм, и январь – одна из них. «Расколдовывание» мнится упрощением, на самом деле – это замена одной, очаровывающей и втягивающей, сложности – другой, иначе устроенной, которая такой втягивающей силой не обладает. Замена золотистого* – серым и жёстким. Полёта – на пеший ход.

К началу своих серых, графитно-серых, асфальтово-серых чисел январь совсем растрачивает волшебство – которым переполнен поздний декабрь и, по инерции, самые первые дни января (но тоже не всегда, чёрная пустота куда чаще – тут-то и восславишь фонарик работы, который в этой темноте всегда можно зажечь и который на самом деле тоже золотистый). Золотистая шкурка сползает – и оказывается на поверхности, зябнущая, нашей жизни скудная основа. Январь делается (убедительно прикидывается) монохромным, лишённым объёма (в общем, задаёт человеку дополнительную работу по раскрашиванию изнутри, любимому занятию интроверта), холодным всего лишь потому, что (беспредметное, щедро-всепредметное) волшебство позднего декабря его больше не согревает, тёмным единственно потому, что оно его больше не освещает. Выживание в январе – внутреннее, психологическое – превращается в отдельную нетривиальную задачу.

Эта задача сопоставима с основной задачей ноября (когда человек уворачивается от так же скудеющего мира внутрь и начинает питаться внутренними ресурсами), только в январе она брутальнее, потому что резче, внезапнее – обрываешься в неё из предновогодней эйфории, а в ноябрьское угасание входишь медленно, широко, плавно, всем октябрём. = Январь и ноябрь – месяцы, как нарочно задуманные для честности с самим собой – грех этим не воспользоваться.

*Золотистое – это категория мировосприятия, как известно. (Ну, не оно одно: есть ещё, в статусе таких категорий, бирюзовое / лазурное, оранжевое… ну много чего, но это отдельный дискурс, и сейчас не будем отвлекаться).
yettergjart: (пойманный свет)
А всё-таки декабрь - упрощение (видимого) мира.

Мне, осенней зверюге, жаль мудрого, тонкого и точного ноября, с его богатством оттенков. В нём глубоко живётся.
yettergjart: (грустно отражается)
Ноябрь, как тонкая, остро заточенная стальная бритва, отсекает от человека всё лишнее, суетное, пустое. Убирая красоты цветения (на самом деле – являя изумлённому и благодарному глазу самую сокровенную, самую нежную красоту оттенков света и цвета: жемчужного и серебряного, дымчатого и палевого, голубого и старой выдержанной охры, тонко-чёрного, неожиданно- и уязвимо-белого [позавчерашний снег!]) – он, месяц правды и точности, честности и ясности, оставляет человека наедине с собой (с собственными внутренними ресурсами!) и с основами существования и спокойно, ничего не навязывая, даёт найти и понять главное. Он не подсказывает: он расчищает площадку для самостоятельных пониманий.
yettergjart: (az üvegen)
Проговаривая осень, проговариваешь на самом деле много чего: настолько особый она модус существования мира. Рефлексии над осенью следовало бы выделить в самостоятельную линию накопления смыслов – что и делаю. Некоторые изыскания показали, что по-древнегречески осень - τό μετόπωρον. (Отдельно, мне на радость, есть славное, полное густой и влажной тени слово τό φθiνόπωρον – конец осени, поздняя осень.) Соответственно, речь об осени - метопорология, речь письменная – метопорография, а любовь к осени – метопорофилия. Этих-то слов мне и не хватало для полноты жизни! :-)

Итак.

Из самого важного в осени – прозрачность, обещание. Несамодостаточность (открытость!), неупёртость в себя: сквозь неё, одновременно прибывающую и убывающую, просвечивают будущие состояния мира. Осенью прямо физически осязается течение времени (которое летом стояло одним тяжким солнечным комом), в самых тонких его нитях.

Осень – гигантское увеличительное стекло, поднесённое к повседневным деталям: каждую делает крупной, отточенно-отчётливой, каждой придаёт острую единственность, каждую обучает самой себе. Осенью зрение (вспоминаючи, что самого главного глазами не увидишь) уступает место другим чувствам (по преимуществу, конечно, шестому); широко распахиваются осязание, обоняние, слух… В гулкой тишине осени далеко разносятся голоса вещей.
yettergjart: (грустно отражается)
Позднеющий, уходящий в сепию октябрь красив особенной глубинной красотой, горькой и точной, какой никогда не достичь пёстрому крикливому (пусть даже гармоничному!) многоцветью. Здесь просто не в гармонии дело (хотя она здесь тоже как-то есть). Из-под стёршегося и облетевшего тихо и прочно выступает природа вещей.

Из года в год терпеливый октябрь повторяет и повторяет нам эти уроки, чтобы добиться наконец их усвоения, а если вдруг уже усвоено – более глубокого вращивания.

***
Как легко с некрасивым, как трудно с красотой (она – требовательна, повышает градус напряжения жизни). А с глубинной красотой осени отчего-то легко.
yettergjart: (пойманный свет)
Лето ткёт плоть мира. Осень занимается выделкой его души; чем ближе к ноябрю, особенно позднему, тем всё более – духа. Душою же занимается и весна, предпочитая особенно области воображения и илюзий, и, чем ближе к лету, тем более смещая внимание к её (создаваемой души) чувственным областям. Зима оттачивает разум мира и его (прикладную, мелкую часть -) рассудок.
yettergjart: (грустно отражается)
Осень – время для сведения солнца с неба на землю, снаружи – внутрь и вглубь, уловления его в человекосоразмерные сосуды, делания его ручным: пусть греет, невидимое, всю зиму. Время приручения тишины.
yettergjart: очень внутренняя сущность (выглядывает)
Обретение октября.

Осенью всякая вещь, исступившая было летом из своих границ, прочно и точно укладывается в – бархатный изнутри – футляр.

Что-то защёлкивается.

Теперь – только внутрь.
yettergjart: (пойманный свет)
В жару, как во всяких трудных состояниях, возрастает количество и разнообразие видов счастья. Им может стать любой пустяк, вроде воздуха из открытого окна в нагретой солнцем маршрутке, попадание в тень, глоток воды.

Не говоря уже о "лишней" (понятно, что на самом деле никогда вполне не лишней) возможности радоваться заходу солнца, прохладным и свободным от жары ночам.

На самом деле жара (которую нам, москвичам, тут дорогие метеорологи наобещали, и их обещание уже начинает сбываться - понедельник собирается быть самым жарким днём августа) - хороший повод для внутренней дисциплины (чуть преувеличенно говоря - род аскетической практики, некоторого - пусть вынужденного, главное, чтобы достойного и без отчаяния - воздержания от жизни) - повод очередной раз потренироваться не пускать себя в отчаяние. И жить внутри себя, несмотря ни на какие неудобства и неприятности внешней жизни. Это всегда пригодится.

Всё-таки август - сам по себе, весь - обещание осени и (глубокой, прохладной, медленной, точной) свободы.
yettergjart: (sunny reading)
Почему-то сами слова «двенадцатое августа» похожи на подсолнух: большой, лохматый, пропитанный солнцем и вкусным пыльным воздухом, выгоревший.
yettergjart: (летим!!!)
В августе воздух кончающегося лета начинает пахнуть упущенным‚ непрожитым – и возвращает человека к упущенному и непрожитому‚ совершенно независимо от того, было ли им что-то упущено на самом деле (уж наверняка было, без этого не обходится). Август – это такая специальная форма, «матрица» для переживания (внутренней отработки!) смыслов упущенности и недопрожитости.

А ещё август – матрица для внутренней отработки смыслов возвращения, вхождения разлившейся-без-берегов летней жизни в свои осенние пазы, заново-обретения чёткой формы, ухода вглубь с сияющих летних поверхностей. Август – он весь о возвращении, - такое подробное, отчётливое, даже вязко-скрупулёзное и очень сентиментальное повествование о нём. - И так странно в конце августа, когда – выдох и возвращение, смирение и принятие, форма и аскеза, – вдруг, вопреки всем обыкновениям, сниматься с места и куда-то уезжать, то есть выполнять совершенно летнее, размыкающее действие! – которому и пути-то осенью не накатаны. Это ж когнитивный диссонанс прямо-таки. Но что полезнее расшатывания стереотипов?
yettergjart: (ködben vagyunk)
А ещё времена года – форма связи между людьми. Мы все – братья (и сёстры :-)) уже потому, что вместе проживаем лето или осень.

Что уж говорить о более сильных формах единства!
yettergjart: (летим!!!)
Август – лучший из подарков на день рождения. Да ещё прохладный, с дышащим пространством. Уже ради одного этого стоило рождаться, честное слово! :-)

Освобождение от дня рождения (уже хотя бы простыми силами календаря, раз другими пока не очень получается) – это ещё и освобождение от неоправданных ожиданий – а они всегда, по определению, неоправданные и неоправдываемые, ибо ждётся-то всегда «необыкновенного» (традиция предписывает, которая прежде нас родилась, и поди-ка пренебреги), и от принудительности ритуалов – а они обладают принудительным воздействием даже на тех, кто их придумывает сам для себя. иначе какие же они ритуалы, иначе какой же в них смысл. Они для того и придумываются, чтобы достраивать нас «снаружи» и вести в заданном направлении, чтобы принуждать к форме.

А вот когда ритуалы отпадают – открывается пространство без берегов.

И надо ли повторять (надо, надо, надо!), что таким образом на день рожденья Мироздание (которое вообще-то завалило меня на сей раз подарками, я даже не ожидала – что было тем более ценно) подарило мне самую главную вещь: не свободу даже (её готовой-то не берут, а когда берут – она из рук валится), а – возможность свободы. Конструктор «сделай сам», собери из разрозненных и как будто, по видимости, не подходящих друг к другу элементов. Да по собственному проекту, который тут же и выдумай.

Кстати, и сам возраст, (как всё неудобное и огорчающее), сами эти 46 с неминуемо сопутствующими им стереотипами – прекрасная возможность свободы, прекрасный стимул (просто сам собой толкает, не хочешь, да постараешься!) для её выработки: для того, чтобы всмотреться в то, как можно опровергнуть вросшие в представление об этом возрасте стереотипы, как можно распорядиться его данностями и разместить в щелях между ними, вообще в щелях между обстоятельствами (они же никогда, никогда не примыкают друг к другу плотно!) собственную единственную, по личной мерке изготовленную свободу.
yettergjart: очень внутренняя сущность (выглядывает)
Жара очень не идёт Москве уже чисто эстетически, одним уже своим грубым пренебрежением чувством меры: этот разноликий и (слишком) на многое гораздый город стремительно превращается под её воздействием в безвкусный, аляповатый, крикливый и вульгарный приморский (только без моря и им задаваемой перспективы) курорт. Не хватает только шелухи от семечек, а впрочем, может быть, где-то уже и хватает.

Нежно-остывающий август, тонкий сентябрь хороши уже своей сдержанной эстетичностью, характером своих интонаций, бережной и точной расстановкой акцентов.

(Пояснение к тэгу: калокерифобия [греч.] - летобоязнь / летоненавистничество. Доктор, это мой диагноз.)
yettergjart: (грустно отражается)
Нет, в сущности, лето по-настоящему хорошо только одним: как повод для весны и осени. Если уж без лета совсем никак нельзя устроить так, чтобы весной дни наливались светом, обещанием, будущим (самим чувством будущего!), чтобы осенью они наполнялись прозрачностью, тишиной, свободой, вневременностью – ладно уж, так и быть, пусть побудет лето. В конце концов его можно перетерпеть. Его можно использовать для упражнений в терпении, стойкости и независимости от внешнего.
yettergjart: очень внутренняя сущность (выглядывает)
Жара сильно снижает качество личного существования, радикально меняет режим взаимодействия с реальностью.

В холод, даже в мороз, человек существует полностью и отчётливо, а в жару – невнятно и частично. В жару человек становится обузой самому себе. В жару приходится не столько воспринимать и проживать, сколько претерпевать и превозмогать – и реальность, и собственное тело. Жить получается только ночью. День – то, что надо перетерпеть, чтобы заслужить ночь (в общем-то, это и всегда так было, но жара это ещё обостряет).
yettergjart: (грустно отражается)
Есть ещё одна вещь, которая очень бы напрашивалась во флэшмоб на букву «М», если бы я не могла без неё жить – море.

Жить я без него могу, однако живу с ним. Впрочем, по-особенному.

Мне никогда не хотелось и не хочется ехать на жаркий юг, тем более летом, чтобы лежать там, не приведи Господь, на пляже и взаимодействовать с морем, избави Боже, в режиме купания в нём. Конечно, это всё остаточный невроз от детских несвобод (тем более сильный и стойкий, чем более сильны были они), но чем бы оно ни было по происхождению – тем не менее: одно только представление об этом вызывает страшный внутренний протест как-де максимально неподлинная (для меня), вырожденная форма жизни. Не говоря уже о том, что голова на жаре отключается, я превращаюсь в растение (а я не хочу, не хочу, не хочу быть растением!), а лежать вообще не-на-ви-жу (кроме разве на диване с книжкой, но так это же отдельный жанр).

Однако летом – прямо начиная с первых дней июня, иногда даже с поздних, переспелых дней мая – Москва пахнет морем.

Начинается – чтобы прекратиться только в первые дни сентября, резко переключающего гештальт – просто какое-то наваждение. В ветре (который сразу становится широким, распахнутым, загребающим огромные пространства) прямо ноздрями осязается морская соль, слух едва ли не физически распирают – чтобы не закрывался - крики чаек. За домами, совсем в двух шагах, мерещится присутствие чего-то огромного. Город бредит простором.

Я люблю в море вот что: представление о нём, его разлитый в воздухе запах, чувство его близости. Море как чувственную идею – несомненно расширяющую внутренние пределы и для того и предназначенную. Его даже не обязательно видеть.
yettergjart: (зрит)
Молодой июнь, текучий, как ясная речная вода. Это к июлю лето загустеет, округлится и встанет шаром, громадным комом под горло. Пока оно подвижно, проточно, чутко дышит – хотя, конечно, уже замедляется; появляются в нём первые тяжи густоты.

(Вот не знаю, как где, а в Москве точно есть улицы, на которых особенно хорошо переживается июнь. Которые с ним гармонируют. Он хорош, например, в районе от Полежаевской до Сокола, на Песчаных улицах. Это очень июньские места.)

У раннего (незатвердевшего!) лета сладкий воздух, оно ещё пахнет весной – маем, (беспредметными) обещаниями, надеждами (сразу на всё!), становлением (естественно, сразу во все стороны!).

И краски у него ещё чистые, майские, взятые тщательно промытой кисточкой.

Ранний июнь доделывает недоделанную работу мая по раскрыванию нас навстречу (безграничному) пространству, по размыканию границ.

Ага, для меня это время с отроческих лет было трудновыносимо едва ли не априорным чувством своей недостаточности (той самой экзистенциальной) на фоне мучительно-гармоничного мира (терминус техникус такой даже сложился для обозначения этого комплекса внутренних явлений: синдром экзистенциальной недостаточности). И даже теперь – хотя теперь уже меньше, - в конце концов, свою недостаточность тоже обживаешь.

Ну и зря, кстати.
А почему зря-то?! )
yettergjart: (зрит)
А вообще переход из одного времени года в другое (и даже из месяца в месяц) - это (всего лишь) смена типа внутренней настройки, переключение гештальта. Всё внешнее нужно исключительно для этого. "Июнь", "сентябрь", "март" - всё это на самом деле имена душевно-умственных состояний, модусов соприкосновения с Большим и Необъятным, углов взгляда на Него, к Которому можно подойти не иначе как с многих сторон и неодновременно. Вот состояния природы, световые режимы - простейшие формы для создания этих многих и разных сторон.
yettergjart: (летим!!!)
А не люблю я этого лета. Вот что хотите делайте – прямо никак.

Я как раз из тех классических зануд, кому мнится, что наступление лета - разворачивание доселе свёрнутого бытия в полном объёме – обедняет мир, а не обогащает его. Ну да, всё явно, плоско, всё в лоб, из всех тайн и обещаний (которыми переполнены и весна, и осень, и даже зима – да зима, минималистка, может быть, ими как раз полнее всего!) остаётся лишь тайна существования как такового (что, правда, само по себе немало) – скудны крикливые избытки лета, мучительна его жирная липкая жара, ею создаваемая аморфность всего. (Вот любой мороз лучше любой жары чисто уже эстетически, поскольку обладает ясной отчётливой формой. Он ар-ти-ку-ли-ро-ван - от зубов отскакивает. А лето на тех же зубах - вязнет.)

(А вот не зря это лето в нашем языке из всех времён года единственное – среднего округлого, никакого рода. Остальные-то сезоны – женственны.)

В общем, понятно же, что всё это изо всех сил стимулирует к тому, чтобы спасаться: искать в происходящем поводы к насущному - радости и свободе :-) Они, как известно, там лучше всего ищутся, где их недостаёт. Чем сильнее недостаёт - тем эффективнее ищутся.

Лето, про которое в детстве думалось, что оно от слова «летать», распахнутость пространств, переполненных молодостью – своей, чужой, молодостью-вообще – бери да набивай карманы. Тягучее бесформенное (но, значит, и бесконечное! - вплоть до самого своего конца - всё бесконечное)время. Утвердившаяся за десять школьных лет каникулярная привычка не воспринимать ничего летнего чересчур всерьёз – мир оборачивается (прикидывается!) своей лайт-версией, каникулярно-необязательной.

Ну, посмотрим.
yettergjart: (летим!!!)
Одна из важных, со школьных лет идущих внутренних черт весны – странное, неизменное с каждым маем освобождающее чувство необязательности всего, лёгкой его отпускаемости, того, что всё это уже не держит. Праматерь этого чувства – школьное, предканикулярное растождествление со своими текущими обстоятельствами и обязанностями: ведь скоро всё это останется позади, а впереди – лето, полное огромных чудес, непредсказуемостей, громадного воздуха, дорог, ценных не тем, что они куда-то ведут, но самим, превосходящим все цели, чувством дороги! – словно выходишь из тесных улиц на незастроенный простор. И на это ежегодное уверенное знание о близкой и непременной свободе никак не влияло то, что это лето, как и предыдущее, как и, по некоторой вероятности, последующее, ты без всяких чудес проторчишь на даче или в пионерских лагерях (самое сладкое в которых – подсчитывание сокращающихся дней до того благословенного мига, когда ты отсюда наконец вырвешься; а дача – это вообще остановка жизни, которая, как известно, есть только в московском дворе). – Вот уже давно нет ни незастроенных летних пространств (всё плотно застроено, да сплошь небоскрёбами), ни дачи, ни пионерских лагерей, ни исключительной вцепленности жизни в московский двор (с тех пор она распространилась много куда, а главное, поняла, что в основном-то она внутри и только потому – где-то ещё). А чувство лёгкости и необязательности всех предметов, предканикулярное, головокружительное – вот оно, возвращается каждый май в прежней силе и убедительности. Если осень – возвращение и укоренение, то весна – освобождение и отрыв.
yettergjart: (грустно отражается)
А ещё весна – ежегодный и даром дающийся шанс для нас, выросших – побыть молодыми. Очередной раз поэкспериментировать с собственной черновиковостью и пластичностью, хоть в воображении. Цикличность природных событий и человеку, линейному существу, сообщает нечто циклическое – родственное бестревожной вечности. (Цикличность – младшая-младшая, человекосоразмерная и человековмещаемая сестра вечности).

Как не принимать благодарно этой даровой, необременительной молодости, которую, в отличие от молодости первой-и-единственной, даже не надо отрабатывать (типа получения образования, завоевания себе места и статуса в социуме, приобретения круга друзей и вообще «своих», делания себя по каким-то моделям…) Её можно просто проживать – и всё. Тем более трепетно-благодарно, что она ещё короче, чем первая-и-единственная.
yettergjart: (зрит)
Весна, вневременное время.

Смотрю на свежепробивающуюся травку и думаю: вот эта полнота весенней жизни уже самим своим существованием требует от нас присутствия рядом с ней. Даже не радости непременно по её поводу, о нет: достаточно одного – внимательного, впитывающего - присутствия.

Да и то сказать: простое присутствие в мире – простое внимательное, всем-телом-впитывающее хождение по улицам (как бы без цели или с целью как поводом) – это ведь уже работа, разновидность работы: конструктивного – созидающего, наращивающего действия. Что мы при этом созидаем и наращиваем – понятно: себя как смысловую единицу, а значит, и все те последствия, которые у такой «единицы» возможны.

September 2017

S M T W T F S
      1 2
3 4 56789
1011 1213 14 1516
1718 1920 21 22 23
24252627282930

Syndicate

RSS Atom

Most Popular Tags

Page Summary

Style Credit

Expand Cut Tags

No cut tags
Page generated Sep. 24th, 2017 05:45 pm
Powered by Dreamwidth Studios