yettergjart: (toll)
Озверев от расшифровки интервью, занялась работой хоть и не менее механической, но зато чуть более своей – собиранием некоторой собственной книжечки из наработанного материала. Как ни странно, а может быть, и совсем не странно, занятие очень терапевтичное и имеющее прямое отношение к преодолению хаоса.

И думаю я, набравши чуть более четверти её, - что я всё-таки не совсем неудачник: хотя бы уже потому, что среди всего этого набормотанного словесного вещества мне удалось, по моему чувству, выговорить некоторые вещи, принципиальные лично для меня. Писание о чужих книжках ведь не самая плохая форма рефлексии (а что это именно её форма – и не сомневаюсь). И это важно и хорошо независимо от того, значит ли набормотанное что бы то ни было в мировом масштабе, хотя бы уже потому, что человек (ну, по крайней мере, если он – я) живёт не в мировом масштабе, а с собственными, соразмерными ему, смыслами.

Картинка, в точности, хотя и неявно, отражающая суть дела - о тождественности кошачьих и Мировой Гармонии: кисонька и спираль Фибоначчи. Именно ниже представленным животным я себя и ощущаю.

спираль Фибоначчи.jpg
yettergjart: (копает)
Видимо, человека естественным образом тянет, клонит к небытию, раз для того, чтобы быть, приходится постоянно прикладывать усилия – преодолевать в себе инерцию небытия (вместе с собственным сопротивлением), расталкивать, будить себя от сна полубытия. Работа, как известно, именно это: обречённая попытка быть, заранее проигранный бой с собственным исчезновением.
yettergjart: (Default)
…всё-таки человек (ну, особенно, если он – я) чувствует себя счастливо избавленным от чувства виноватости и неудачничества только тогда, исключительно тогда, когда он изготавливает очередной никому не нужный выматывающий текст к очередному никому не нужному дэдлайну. Прямо соматически-ощутимо: напряжение уходит, его сменяет лёгкость и летучесть.

…и ничто так сильно не привязывает к чему бы то ни было, к земле вообще, к обитателям её, как чувство вины и неотработанного долга. Они насыщают чернозёмной горькой тяжестью. Не будь их – оторваться бы да улететь. Не оставляя в небе следа.
yettergjart: (летим!!!)
…ну и ещё. Когда текст – по причинам, ведомым лишь ему самому – сопротивляется своему написанию, полезно бывает от него как следует отвлечься на что бы то ни было, не связанное с ним совсем уж радикально. Чем радикальнее несвязанность, тем сильнее эффект: текст, истомившись в заброшенности, истосковавшись по вниманию к себе, - едва ты снова его коснёшься, понесётся вскачь, как сумасшедший, перерастая рамки, наслаждаясь самоценностью собственного бытия.
yettergjart: (копает)
Журналистская работа, по крайней мере, в моём случае – когда пишешь о литературе, о науке и о людях, которые этим занимаются, - чрезвычайно (может быть, даже избыточно) смиряющее занятие: постоянно имеешь дело с тем – и с теми, что и кто бесконечно тебя превосходит.
yettergjart: (toll)
Оказывается, ещё одного плода трудофф из недавних не записала, - я уже совсем запутываюсь в их учитывании (и это, по моему разумению, - верное свидетельство того, что такая гиперпродуктивность если и не злокачественна прямо, то уже, во всяком случае, деструктивна и бессмысленна - противусмысленна, что-ли.) Но этот текст для меня важен, во всяком случае.

Между совестью и отечеством (О книге: Леонидас Донскис, Томас Венцлова. Поиски оптимизма в пессимистические времена: Предчувствия и пророчества Восточной Европы / Пер. с лит. Г.Ефремова. — СПб.: Издательство Ивана Лимбаха, 2016.) // Дружба народов. - № 5. – 2017. = http://magazines.russ.ru/druzhba/2017/5/mezhdu-sovestyu-i-otechestvom.html

Донскис+Венцлова_Поиски.jpg
yettergjart: (toll)
Ещё из трудного при (хорошо идущем!) письме (есть и у него свои трудности, хотя – или именно благодаря тому, что – оно ведёт само, а непокорного тащит: иной раз его воле стоит и посопротивляться): не писать становящийся текст одновременно в нескольких местах сразу, перебрасываясь от одного места к другому в хаотическом, как правило, режиме. Тексту – и чем более он жизнеспособен, витален, тем более - свойственно расти одновременно из нескольких, иной раз из многих точек, все они зудят, соперничают друг с другом, каждая требует внимательного расчёсывания. Главное – выдержать последовательность, дорастить в этой последовательности ветвь или совокупность их, идущую из каждой точки, не потерять ни одной из линий, не позволить тексту разорваться, удержать его в цельности.
yettergjart: (копает)
Чем более захватывает меня книга, тем навязчивее и нестерпимее хочется мне изыскать возможности куда-нибудь о ней написать, и лучше всего – большой текст, и ещё того лучше – немедленно (и слаще всего – пренебрегая текущими обязанностями, - что, как всякое потворство своим желаниям, способно быть только разрушительным; всё это неминуемо разрывает ткань организации жизни, пускает её расползаться по всем волокнам). Простое чтение книги глазами чувствуется недостаточным, хочется прочитать вдвойне - усилить чтение руками-по-клавиатуре, толкованием, забалтыванием (это как будто к простому и ясному вкусу добавить какого-нибудь глютамата натрия, чтобы вырви-глаз). Тут даже и гонорар не важен, да фиг с ним, с гонораром, тем более, что его и так либо нет, либо он исчезающе мал и несопоставим с объёмами прожитой в связи с текстом жизни. Тут куда важнее, конечно, примазаться к книге, насосаться её смысла, засветиться в её свете: вот, мол, не только такая замечательная книжечка существует, но и я, я, я, Пётр Иваныч Добчинский, который её прочитал и заметил!

Чем это назвать, кроме нехватки внутренней тишины и смирения? кроме паразитирования на чужих текстах? Уж и не знаю.
yettergjart: (копает)
Ничего не откладывающий на потом (если такие фантастические фигуры вообще существуют) лишает себя будущего. Внутренних перспектив. Впихивающий всё мыслимое в здесь-и-сейчас проживаемый момент – этот момент, его бытийные силы истощает.

Откладывающий – создаёт запасы: времени и смысла. У прокрастинатора будущим (сладким, медленным), как у хомяка, набиты все щёки.

щёки.jpg
yettergjart: (копает)
И ещё: точно так же потерю равновесий и пустоту чувствуешь, если делаешь слишком лёгкое (то, что кажется слишком лёгким). Для полновесности ощущения жизни, мнится, должно быть трудно, материал должен оказывать сопротивление. В работе, а следовательно, и в жизни, мнится, есть что-то не вполне настоящее, чуть ли не какая-то подмена, если, сделав её, ты не валишься без сил, не способная уже более ни к чему.

Нет, это не трудолюбие (хотя трудозависимость – да): это потребность в полноценности, полновесности, подлинности жизни.
yettergjart: (Default)
Дожила (терпеливо дорастила себя) до того, что день, в который не надо сдавать текст прямо завтра и концентрировать ради этого все мыслимые силы в единственной точке, – чувствуется недостаточно плотным, - дряблым, провисающим, ненадёжным: не опереться, не держит, - а участки времени, не заполненные отработкой срочных заданий – пустотами, в которые хлещет сквозняк небытия. В них сам воздух разреженный. (В днях же, когда работаешь к горящему дэдлайну – твёрдый кислород, крепкий озон, яркое, густое, пастозное цветение запахов. «Круто налившийся свист». Жизнь.)

В результате мы имеем два сменяющих друг друга вида тревоги: тревогу не успеть и/или не сделать как следует - и тревогу о том, что ничего срочного делать не надо.
yettergjart: (грустно отражается)
Вовремя написанный небольшой законченный текст – таблетка от бессмыслия. По крайней мере, если не от бессмыслия как такового, то от острых симптомов его переживания - точно.

Что разрушает и выжигает человека – то же самое, глядь, его и гармонизирует, причём два этих действия не отменяют, не смягчают и не уравновешивают друг друга, но прямо друг из друга следуют и, по всей видимости, в конечном счёте являются одним и тем же.

А это картинка ради красоты, поскольку, пока голова моя в содружестве с руками изготавливает тексты, воображение, ничем не стесняемое, жадно бродит по Москве и набирается там полноты жизни – и это одно из тех мест, куда оно заглядывает особенно охотно.

Сергей Волков. Раннее утро на Чистых прудах )
yettergjart: (копает)
Отвыкла отдыхать совсем, и это, конечно, страшно обедняет личность (лишая её больших, самоценных объёмов необязательного – и таким образом. по существу, объёма вообще). Отвлекаться – умею, и это худо-бедно выполняет функцию отсутствующего отдыха (потому что какая-то доза необязательного всё же нужна, иначе внутреннее зрение становится совсем плоским), отдыхать – нет (это совсем разные типы внутренней организации). Без тревоги, вечно родственной ей (почти не отличимой от неё) вины и состояния взведённого курка не чувствую жизни, не понимаю сама себя, не понимаю, что с собой помимо этих состояний делать.
yettergjart: (копает)
Кто проспал круглый стол по Марине Цветаевой, тот явно я, хотя, честное слово, ему решительно стоило бы быть кем-нибудь совсем другим.

Зато одно из самых насыщенных, осмысленных, самых собирающих разрозненное и вообще настоящих форм существования – сидеть целый день за письменным столом и неторопливо писать, не делая больше ничего, ответвляясь в разные, ждущие будущей разработки, ответвления, - настолько, что по насыщенности и подлинности оно вполне может соперничать, например, с пересечением больших пространств от, скажем, Любляны до Турина (из моих ближайших впечатлений самым интенсивным было именно это).

морда на клавиатуре.jpg
yettergjart: (Default)
Не успевая ничего, не смогла пойти в Сахаровский центр на обсуждение книги Кловера о корнях нынешнего русского национализма. Сильно жалею, ибо существенно, но деваться некуда, обещания надо выполнять, и так со всех сторон стыдно, сижу, выполняю. – Думала в связи с этим о том, что есть книги и интеллектуальные факты, в жизни которых важно присутствовать и участвовать, но у этого присутствия и участия мыслимы разные формы. Не получается одна – стоит найти другую. Не присутствуешь во плоти – выговори письменно, но так или иначе отработай.

Грущу я ещё и потому, что мне хотелось бы и чувствуется важным быть в собравшейся там человеческой среде, чего никакое писание букв на бумаге / экране, конечно, не даёт. Это очень похоже на тянущуюся с юности, если не со времён ещё более ранних, устойчивую и мучительную тему моей «недочеловечности», собственно, это та же самая тема и есть, но тут уж, видимо, ничего не поделаешь.

А ещё думаю о том, что всякого рода поэтические и интеллектуальные события, которыми, к счастью, пока ещё изобилует стольца нашего печального отечества, я воспринимаю как продолжение и замещение своего так толком и не состоявшегося, состоявшегося только формально высшего образования – как не то что заполнение в нём дыр, - дыры эти так велики, что не заполнить ни сразу, ни вообще вовек, - но как указание направлений для их возможного, постепенного, терпеливого, но, конечно, обречённого заращивания. (Работу с её дурацким многописанием и многочтением, я, собственно, чувствую и рассматриваю точно так же, - только она у меня заменяет дневную форму образования и заращивает дыру на её месте, а всякие происходящие по вечерам лекции, дискуссии, презентации книг и поэтические вечера замещают образование вечернее. Поэтому манкирование и тем, и другим вызывает жгучее чувство вины, совершенно родственное тому, что связано с неполученным образованием – и чуть ли не тождественное ему.)

Понятно, разумеется, что на 52-м году набирать образование – это примерно так же, как собираться в дорогу, из которой ты уже вернулся. Прямо говоря, оно уже не пригодится – для того, для чего, по всем своим смыслам, предназначено. Разве что способствует (мнимому) душевному успокоению: гештальт закрыть. Но это тоже очень похоже на невротическое расчёсывание: чем больше чешешь, тем оно больше чешется, и раздираешь себя до крови, то есть, на самом деле, - разрушаешься.

Отличительная черта, думаю я, неудачников в том, что они чувствительнее, восприимчивее прочих к разного рода заместительным, компенсирующим формам того, в чём потерпели неудачу. и особенно чувствительны в том случае. если потерпели её по собственной вине.

Неудача – жизнеобразующая вещь, да.
yettergjart: (копает)
А ещё среди сильнейших стимулов работы - страх перед тем, что "больше не получится". Страх перед пространствами, не занятыми работой, перед пустотой, которую вдруг не сможешь победить? - перед жизнью, хотя бы предположительно ускользающей из-под контроля (когда работаешь - всё-таки что-то контролируешь и каждым таким актом работы подтверждаешь в собственных глазах, что да, контролировать собственную жизнь хоть на каких-то участках, вообще - делать её хоть как-то всё-таки можешь.

Да, ленивые доверчивы к себе и к миру, уверены в себе и бесстрашны.
yettergjart: (копает)
Кто сидит, составляет список дэдлайнов на майские выходные, тот точно я.

Кто надеется работать над запланированным вечерами, днём гуляя по прекрасным иным городам, - тот ещё более я, дальше уж прямо некуда.

И думаю я в связи с этим о том, что когда постоянно живёшь в ситуации (знамо дело, искусственно создаваемого) стресса, то рано или поздно начинаешь воспринимать его как нормальный режим существования. Просто обживаешь, как и всякую другую данность. Расставляешь – внутри создаваемых напряжением стен – мебель и развешиваешь картинки по стенам.

А блокнот для записей всего соответствующего носит утешительное, жизнеутверждающее название:

Read more... )
yettergjart: (копает)
Интересно, почему, сколько ни работай, хоть в дым уработайся, хоть не имей выходных, хоть вообще ни на что больше времени не трать - всё в топку выполнения обязанностей, - это упорно кажется (сильно) недостаточным?

Думаю, всё-таки потому, что при всём при этом не создаёшь ничего значительного. И никаким количеством усилий - и даже качеством напряжения - этого не создать.
yettergjart: (пойманный свет)
…ну и вообще, я вам скажу: всё хоть сколько-нибудь достойное внимания пишется в последнюю минуту, случайно (да – желательно одновременно: в последнюю минуту и случайно) и с отчаяния. Всё вообще.

Что написано иначе, то, поверьте, не стоит никакого внимания. Оно мертворождённое.
yettergjart: (toll)
Когда вдруг начинает получаться текст – от которого ты малодушно пробегала дня, наверное, три, то и дело энтузиастически изменяя ему с другими текстами и неубедительно убеждая себя в том, что вот же, всё равно же что-то делаешь, значит, как бы проводишь время не зря (…а обязательное-то стоит…), - так вот, когда он, наконец, вопреки всей этой бесстыдной разбросанности берёт да начинает складываться – это, право, чистое чудо. Не заслуженное, клянусь, ничем, кроме милосердия самого текста – который имеет свои и судьбу, и характер, и волю, и вообще всё, что угодно.

Впрочем, подозреваю и то, что отвлечение от существенного принадлежит к числу необходимых условий работы с ним. Что для успешных отношений с текстом вообще, по определению, стоит не концентрироваться на нём до полного истирания мозгов, как призывает совесть, а, напротив того, как следует от него поотвлекаться. Может быть, даже и вырастить изрядную степень вины перед ним, которая потом вытолкнет в писание этого текста так, что просто деваться будет некуда, но это уже немного другое. Я же сейчас – о вызревании текста, о создании ему этими отвлечениями своего рода латентного, внутриутробного периода, во время которого ты занимаешься любой мыслимой фигнёй вещами, принципиально не имеющими к тексту отношения и без которого он просто не созреет и не напишется.
yettergjart: (копает)
Ночная работа (ну, скажем: ночная занятость текстами, так-то оно корректнее, заплатят ведь далеко не за всё, так что это не хлеб насущный, это - ммммм... совсем другое) в точном родстве с пьянством. Так же приводит в эйфорию. Так же создаёт зависимость. Так же затягивает. (Так же не сомневаешься, что в любую минуту можешь бросить.) так же дистанцирует от мира (а мнится - соединяет с ним и растворяет в нём, ну как же-как же). Так же - с тою же необратимостью - разрушает личность и жизнь.
yettergjart: (копает)
И как я благодарна работе (просто как типу действия) за то, что она создаёт защитную прослойку между миром и мной, - надёжную зону частичного отчуждения, пласт ороговевшей ткани вроде копыт или панциря, которые, с одной стороны, ещё явно часть меня, с другой – уже не так чувствительны, как всё остальное.
yettergjart: (копает)
«Главное» и «обязательное» как предмет внимания и усилий не затем ли и существует (оно же, как известно, уже самой своей главностью и обязательностью побуждает бунтовать, то есть отвлекаться от него), чтобы, отвлекаясь от него, разведывать окрестные и сопредельные ему смысловые пространства? Мы их, может быть, и вовсе не заметили бы, не подвернись они нам как повод поразбрасываться, потранжирить (ограниченные) силы и поупускать (быстротекущее) время. Отвлечение, называемое кракающим и клацающим, скрипящим и трещащим латинизмом прокрастинация - совершенно прекрасно как поисковая (и самонащупывающая – добывающая человеку материал для создания самого себя) деятельность, тем более плодотворная, что никогда не знает заранее, чего она ищет, и не ограничивает себя жёстко заданными рамками. Отвлечение – это импровизация в области ориентирования в мире, у которого определена только одна точка – точка отталкивания (она же – точка опоры, к которой весь процесс, не слишком парадоксальным образом, привязан), то самое обязательное, которым именно в силу его обязательности не хочется сию минуту заниматься и которое (для придания процессу интенсивности) непременно надо завтра сдавать.
yettergjart: (копает)
Когда пишешь текст, добываешь его даже не из хаоса (ладно бы хаос, - это всё-таки осязаемый материал, с ним можно работать), но прямо-таки из его собственной невозможности.

***

И ещё: пишучи о чём бы то ни было, переживаешь – пусть только на время писания, но тем не менее – роман с этим предметом. Это не значит, что он тебе непременно на каждом шагу нравится: романы с предметами, так сказать, журналистского внимания умеют бывать мучительными и вызывающими протест не хуже, чем отношения с иными людьми. Любить иных – тяжёлый крест, м-да, точно так же и здесь. Существенно другое: то, что ты в этот свой предмет начинаешь вчувствоваться. Ты его чувствуешь прямо соматически, как небезразличного тебе человека; на тебе отражаются (пусть воображаемые! неважно! в отношениях с людьми такого тоже много!) все его состояния; тебе мнится, будто ты угадываешь его мысли и прослеживаешь его внутренние движения. – И потом, когда ты из отношений с этим предметом, волею иных рабочих обязанностей, выбираешься, - следы прежнего предмета, протоптанные им в тебе прихотливо-единственные тропки остаются – рискну сказать, навсегда. Всякий интенсивно прожитый предмет внимания придаёт тебе форму.

*Выражение «эрос невозможного» взято у Александра Эткинда, у которого служило названием книги об истории психоанализа в России, вышедшей в 1993-м, и с тех пор уже, оказывается, двадцать лет (о Господи) служит у меня отмычкой к разным замкам.
yettergjart: (копает)
В кои-то веки пишу я текст в режиме не задыхающегося аврала (сдавать всё равно не имеет смысл раньше понедельника – никто его раньше понедельника не прочитает, у нормальных людей выходные), а медленного топчущегося, даже вязкого смакования. В этом что-то есть, в этом много чего есть. Медленно-медленно выщупываешь текст из его недавнего и несомненного бытия, следуя за (тоненькими, готовыми прерваться) нитями внутренних движений, обнаруживая по дороге – по крупицам – разное непредвиденное. = Не решусь утверждать, что какой-то из этих режимов лучше, - просто медленный – (гораздо!) реже, это да, поэтому его преимущества так остро и чувствуются, – но вообще преимущества у каждого свои. «Авральный» хорош тем, что резко, хотя и мучительно, мобилизует накопленные смысловые резервы (и‚ как правило‚ – в больших объёмах‚ как и положено внутреннему взрыву), стремительно повышает тонус душевных мускулов. Медленный – хотя и [до непозволительности] расточителен (сколько бы можно было в «быстром» режиме сделать за то же самое время!), зато позволяет многое (из находимого по пути) рассмотреть – и, главное, позволяет дышать, а не задыхаться.

А ещё, работа, распределяемая (пусть неравномерно – неважно) по дням, а не делаемая авральным рывком за одну-единственную наипоследнейшую ночь – позволяет почувствовать связь между днями.

Работа – это ещё и универсальное чувствилище. Одно из тех щупалец, которые мы смело и с полным правом можем высовывать в мир, чтобы его ощупать.
yettergjart: (toll)
Текст начинает чувствовать себя уверенно, когда достигает объёма примерно в семь тысяч знаков: тогда он начинает расти уже сам, тогда в нём, как в живом организме, заводятся собственные силы, которые принимаются выволакивать пишущего на ту или иную (нужную ему, тексту) смысловую дорогу – и, наоборот, препятствовать и сопротивляться, если он пытается соваться куда-нибудь не туда. Самое главное состоит, таким образом, в том, чтобы дорастить словесное (и уже вследствие того смысловое) тело текста до этих самых примерно семи тысяч знаков, до их критической массы: дотерпеть, допреодолевать чувство, что «я тупа и ничего не могу». Тут спасает очень тупая – в полном согласии с исходным чувством собственной тупости: тупа? – ну, получи… - установка: можешь или не можешь – всё равно пиши.

***

Работа вообще – замечательное, надёжно защищающее иносказание человеческого: говоря о ней, можно смело выговаривать многое, от выговаривания вообще расположенное уклоняться. Это такая маска, под которой, с помощью которой лицо только и может быть собой.
yettergjart: (копает)
Подобно тому, как иные отлёживаются, так я завтра намерена отрабатываться (ничто так не восстанавливает истощённые публичностию душевные силы, как неспешная работа к внятно обозначившемуся дэдлайну (который, как известно, не хуже упоминавшихся уже списков задаёт хаотизирующейся реальности твёрдые, пригодные для опирания на них структуры). = А вот потом, в субботу, очень намерена пойти побродить по книжной ярмарке на ВВЦ (занятие, обладающее всеми достоинствами ритуала - от собирания, накапливания и упорядочивания смыслов, времени, памяти до принудительной силы. Да где ж это видано, чтобы в марте [а также в сентябре и в декабре]на книжную ярмарку не пойти? Вот и я говорю. Дело не в собирании книг (ха-ха-ха, сказал внутренний голос), но в собирании себя - хотя лучше и слаще собирания книг человечество для этой цели, честное слово, ничего ещё не придумало.).
yettergjart: (Default)
Или – подумаешь, что это смерть так, готовя человека к себе, - задолго, загодя, чтобы не торопиться и сделать работу тщательно и качественно - постепенно отчуждает его от самого себя (милосердная – чтобы не так жаль было с собою и своим расставаться, когда придётся), накапливает себя микроскопическими дозами в его телесном и душевном составе, плавно, плавно – до критической массы. Может быть, это не только у неудачников – защищающихся самоотчуждением от мучительности собственных неудач, – но вообще у «всех» так? (Нет ничего бессодержательнее разговора обо «всех» - и тем не менее. «Все» ведь стареют, «все» ведь умирают, - наверное, что-то хоть сколько-нибудь похожее с ними происходит при этом? Если что-то людей и объединяет, так это антропологические константы [и как не быть им благодарными за их объединяющий потенциал, за наглядный материал для взаимопонимания?].

Когда-то, в первой половине жизни, думалось и чувствовалось, что всякая работа и всякое занятие вообще – это выработка и наращивание «я». (Потому-то и хотелось – в молодости особенно – впутываться во всякие занятия, предприятия, авантюры, испытывать всякие опыты – чтобы из всего этого высасывать материал для построения «я», чтобы оно было большим, весомым, устойчивым. – «Я», воображалось, - это такая жемчужина, которая намывается водами времени из всякого мимопротекающего песка вокруг исходной, «заготовочной» точки самосознания – и она-то и есть главный, а по существу и единственный продукт всякого процесса, а остальные продукты – [пренебрежимо-]побочные.) Теперь, во второй половине, хочется думать, наоборот, что всякая работа от этого «я» освобождает, развеивает его в пространстве, снимает его каждый раз с человека тоненькой-тоненькой стружечкой, пока до ядра не доберётся. (Так, соответственно, теперь и опыт-то, подумаешь, не нужен? зачем опыт – с его наработкой материала для «я», если его уже и размещать негде?) А как только доберётся – рррраз! – и всё.

Может быть, культивировать и наращивать это самое «я» следует только затем, чтобы потом как следует (так и хочется сказать – с удовольствием) от него отказаться.

(Получается простой ответ на вопрос, «зачем» жить: вначале – затем, чтобы стать собой, потом – затем, чтобы собой быть перестать. [Впрочем, тут слишком уж бросается в глаза и непрояснённость собственного смысла этого самого «я» (если оно – не только мячик, который две половины жизни перебрасывают друг другу), и явная его – при таком выстраивании ситуации - инструментальность. То есть, непрояснённым остаётся и вопрос, для чего им вообще перебрасываться-то, для чего его, обречённое, отращивать.])

Но может быть и то, что у тех, у кого хорошо (осмысленно, плодотворно, красиво, гармонично…) получается быть собой, всё совсем – или хоть в какой-то степени - иначе.
yettergjart: (копает)
Сооружаю из записанного аудиоматериала интервью с географом, занятым разработкой науки о путешествиях. В числе прочего он говорит о том, что «в истории человечества не было ещё такого количества невынужденных перемещений» (это в смысле путешествовательного бума и даже некоторого культа и идеализации – это уже добавляю я от себя – этого занятия в нынешнем массовом сознании. Оно уже, так сказать, обросло своим глянцем и своими стереотипами – и переживания, и истолкования). И думаю: интересно, а существуют ли уже какие бы то ни было исследования – хотя бы просто частные, но вдумчивые и основательные наблюдения – как, в связи с относительной лёгкостью нынешних перемещений по свету, изменяется в массовом, в типовом восприятии образ и чувство пространства, расстояний, образ и чувство самого «чужого», а в связи с этим и «своего»? – трансформирующее, так сказать, влияние путешествий (именно нынешнего, туристского типа – плати деньги, коли найдутся, да поезжай хоть в Новую Зеландию) на современного человека? Вот что было бы интересно почитать и обдумать.
yettergjart: (Default)
- если ещё не говорила. Хотя, кажется, должна была бы сказать, потому что слишком уж явно, слишком уж никогда не наоборот.

Всё, что пишется - абсолютно всё, даже если это какая-нибудь подённая статья, которая забудется через пять минут после прочтения, а то и во время его, - пишется чудом и вопреки невозможности, самой этой невозможностью и пишется. Как это происходит, я не знаю.
yettergjart: (копает)
И думаю ещё вот что. Чувствуя, и более часто, чем готова признаться, вину за то, что при много- и разнообразнописании не пишу «Большого» и «главного», не собираю себя в опус магнум (и когда бы только за это одно. Пусть бы оно было самой большой виной в моей жизни, я бы согласилась - а так тоже небось заместительная тревога, иносказание невыговариваемого), - на самом деле не испытываю я в этом Большом и Главном сейчас никакой настоящей потребности – вот именно настоящей, способной служить серьёзной мотивацией. Необходимость писать / делать «главное» - конечно, культурный прессинг, неизбежное следствие иерархически организованной (иерархически представляемой) культуры, но фиг бы действовал какой бы то ни было культурный прессинг, если бы он не отвечал и некоторым внутренним потребностям. Не на каждый же подряд прессинг мы реагируем, тут есть своё избирательное сродство. - В молодости такая потребность: в чём-то собирающем, удерживающем «всё» в пределах одной большой конструкции - была очень сильна, но это и понятно: то была потребность в защите, в улиткином панцире, который всегда с тобой. Ни из одного из моих панцирей ничего серьёзного не вышло, что в своём роде и хорошо: это заставило научиться жить без панциря, вырастить внутренний скелет, в заметной степени независимый от рода, формы, количества и направленности внешних занятий. = Отсутствие сверхзадачи, конечно, очень освобождает (с ужасом представляю – люблю я себе что-нибудь с ужасом представлять – что было бы, если бы тщательно выполняемый труд долгих лет вдруг взял да был бы закончен раньше моей жизни. Последовало бы такое испытание пустотой, к которому человек, долгие годы проживший под защитой Проекта, не может быть готов по определению. Завершение такого – катастрофа разве в чуть меньшей мере, чем гибель всего наработанного. ТАК тоже лишаешься сделанного – оно уходит). А главное, оно – наличие вместо Одной Большой Задачи множества мелких задач, самопорождающихся, образующих более или менее непрерывное поле – даёт по крайней мере иллюзию насыщенности будущим. = Рассовывая себя по множеству карманов и карманчиков бытия (в том числе и по тем, где ничего не стоит затеряться – да и затеряемся), - утешаемся иллюзией спасения себя от полного исчезновения: вдруг да не всё сразу пропадёт (когда всё в одном большом чемодане – пропадёт всё точно), вдруг хоть что-нибудь останется?
yettergjart: (копает)
Есть у меня, однако, своеобразная фобия пустоты – экзистенциальной, знамо дело, того, что «больше ничего не будет» (причём давно, с детства, - очень хорошо обжитая фобия), - которая и всегда-то цепко держит, но особенно обостряется в ситуациях перехода, смены чего бы то ни было – например, наступления нового года, исключительно формальной смены календаря: всегда начинаешь бояться, что уж теперь-то точно «ничего не будет», «всё» осталось в прошлом. И нахватываешь себе обязанностей, нахватываешь, - лишь бы жизнь была плотна, лишь бы она чувствовалась, – лишь бы она вообще была. Эта фобия – не единственный стимул нахватывания, но она – из главных и, пожалуй, самая ранняя, - была, когда об остальных ещё и помину не было.

Оно понятно, что такое нахватыванье порождает много новых, «заместительных» тревог – которые рады заместить собой и если не вытеснить, то хоть замаскировать тревоги настоящие, глубокие, с которыми по большому счёту ничего не поделаешь. С другой стороны, занятия многим сразу, необходимость распределять время и силы между этим многим хороши по крайней мере тем, что дают серьёзный шанс научиться организованности. Естественно, этого урока можно не усвоить, но шанс такой есть – и важность его простирается далеко за пределы практических задач.

Дело в том, что организованность – это такая внутренняя форма, которая способна быть устойчивой по отношению к разного рода хаосу, и внешнему и внутреннему. Будучи доведена до (насколько возможно) автоматизма, она защищает. Она – род автономии (эта же последняя, в свою очередь, - одно из имён свободы).

И это история о том, что и фобии могут становиться источниками свободы.
yettergjart: (копает)
Работа, особенно ночная, особенно когда завтра рано вставать - не что иное, как прожигание жизни.

Да. Прожигаю и выжигаю.
yettergjart: (копает)
Лишь жестокий аскетизм способен (по крайней мере, теоретически и отчасти) помочь хоть как-то овладеть тем дивным обилием (текстовой) жизни, которое раздирает воображение. Пойду-ка я трудиться (только вгоняя себя в узкие русла конкретных, а лучше трудных задач, до некоторой степени усмиряешь жадную, требовательную и ревнивую тоску по этому экстатическому избытку).
yettergjart: (копает)
«Мне кажется, что я не существую. – Кому кажется, мсье?»
Г.Ш.


Когда я не работаю, мне кажется, будто меня нет, будто я есть не вполне. Это чувство иррациональнее, а потому гораздо сильнее и властнее таких (тоже не чересчур, впрочем, рациональных) вещей, как, скажем, долг, ответственность, страх [очередной раз] быть виноватой. Приходится всё время выволакивать себя (за волосы) из небытия и совать себя себе же под нос: на, убедись, ты ещё здесь. Нет лучше средства от лени – ну, или почти нет: иногда (заметно) сильнее и убедительнее этого чувства способно оказываться желание НЕ быть.
yettergjart: (копает)
Сижу над текстом, в очередной бессчётный раз поражаюсь собственной бездарности и думаю о том, что самое лучшее, что я вообще могла бы делать – это именно читать, но не писать. Спасает (удерживает около писания как занятия, претендующего на статус основного) только то, что на самом деле ведь писание – разновидность чтения, его усиленная, интенсифицированная, в степень возведённая форма – и всякая книга тогда только оказывается по-настоящему прочитанной, когда о ней ещё и написано: только это даёт и действительное понимание (хотя бы внятное, артикулированное домысливание – и то хорошо!), и сколько-нибудь полное усвоение. (Ну, собственно, к внетекстовой реальности это относится совершенно в той же степени.) Тут-то наконец прочитанное / воспринятое в тебя и врастает: когда ты хотя бы сама перед собой проговоришь это письменно. = Но всякое писание – любой акт написания обязательного, под соцзаказ, даже под тот, с которым ты всей душой согласна – неизменно как сдача экзамена, о котором каждую секунду уверенно знаешь, что ты его не сдашь.

В этом смысле совершенно благословенная вещь* – механическая, «нетворческая» работа типа хоть мытья посуды: она оставляет человека свободным, она не затрагивает и не претендует затрагивать глубинных пластов личности – на что претендует всякая без исключения работа «творческая» (ну да, на слово «творчество» и его производные применительно к себе у меня, к счастию, стойкая аллергия), смысловая, даже если это в ней вроде бы никак не сказывается. Поэтому, как ничуть не странно, внутри механической работы прекрасно думается и ясно чувствуется (Марина Ивановна Ц. вспоминается: когда-де обваливаю рыбу в муке, думать могу, а чувствовать нет – рыба мешает. – Моей непоэтической натуре как раз помогает – «весь килограмм и каждая рыба в отдельности»), а «творческая» – о, она взрывает дно, взбаламучивает внутренние воды, насыщает их илом и песком и водными хаотически кишащими обитателями.


(* Вещь, да. [profile] paslen, прости, не знаю, как перевести люблю я очень это слово, недаром оно мне на язык наворачивается с таким постоянством: оно хорошо именно своей – никакой тавтологии - вещностью, фактурой, шипящей влажностью и тяжестью, оттягивающей книзу взявшую его руку – это как раз из тех слов, которые можно взять в руку, тактильных - и которые [округло, ненасильственно] фокусируют на осмысляемом предмете не умственную только, но общечувственную оптику; оно заземляет и уплотняет мысль и воображение, даёт им плодотворную замедленность. [Например, слово «предмет» - техничнее, - и явно неживое. А это – живое, дышащее.] Поэтому, да, с его помощью хочется говорить именно об отвлечённых и «невещественных» материях – улавливая их, укрощая. Собственно, венгерское словцо dolog с тем же значением люблю за то же – за конкретную фокусирующую округлость, за латунный блеск и уж конечно за то, что двуязыко думающей голове тут верно отзывается русское «долгий». Вещь долга, да – она продолжается внутрь себя. «Большая вещь – сама себе приют».)
yettergjart: (sunny reading)
Думаю вот, что надо бы выделять какое-то время (ну хоть по дню в неделю) на исключительное (сказала бы даже: обязательное) чтение необязательного. Вот этого компонента осмысленной необязательности очень не хватает (в основном весь пар уходит в свисток обязательного). – Все работы по возделыванию себя и мира делятся, как известно, на углубляющие и расширяющие. Чтение необязательного, понятно, относится ко второму (с хорошим пониманием того, что во всяком расширении таки есть что-то безответственное, - запрограммированная, так сказать, безответственность: всегда слишком высока – уверенно стремится к ста процентам – вероятность, что далеко не всё из того, что ты включишь в расширяющуюся сферу своего внимания, ты сможешь как следует воспринять и освоить; что вообще если что и освоишь, то лишь [пренебрежимо]малую часть. Кто бы спорил, что углубление куда достойней, - а расширение лучше бы тихо и смиренно поставляло ему материал для переработки. НО.)

Собственно, потребность в чтении в собственном варианте чувствую очень родственной потребности в, например, еде или ходьбе – то есть, вещам, скорее предшествующим смыслу, дающим для него материал, чем составляющими его как таковой. Люблю этот процесс по резонам энергетическим, эмоциональным, чувственным, едва ли не физиологическим – как способ контакта с миром, взаимопроникновения с ним. А никак (увы?) не по смысловым или интеллектуальным, что глубоко вторично, если есть вообще: есть не всегда, - то есть, можно пьянеть от текста, не вполне или очень мало понимая, о чём там речь, «что хотел сказать автор» - с Лаптевым (беря наугад) часто так, да, собственно, и с самим Мандельштамом, - стихотворение, вообще кусок текста глотается, как кусок жизни, кусок огня, и жжёт изнутри.
yettergjart: (зрит)
Подумалось на ходу: мир – конструктор, из элементов которого человек собирает самого себя.

… и вся моя идиотская хроническая разбросанность, причинившая – и по сию минуту неизбывно причиняющая - мне столько бед и вины, - от (не менее идиотского, но коренного и сильного, противоположного всякому смирению) желания впихнуть в себя весь мир, пожирать его кусками, овладевать им, делать частью себя, увеличиваться, беспредельно раздуваясь, за его счёт, - хронический вопиющий протест против человеческой ограниченности, конечности и смертности. Оно и понятно, что так и лопнуть недолго. Но интригует и «заводит» именно эта постоянно присутствующая возможность «лопнуть», сорваться, сорвать все затеянные обязанности, всё погубить.

Наверно, человек стареет (и) тогда, когда вот это стремление овладевать всем миром оставляет его – или, по крайней мере, делается слабее. (Ну, тогда я, наверно, ещё НЕ.)
yettergjart: (копает)
И ведь вот что интересно: как только сделаешь очередное неотменимое срочное, делая которое, только и думаешь, как бы уже [послать всё это к чёртовой матери и] завалиться спать, - так вот, как только это сделаешь. моментально вся усталость куда-то девается, и хочется радостно и щедро тратить время на фигню трудиться, трудиться, трудиться… (Это свобода окрыляет, да, она такая! :-Ь)

Но уж нетушки, фигушки. Пойду спать.
yettergjart: (копает)
...и любая работа въедается в кончики наших пальцев, они начинают пахнуть ею. Любая – формирует весь телесный состав, не говоря о душевных движениях. Ни от одной не уйдёшь – ни из одной не выйдешь – прежним. На каждом шагу застаёшь себя за следами прежних работ (именно их прежде всякого прочего опыта – потому, что работа – из числа опытов наиболее интенсивно и подробно пережитых. И она формирует человека длительнее и подробнее, чем, кажется, даже сама любовь – которой культурное сознание склонно приписывать одно из наиболее сильных формирующих воздействий. - Любовь формирует, кажется, крупными мазками и – приступами, а работа, терпеливо и повседневно, выделывает нас на уровне мельчайших душевных волокон.)

(Может быть, основная черта человека после определённого возраста – гиперсформированность, критическая масса накопленного опыта – понятого не как груз, который можно вынуть, но как собственная его форма, которую «вынешь» только вместе с самим собой.)
yettergjart: (зрит)
В Музее Красной Пресни идёт книжная ярмарка. Страшно хочется. Но не могу себя туда отпустить, не доделав хотя бы одной большой работы из ближайших нескольких, в которых очень увязла. (Вчера и позавчера сделала две; но несделанного куда больше, и всё довольно насущное – ну или я его таким чувствую, ибо мирозданию, разумеется, всё равно, оно обойдётся.) Говорю себе, что бессовестно было бы брать на себя обязательства перед ещё какими-то книгами (покупка книги – это ведь обязательство перед ней!), когда столько невыполненных, невыполняемых обязательств перед таким количеством субъектов. (Нет, не доделала, очень отвлекалась во все стороны, - да, с удовольствием, да, надо было, но факт есть факт: отвлекалась и не доделала, - ну и не пойду.)

И думала в ответ этому о том, что вот раньше, в первой половине жизни, особенно в такие ясные, распахнутые и полные света выходные дни, какой был сегодня, я мучилась тем, что не хожу по свету (если вдруг не ходила) и не набираю опыта, впечатлений и вообще жизни себе в запас и на вырост, - и значит, сама виновата, обрекаю себя на узость, скудость, косность, забитость в дальние углы существования, далёкие от всего хоть сколько-нибудь центрального. – Теперь, во второй половине жизни, чувствую себя нервно- и мучительно-виноватой, когда куда-то хожу – значит, транжирю время (которого-де уже и так мало), не использую, не перерабатываю – и тем самым гублю – уже набранный материал (и уже взятые на себя обязанности) – а вместе с ними и собственную, конечно же, жизнь (и не выполняю, таким образом, своих обязательств перед ней).

В сущности, в обоих случаях речь шла и идёт о некоторой коренной ответственности (неизменно невыполняемой) за собственное существование и за доставшийся мне в культивирование участок мира.

(На самом же деле всё это, конечно, история о том, что человеку – по крайней мере, «некоторому» - непременно нужен некий базовый невроз, чтобы существование было напряжённым, травматичным и подлинным. Не один, так другой – то есть, неважно, как именно он тематизирован, важно, чтобы был.)
yettergjart: (копает)
Всё-таки как хорошо [таки есть в жизни что-то гармоничное!], когда каникулы представляют собой просто иную форму отношений с работой (более спокойную, менее экстатическую, я бы сказала). То, что завтра (уже сегодня) первый после них (формально) рабочий день – оказывается не то что не травматичным, но даже не новым, не первым и вообще не событием! Он всего лишь - ещё один!

Кстати, 8-го января исполнилось аж целых, в голове не укладывается, 26 лет моего самого первого в жизни рабочего дня. Очень помню этот день как перелом жизни и чувствую с этим временем живую, близкую и постоянную связь; до сих пор помню, фактически чувствую то внутреннее движение рождения и раскрытия (одновременно – травматичного и сложно-радостного; так бывает), которым оно сопровождалось. Я вообще очень многое отсчитываю от 1987 года; то, что было до этого, чувствуется мне скорее предысторией (мифообразующим Временем Сновидений, конечно, - о, превесьма насыщенным, но именно мифообразующим и сновидческим). В 87-м случилось вступление в персональное историческое время.

Притом очень хорошо, на уровне подробных внутренних движений, помню и то, как в том же 87-м году – летом которого мне исполнилось 22 – я чувствовала себя чрезвычайно много прожившим человеком, - мне чувствовалось, что позади меня - до громоздкости огромная жизнь, что она меня старит, обветривает и делает грубо-громоздкой несоразмерно многим ровесникам. И это тоже было правдой (то, что мы чувствуем, - как было сказано в некогда приклеившейся ко мне цитате не помню из кого, - всегда реально. И всегда в своём роде обоснованно, я бы сказала).

Вот честное слово, благодарна за всё, даже за поражения. Ну – почти за всё.

бедное дитя: 08.01.87. )
yettergjart: очень внутренняя сущность (выглядывает)
Но, кстати, работа – ведь тоже общение (особенно когда она состоит в писании текстов, но, думаю, не только такая): участие в мире, вступление в диалог с ним. Это мне просто лицом к лицу с людьми трудно, а лицом к лицу с миром (с иными аспектами мира) – нет.
yettergjart: (копает)
Всё, начинаем работать – выводить себя из потенциального состояния в актуальное, из предбытия в самое бытие, из сумрака - на солнышко

(работать – то есть писать; чтение, в силу пассивности этого занятия, назвать в полной мере работой всё-таки трудно, даже когда читаешь тексты, с работой прямо связанные).
yettergjart: (копает)
Вот совсем не хочется, чтобы перед новым годом не оставалось незаконченных дел (тем более, что это, к счастию, невозможно, хм, хм). Пусть будут, пусть связывают с новонаступающим временем – чтобы в этом новом и необжитом времени не было так чуждо и неуютно, как почему-то всякий раз воображается, что оно там будет. Чтобы не было так уязвимо переходить через (ну и пусть воображаемый!) временной разрыв. Можно отваживаться, шагать в пустоту: там, на другом берегу разрыва, незаконченные дела нас подхватят.

Вообще я думаю, что смысл организованности – в существенно большей степени психологический, чем практический (человека как-то успокаивает мысль, она же и чувство, что с ним всё «в порядке» и он всё делает «правильно», что он не разбазаривает попусту драгоценное вещество бытия, а заботливо укладывает его в заготовленные, сберегающие, обозримые лунки, - и это всё оказывается в конечном счёте куда важнее, чем достижение таких-то и таких-то целей, которые, может быть, весьма даже надуманы).

Конечно, проблема организованности состоит в глубоком родстве с отношениями жизни и смерти: в настойчивом требовании (сберегающей-де жизнь) организованности есть что-то от страха смерти – по-моему, просто один из его обликов.
yettergjart: из сообщества <lj comm="iconcreators"> (краски)
или, Как это называет [personal profile] pertaesus, - отлынивая

Поскольку ЖЖ рухнул (избавив тем самым от соблазнов отвлекаться на ленту), а работать душевных сил уже никаких не было – вернее, искать не хотелось, - извела несколько сладких ночных часов на загрузку итальянских, пока только римских фотографий на Фэйсбук (их ещё грузить и грузить, и это даже при отборе). Занятие безусловно стоит изведённого на него времени – в некоторых отношениях это не хуже чтения и служит качественным эмоциональным дополнение к нему. Оно попросту плодотворно (ну, разве что не в рабочем отношении. Хотя как знать – нельзя исключать, что и в работе однажды для чего-нибудь пригодится) – при пересмотре и отборе наснятого совершенно отчётливо происходит шлифовка опыта, его оттачивание, кристаллизация, прояснение. Его не просто проживаешь ещё раз, но проживаешь иначе. Вполне возможно, он таким образом проживается как более цельный, проращивается внутренними связями, и в нём отчётливее проявляется, уточняется, усиливается (иной раз, может быть, - вообще появляется впервые) эстетическая компонента (кстати, по моему чувству, она имеет отношение к целому и цельности).
yettergjart: очень внутренняя сущность (выглядывает)
Решила сегодня никуда не ходить (хотя соблазны, и жгучие, были) и заняться раздачей долгов в виде написания давно ждущих быть написанными текстов, а то совестно уже самой себе в глаза в зеркале смотреть. Конечно, без некоторой доли внутреннего беспокойства по поводу этого воздержания от мира не обходится.

Никуда-не-хождение – да, эскапизм. Голову под крыло.

С другой стороны, уединение и пассивность обладают в буквальном смысле целительным действием: сращивают в целое – те кусочки, довольно, надо сказать, мелкие (и с ранящими острыми краями), на которые нас неустанно дробят социальность и публичность. Что до меня-интроверта, с меня они (публичность с социальностью) попросту сдирают кожу – и оставляют зябнущими, обожжёнными ветром нервами наружу. За сорок семь прожитых на земле лет это, конечно, стало немного переносимее, но совсем не прошло.

Сидение дома – полноценный опыт безграничности. Идучи куда-то и общаясь там с другими, постоянно натыкаешься на собственные, всем этим проводимые, неминуемо узкие и теснящие границы. Сидящий дома спокойно (и меееедленно) уходит вглубь и разрастается там во все стороны. Это – разновидность молчания, - впускание в себя тишины, нерасчленённости мирового целого (случайными) перегородками – опыт цельности не только себя в разных своих частях, но себя и мира; ситуация надситуативности.
yettergjart: (Default)
Жизнь (моя) легко (и практически без остатка) делится на два состояния: «доиться» и «пастись». Изготавливать любые тексты = доиться. Загружать в себя любой смысловой, предсмысловой и досмысловой материал = пастись. Не будешь доиться – лопнешь, не будешь пастись – ничего не выдоишь. (Отдельный вопрос, что тексты, независимо от их качества и степени их нужности кому бы то ни было, - единственно возможный для меня вид дойки. Всё остальное, включая всякую личностную самоотдачу в человеческих, например, отношениях, проходит по разряду «пастись».)
yettergjart: (копает)
Как сладко делать необязательное: даже устаёшь ощутимо меньше, совершенно независимо от степени сложности этого необязательного и поздности часа суток. (Потому что – меньше напряжение. - А всё чувство свободы спасительное, всё оно.) Делая необязательное, можно хоть всю ночь до утра просидеть, совершенно не устав, а с обязательным измучаешься и рухнешь.

Очень возможно, для того, чтобы любая работа делалась легко и с большими объёмами воздуха внутри, надо понять её – всю, как таковую, как жанр существования, так сказать – как необязательную, - что, если здраво рассудить, ничуть не противоречит истине.
yettergjart: (копает)
Меня примиряет с моей невротической текстовой многоплодностью (а в невротичности её не сомневаюсь) мысль о том, что всяческое писание (сопоставимое вполне, например, с хождениями по городу или по берегу реки) - это интенсивный контакт с мирозданием / Бытием, форма соучастия в нём и, как таковое - форма благодарности ему (о чём я когда-то давным-давно думала: участие в мире - это-де форма благодарности ему). Это - растворение (себя, мучительной) в нём; уменьшение степени жгучей концентрированности этой сАмой самОй себя, созданной, кажется, именно для того, чтобы быть растворяемой. Жизнь ведь тоже только миг, только растворенье, как раз навсегда сказал Б.Л.П. - и, может быть, в момент растворения как раз острее всего и чувствуется: полнее всего и ЕСТЬ.

И не спрашивайте меня, «зачем нужно» оправдание чему бы то ни было делаемому (раз оно есть – разве уже не оправдано и не обосновано, вообще-то?), - не спрашивайте, отвечу и так. Нужно оно для душевного равновесия оправдывающего. Человек (особенно, если он, по неловкому случаю, - я) чувствует себя разверстой раной в бытии, - и ему нужно производить с собой терапевтические действия. Оправдание – одно из таких действий; да и сама работа – из них.

ps Я бы даже сказала так: потребность в нём не связана, или связана не всегда и не на всех этапах жизни, с потребностью в повышении своей ценности и значимости (пусть бы и в собственных только глазах). Это заботы ощутимо перестают быть актуальным по мере того, как проходит молодость. А задачи оправдания остаются и после того, как понимаешь, что нет и не будет у тебя ни ценности, ни значимости, и даже - что они не важны (вот я сейчас как раз понимаю примерно что-то такое). Вдруг эти проблемы сползают, как старый драный чулок, как изношенная [прыщавая юношеская :-)] шкура. Но остаётся потребность в собственном месте в мире, в понимании того, какими нитками оно связано со всем остальным. Это - (тоже) оправдание.

July 2017

S M T W T F S
      1
2 345 6 78
9 10 11 12 13 1415
161718 19 20 21 22
23242526272829
3031     

Syndicate

RSS Atom

Most Popular Tags

Page Summary

Style Credit

Expand Cut Tags

No cut tags
Page generated Jul. 23rd, 2017 04:42 pm
Powered by Dreamwidth Studios