yettergjart: (Default)
…не «на жизнь» я себе зарабатываю работой этой бесконечной, вязкой, - но жизнь как таковую. Всё мне кажется, что если я не приложу некоторую определённую (точнее – НЕопределённую, но обязательно очень большую) совокупность усилий, на жизнь я не буду иметь права.

Она меня из себя вытолкнет. Не примет.
yettergjart: (заморозки)
За окном чудесная, сладкая ранняя осень, неотмыслимая от самоценного, долгого шатания по улицам, от загребания пространства большими охапками. А я тут сижу – у краешка необозримой груды гибельно не(до)выполненных обязанностей. Тёмных, заскорузлых, слежавшихся. (Обязанность ведь хороша, жива и горяча, когда её сразу выполняешь – хватаешь на лету, обжигающую, яркую; потом в ней уже начинают происходить структурные изменения, и все не к лучшему. Если обязанность сразу не выполнять, в ней разрушается и гибнет вещество жизни.)

И это вместо того, чтобы собирать в себя осенний свет и растворяться в осеннем свете – без остатка.

SAM_7182.JPG
yettergjart: (toll)
Текст вырастает в человеке, наполняясь светом и воздухом, как огромный шар. Поднимается вверх – и улетает.

Пока у человека есть текст, он жив.

Поэтому вслед за улетевшим текстом так насущно сразу же начать выращивать другой. Межтекстие безвоздушно. Ничего оно, конечно, не безвоздушно, просто у некоторых не развились - или плохо развились - лёгкие, чтобы там дышать.
yettergjart: (Default)
…et nolentem trahunt.


Текст зажигает своего смиренного исполнителя, переводит его, тёмного и косного, из почти-статического состояния в динамическое. Не ведёт, а тащит его, слепого, упрямого, диктует ему, учит его самому себе, - чтобы, к изумлению исполнителя вдруг закончившись, оставить его с памятью тщательно прожитой формы (в нас – вмятины и вдавлины от всех когда-либо написанных текстов, и все они взаимонакладываются, взаимодействуют). – Единственное, что зарабатывает, вырабатывает, нарабатывает человек всем этим многочисленным мелкоделием, - это свою собственную форму. Она рассыплется в прах чуть позже, чуть медленнее, чем всё остальное.
yettergjart: (копает)
...написать текст - расплатиться с миром (за факт своего существования, например; да мало ли за что. Вину свою очередную какую-нибудь компенсировать - а то и общую свою виноватость в целом) той монетой, какой можешь. - Да, мелкая монета, медная, мусорная, замусоленная ("на паперти стояла"). Но это же лучше, чем не платить совсем.
yettergjart: (Default)
Мнится, дело пойдёт – по крайней мере, имеет очень большой шанс пойти тогда, когда возникает чувственное согласие с предметами, которые с ним связаны, когда есть чувственная симпатия к ним. Предметы, мнится, сами за собою во многом потащат те душевные и умственные процессы, которые нужны для выполнения соответствующего дела, сами направят их в нужные русла, - и правда в этом отчасти есть, потому что предметы настраивают человека – как целое, как умственно-чувственное единство – на то, к чему они имеют отношение.
yettergjart: (копает)
И подумала я о том, что по-настоящему могу жить только в режиме самосжигания. О, это не отменяет и, увы, не упраздняет ни лени, ни медленности, ни необязательности, ни того самого, что называется красиво клацающим латинским словом прокрастинация. Просто стоит мне поддаться всем этим собственным природным свойствам, как я немедленно получаю зашкаливающую тревогу и мучительное падение самооценки. Самосжигание, надрыв, гиперэксплуатация самой себя и сладостное истребление собственного ресурса, при всей их как будто бы тоже мучительности, оказываются при этом просто счастливо спасительными: они избавляют и от тревоги, и от почти безнадёжно низкой самооценки, пока длятся. Парадоксальным образом, эта максимальная, казалось бы, несвобода даёт надёжную иллюзию свободы, в которой можно дышать.
yettergjart: (копает)
Обучаться делу любой степени новизны означает (чуть ли не прежде всего) нахватываться новых интуиций. Не пониманий даже «головой», а чувств – спиной, кончиками волосков на коже – что, когда, в каком порядке и в каком объёме следует делать. – Человек умеет что бы то ни было, когда у него относительно этого есть вот такая совокупность интуиций, - скорее всего, не вполне, а то и вовсе не поддающихся рациональному моделированию.
yettergjart: (Default)
Пока я сидела безвылазно тринадцать с лишним, а считая от первой публикации – все двадцать лет в «Знание-Силе» (самый долгий мой рабочий опыт, вообще – самый долгий опыт социального постоянства, превзошедший даже бесконечный опыт обучения в советской средней школе), - пусть даже работая при этом на все мыслимые стороны и продолжая это делать по сию минуту, я наращивала себе опыт интенсивности, постоянства некоторых несущих внутренних структур. Теперь настала (очередная – но давно не бывавшая) пора опыта экстенсивного, с резким расширением границ, с изменением структуры навыков. Мудрено ли, что я чувствую себя такой беспомощной.

В сущности, это совершенно нормально.
yettergjart: (Default)
Вот ведь как развиваются отношения с текстами, которые приходится писать? Схема совершенно жёсткая и воспроизводящаяся с исключительной верностью. - Вначале думаешь: я этого никогда, ни за что не напишу. У меня в голове нет об этом ни одной мысли, во всём существе моём – ни одной располагающей к этому способности. – Продолжаешь тем, что чувствуешь выделенное тебе на текст количество знаков всё более недостаточным: недостижимое и мучительно-избыточное сперва, оно затем начинает тебя всё более и более теснить, начинаешь возмущаться, почему нельзя написать больше (как только это чувство появилось, можно быть уверенной: дело пошло). -Заканчиваешь же тем, что выдираешь себя из текста с сожалением, покидаешь его, как обжитый дом, который бы ещё строить и строить.

Не так же ли, вот скажите, не так же ли обстоят дела с любыми новообживаемыми ситуациями вообще?

Мир – текст, истинно вам говорю.
yettergjart: (Default)
Ну да, ещё одна молодость. Неожиданно, признаться. – Начало нового дела – всегда молодость (беспомощность и необходимость обрастания навыками, а пока не обрастёшь – ты без них как без кожи, и кости мягкие – стоишь нетвёрдо. На самых первых порах – просто младенчество). – К великому счастью, молодость не первая, уже есть запасы твёрдости, наработанные на других материалах, - и твёрдости, и осторожности, и умения защищаться (в том числе – от собственной глупости, наивности и возможных поражений), и сильно меньше одного из самых сумасшедших и опасных компонентов молодости - эйфории, но она и из самых необходимых её компонентов, без эйфории какая же молодость.

Чем больше молодостей у человека, особенно – по полной программе прожитых, тем, наверно, он экзистенциально крупнее, а? (Ах, как я люблю экзистенциальную крупность, мало что так люблю, как её.) Человек измеряется количеством начал, а?

(Причём то, что всякое начало хорошо бы доводить до спелой сердцевины и зрелого конца, а то безответственно как-то, при этом вопрос очень отдельный. – Да, разумеется, но сейчас дело не в этом.)

И ещё я всегда страшно ценила людей, до замирания в трепете перед ними, отваживающихся резко и крупно менять свою жизнь, особенно в так называемых поздних возрастах, когда уже вроде бы всё затвердело. Вот чуть ли не за один только этот жест ценила всегда, практически независимо от результатов этих перемен, которые, понятно, могут быть очень всякого качества. Мне этот жест казался (да и кажется) даже этически значимым: как особенно радикальный акт ответственности за свою жизнь. (Тема ответственности – одна из тех, перед которой, вокруг которой я, довольно бесплодно, но и довольно навязчиво, топчусь всю жизнь.) (Перед кем ответственности? – Перед чем-то вроде Мирового Всего, не знаю. Адресат этой отвественности настолько не был никогда важен, что никогда всерьёз и не прояснялся.)

И вот и я туда же. (Это, конечно, не самая крупная по масштабу из перемен; пуще всего я ценила с довольно раннего сознательного возраста – почему-то - людей, переселяющихся в чужую культуру. Думаю и даже надеюсь, что меня минует чаша сия, но нынче мы, к счастию, не об этом.)

А я-то уже совсем было собралась врастать в старость.

Я, конечно, всё равно в неё буду врастать, никуда не денусь, - но параллельно с ещё одной молодостью.

Старость молодости не отменяет – но и сама не отменяется ею, вот ведь что.

Дикий шиповник и белый, белее любого )
yettergjart: (копает)
Помнится, кто-то пожелал себе на недавний день рождения побольше работы, для пущей интенсивности жизни. – Да пожалуйста, дорогая! – сказало Мироздание. – Только попробуй, - пригрозило Оно, - вякнуть впредь, что мечты не сбываются.

И с нынешнего дня ваш покорный библиофаг, не оставляя «Знание – Силы», будет исполнять обязанности редактора отдела публицистики и библиофагии ой, то есть библиографии в журнале «Знамя». Et incipit vita nova.

SAM_6839.JPG
yettergjart: (Default)
Просмотревши знание-сильские гранки, решила остудить мозги свои бродящим по фейсбуку флешмобом про 10 умений, потому что сокрушающе завидую всем, у кого этих умений набирается в количестве как минимум 10-ти, будучи уверена, что я у себя столько ни за что не наберу. Но если постараться и повспоминать, а? (Но запишу сюда, чтобы сама не забыла, что вообще умею-то, - здесь удобнее искать.) - Итак, я точно умею:

(1) Быстро читать тексты (почти) любой сложности (при условии, что я понимаю в предмете);

(2) Быстро писать тексты почти любого объёма, предпочтительно в жанрах рецензий на книжки (предпочтительно нон-фикшн), репортажей об интеллектуальных событиях и эссе о чём-нибудь философическом; вообще - импровизировать письменно;

(3) Делать интервью с интеллектуалами;

(4) Редактировать тексты, приводя их из дикохаотического вида в изящно-космизированный;

(5) Переводить с венгерского и на венгерский письменно и устно;

(6) Чувствовать человека по почерку и формулировать то, что вычувствовано;

(7) Быстро принимать решения и (иногда даже, но нужно подходящее состояние) генерировать идеи и быстро перестраивать свои действия в соответствии с принятым;

(8) Слушать собеседников, не забивая их собой, интересоваться людьми, вчувствоваться в чужие состояния и учитывать их, понимать то, что мне не свойственно, прощать (то, что я этому научилась, - думаю, самое. нет, САМОЕ большое моё достижение за 52 года жизни. Это один пункт, потому что один комплекс умений, сливающихся почти в одно);

(9) варить кофе;

(10) печь блины.

Ура! Набралось!! :-P
yettergjart: (toll)
А у кого из текста, мнившегося совершенно невозможным и абсолютно ненаписуемым, есть уже 4 с половиной тыщи знаков, тот ухххх-ху-ху-ху-ху!!

И, в общем-то, это история про то, что всякий текст, даже самый подённый, пишет себя сам, а нас использует в качестве орудия, и надо только приноровиться и как можно удобнее лечь ему в руку (собственно, это самое трудное, то есть попросту решающее: поймать нужное, правильное своё положение в руке текста). А дальше он уже сделает всё сам.

танцует.jpg
yettergjart: (toll)
Я хорошо понимаю, что это по меньшей мере невроз, если ещё и не что-нибудь похлеще. Но есть – и упорно воспроизводится, вопреки всем очевидностям – стойкое, сильное чувство, что писание текстов (независимо от степени их черновиковости и незначительности) буквально, дословно спасает от смерти. Не от той, конечно, которая с большой буквы и от которой никто не уйдёт, хотя по сию минуту странно, а почему же нет-то? - но от смерти заживо. Оно делает человека живым.
yettergjart: (копает)
Если вдруг, паче чаяния, вам хочется спать и лень работать, устройте же так, чтобы завтра утром непременно надо было рано вставать и ни за что, ни за что нельзя было опаздывать. – Сию же минуту всё существо ваше встрепенётся, голова прояснится, тело исполнится бодростию, что же до населяющего оное духа, он возымеет столько замечательных идей для немедленного воплощения, что содержательное бессонье радостно гарантировано вам до самого утра.
yettergjart: (Default)
(Предденьрожденская неделя традиционно бывает, хочешь не хочешь, но скорее всё-таки хочешь, вся заполнена рефлексией по поводу наступающего нового возраста и качества прожитой доселе жизни. Эдакий персональный адвент: выстраивание своего внутреннего устройства, совокупности своих внутренних событий в свете приходящего нового возраста.)

А на наступающий день рождения желаю я себе прежде всего всё-таки много-много осмысленной, плотно организованной продуктивной работы – как вида интенсивности жизни, конечно (причём персонально мне осмысленность даже важнее, потому что плоды продуктивности достаются другим и уходят, и деньги за них, если вдруг чудом оказываются получены – истрачиваются, а осмысленность как собственная структура человека остаётся в нём. – Кажется сейчас, что сильнее всего, жарче всего я благодарна (сложно даже сказать, какому Адресату. Ну пусть Мирозданию) за то в своей жизни, что давало наибольшую осмысленность (включая предсмысловые её истоки, разумеется). Вот мне бы работы побольше – как человекообразующей практики. Тем более, что усилия человекообразования и их результаты в своём случае я нахожу очень недостаточными. А у меня, может быть, ещё добрая половина жизни впереди, - как знать! Как же не человекообразовываться?
yettergjart: (toll)
Озверев от расшифровки интервью, занялась работой хоть и не менее механической, но зато чуть более своей – собиранием некоторой собственной книжечки из наработанного материала. Как ни странно, а может быть, и совсем не странно, занятие очень терапевтичное и имеющее прямое отношение к преодолению хаоса.

И думаю я, набравши чуть более четверти её, - что я всё-таки не совсем неудачник: хотя бы уже потому, что среди всего этого набормотанного словесного вещества мне удалось, по моему чувству, выговорить некоторые вещи, принципиальные лично для меня. Писание о чужих книжках ведь не самая плохая форма рефлексии (а что это именно её форма – и не сомневаюсь). И это важно и хорошо независимо от того, значит ли набормотанное что бы то ни было в мировом масштабе, хотя бы уже потому, что человек (ну, по крайней мере, если он – я) живёт не в мировом масштабе, а с собственными, соразмерными ему, смыслами.

Картинка, в точности, хотя и неявно, отражающая суть дела - о тождественности кошачьих и Мировой Гармонии: кисонька и спираль Фибоначчи. Именно ниже представленным животным я себя и ощущаю.

спираль Фибоначчи.jpg
yettergjart: (копает)
Видимо, человека естественным образом тянет, клонит к небытию, раз для того, чтобы быть, приходится постоянно прикладывать усилия – преодолевать в себе инерцию небытия (вместе с собственным сопротивлением), расталкивать, будить себя от сна полубытия. Работа, как известно, именно это: обречённая попытка быть, заранее проигранный бой с собственным исчезновением.
yettergjart: (Default)
…всё-таки человек (ну, особенно, если он – я) чувствует себя счастливо избавленным от чувства виноватости и неудачничества только тогда, исключительно тогда, когда он изготавливает очередной никому не нужный выматывающий текст к очередному никому не нужному дэдлайну. Прямо соматически-ощутимо: напряжение уходит, его сменяет лёгкость и летучесть.

…и ничто так сильно не привязывает к чему бы то ни было, к земле вообще, к обитателям её, как чувство вины и неотработанного долга. Они насыщают чернозёмной горькой тяжестью. Не будь их – оторваться бы да улететь. Не оставляя в небе следа.
yettergjart: (летим!!!)
…ну и ещё. Когда текст – по причинам, ведомым лишь ему самому – сопротивляется своему написанию, полезно бывает от него как следует отвлечься на что бы то ни было, не связанное с ним совсем уж радикально. Чем радикальнее несвязанность, тем сильнее эффект: текст, истомившись в заброшенности, истосковавшись по вниманию к себе, - едва ты снова его коснёшься, понесётся вскачь, как сумасшедший, перерастая рамки, наслаждаясь самоценностью собственного бытия.
yettergjart: (копает)
Журналистская работа, по крайней мере, в моём случае – когда пишешь о литературе, о науке и о людях, которые этим занимаются, - чрезвычайно (может быть, даже избыточно) смиряющее занятие: постоянно имеешь дело с тем – и с теми, что и кто бесконечно тебя превосходит.
yettergjart: (toll)
Оказывается, ещё одного плода трудофф из недавних не записала, - я уже совсем запутываюсь в их учитывании (и это, по моему разумению, - верное свидетельство того, что такая гиперпродуктивность если и не злокачественна прямо, то уже, во всяком случае, деструктивна и бессмысленна - противусмысленна, что-ли.) Но этот текст для меня важен, во всяком случае.

Между совестью и отечеством (О книге: Леонидас Донскис, Томас Венцлова. Поиски оптимизма в пессимистические времена: Предчувствия и пророчества Восточной Европы / Пер. с лит. Г.Ефремова. — СПб.: Издательство Ивана Лимбаха, 2016.) // Дружба народов. - № 5. – 2017. = http://magazines.russ.ru/druzhba/2017/5/mezhdu-sovestyu-i-otechestvom.html

Донскис+Венцлова_Поиски.jpg
yettergjart: (toll)
Ещё из трудного при (хорошо идущем!) письме (есть и у него свои трудности, хотя – или именно благодаря тому, что – оно ведёт само, а непокорного тащит: иной раз его воле стоит и посопротивляться): не писать становящийся текст одновременно в нескольких местах сразу, перебрасываясь от одного места к другому в хаотическом, как правило, режиме. Тексту – и чем более он жизнеспособен, витален, тем более - свойственно расти одновременно из нескольких, иной раз из многих точек, все они зудят, соперничают друг с другом, каждая требует внимательного расчёсывания. Главное – выдержать последовательность, дорастить в этой последовательности ветвь или совокупность их, идущую из каждой точки, не потерять ни одной из линий, не позволить тексту разорваться, удержать его в цельности.
yettergjart: (копает)
Чем более захватывает меня книга, тем навязчивее и нестерпимее хочется мне изыскать возможности куда-нибудь о ней написать, и лучше всего – большой текст, и ещё того лучше – немедленно (и слаще всего – пренебрегая текущими обязанностями, - что, как всякое потворство своим желаниям, способно быть только разрушительным; всё это неминуемо разрывает ткань организации жизни, пускает её расползаться по всем волокнам). Простое чтение книги глазами чувствуется недостаточным, хочется прочитать вдвойне - усилить чтение руками-по-клавиатуре, толкованием, забалтыванием (это как будто к простому и ясному вкусу добавить какого-нибудь глютамата натрия, чтобы вырви-глаз). Тут даже и гонорар не важен, да фиг с ним, с гонораром, тем более, что его и так либо нет, либо он исчезающе мал и несопоставим с объёмами прожитой в связи с текстом жизни. Тут куда важнее, конечно, примазаться к книге, насосаться её смысла, засветиться в её свете: вот, мол, не только такая замечательная книжечка существует, но и я, я, я, Пётр Иваныч Добчинский, который её прочитал и заметил!

Чем это назвать, кроме нехватки внутренней тишины и смирения? кроме паразитирования на чужих текстах? Уж и не знаю.
yettergjart: (копает)
Ничего не откладывающий на потом (если такие фантастические фигуры вообще существуют) лишает себя будущего. Внутренних перспектив. Впихивающий всё мыслимое в здесь-и-сейчас проживаемый момент – этот момент, его бытийные силы истощает.

Откладывающий – создаёт запасы: времени и смысла. У прокрастинатора будущим (сладким, медленным), как у хомяка, набиты все щёки.

щёки.jpg
yettergjart: (копает)
И ещё: точно так же потерю равновесий и пустоту чувствуешь, если делаешь слишком лёгкое (то, что кажется слишком лёгким). Для полновесности ощущения жизни, мнится, должно быть трудно, материал должен оказывать сопротивление. В работе, а следовательно, и в жизни, мнится, есть что-то не вполне настоящее, чуть ли не какая-то подмена, если, сделав её, ты не валишься без сил, не способная уже более ни к чему.

Нет, это не трудолюбие (хотя трудозависимость – да): это потребность в полноценности, полновесности, подлинности жизни.
yettergjart: (Default)
Дожила (терпеливо дорастила себя) до того, что день, в который не надо сдавать текст прямо завтра и концентрировать ради этого все мыслимые силы в единственной точке, – чувствуется недостаточно плотным, - дряблым, провисающим, ненадёжным: не опереться, не держит, - а участки времени, не заполненные отработкой срочных заданий – пустотами, в которые хлещет сквозняк небытия. В них сам воздух разреженный. (В днях же, когда работаешь к горящему дэдлайну – твёрдый кислород, крепкий озон, яркое, густое, пастозное цветение запахов. «Круто налившийся свист». Жизнь.)

В результате мы имеем два сменяющих друг друга вида тревоги: тревогу не успеть и/или не сделать как следует - и тревогу о том, что ничего срочного делать не надо.
yettergjart: (грустно отражается)
Вовремя написанный небольшой законченный текст – таблетка от бессмыслия. По крайней мере, если не от бессмыслия как такового, то от острых симптомов его переживания - точно.

Что разрушает и выжигает человека – то же самое, глядь, его и гармонизирует, причём два этих действия не отменяют, не смягчают и не уравновешивают друг друга, но прямо друг из друга следуют и, по всей видимости, в конечном счёте являются одним и тем же.

А это картинка ради красоты, поскольку, пока голова моя в содружестве с руками изготавливает тексты, воображение, ничем не стесняемое, жадно бродит по Москве и набирается там полноты жизни – и это одно из тех мест, куда оно заглядывает особенно охотно.

Сергей Волков. Раннее утро на Чистых прудах )
yettergjart: (копает)
Отвыкла отдыхать совсем, и это, конечно, страшно обедняет личность (лишая её больших, самоценных объёмов необязательного – и таким образом. по существу, объёма вообще). Отвлекаться – умею, и это худо-бедно выполняет функцию отсутствующего отдыха (потому что какая-то доза необязательного всё же нужна, иначе внутреннее зрение становится совсем плоским), отдыхать – нет (это совсем разные типы внутренней организации). Без тревоги, вечно родственной ей (почти не отличимой от неё) вины и состояния взведённого курка не чувствую жизни, не понимаю сама себя, не понимаю, что с собой помимо этих состояний делать.
yettergjart: (копает)
Кто проспал круглый стол по Марине Цветаевой, тот явно я, хотя, честное слово, ему решительно стоило бы быть кем-нибудь совсем другим.

Зато одно из самых насыщенных, осмысленных, самых собирающих разрозненное и вообще настоящих форм существования – сидеть целый день за письменным столом и неторопливо писать, не делая больше ничего, ответвляясь в разные, ждущие будущей разработки, ответвления, - настолько, что по насыщенности и подлинности оно вполне может соперничать, например, с пересечением больших пространств от, скажем, Любляны до Турина (из моих ближайших впечатлений самым интенсивным было именно это).

морда на клавиатуре.jpg
yettergjart: (Default)
Не успевая ничего, не смогла пойти в Сахаровский центр на обсуждение книги Кловера о корнях нынешнего русского национализма. Сильно жалею, ибо существенно, но деваться некуда, обещания надо выполнять, и так со всех сторон стыдно, сижу, выполняю. – Думала в связи с этим о том, что есть книги и интеллектуальные факты, в жизни которых важно присутствовать и участвовать, но у этого присутствия и участия мыслимы разные формы. Не получается одна – стоит найти другую. Не присутствуешь во плоти – выговори письменно, но так или иначе отработай.

Грущу я ещё и потому, что мне хотелось бы и чувствуется важным быть в собравшейся там человеческой среде, чего никакое писание букв на бумаге / экране, конечно, не даёт. Это очень похоже на тянущуюся с юности, если не со времён ещё более ранних, устойчивую и мучительную тему моей «недочеловечности», собственно, это та же самая тема и есть, но тут уж, видимо, ничего не поделаешь.

А ещё думаю о том, что всякого рода поэтические и интеллектуальные события, которыми, к счастью, пока ещё изобилует стольца нашего печального отечества, я воспринимаю как продолжение и замещение своего так толком и не состоявшегося, состоявшегося только формально высшего образования – как не то что заполнение в нём дыр, - дыры эти так велики, что не заполнить ни сразу, ни вообще вовек, - но как указание направлений для их возможного, постепенного, терпеливого, но, конечно, обречённого заращивания. (Работу с её дурацким многописанием и многочтением, я, собственно, чувствую и рассматриваю точно так же, - только она у меня заменяет дневную форму образования и заращивает дыру на её месте, а всякие происходящие по вечерам лекции, дискуссии, презентации книг и поэтические вечера замещают образование вечернее. Поэтому манкирование и тем, и другим вызывает жгучее чувство вины, совершенно родственное тому, что связано с неполученным образованием – и чуть ли не тождественное ему.)

Понятно, разумеется, что на 52-м году набирать образование – это примерно так же, как собираться в дорогу, из которой ты уже вернулся. Прямо говоря, оно уже не пригодится – для того, для чего, по всем своим смыслам, предназначено. Разве что способствует (мнимому) душевному успокоению: гештальт закрыть. Но это тоже очень похоже на невротическое расчёсывание: чем больше чешешь, тем оно больше чешется, и раздираешь себя до крови, то есть, на самом деле, - разрушаешься.

Отличительная черта, думаю я, неудачников в том, что они чувствительнее, восприимчивее прочих к разного рода заместительным, компенсирующим формам того, в чём потерпели неудачу. и особенно чувствительны в том случае. если потерпели её по собственной вине.

Неудача – жизнеобразующая вещь, да.
yettergjart: (копает)
А ещё среди сильнейших стимулов работы - страх перед тем, что "больше не получится". Страх перед пространствами, не занятыми работой, перед пустотой, которую вдруг не сможешь победить? - перед жизнью, хотя бы предположительно ускользающей из-под контроля (когда работаешь - всё-таки что-то контролируешь и каждым таким актом работы подтверждаешь в собственных глазах, что да, контролировать собственную жизнь хоть на каких-то участках, вообще - делать её хоть как-то всё-таки можешь.

Да, ленивые доверчивы к себе и к миру, уверены в себе и бесстрашны.
yettergjart: (копает)
Кто сидит, составляет список дэдлайнов на майские выходные, тот точно я.

Кто надеется работать над запланированным вечерами, днём гуляя по прекрасным иным городам, - тот ещё более я, дальше уж прямо некуда.

И думаю я в связи с этим о том, что когда постоянно живёшь в ситуации (знамо дело, искусственно создаваемого) стресса, то рано или поздно начинаешь воспринимать его как нормальный режим существования. Просто обживаешь, как и всякую другую данность. Расставляешь – внутри создаваемых напряжением стен – мебель и развешиваешь картинки по стенам.

А блокнот для записей всего соответствующего носит утешительное, жизнеутверждающее название:

Read more... )
yettergjart: (копает)
Интересно, почему, сколько ни работай, хоть в дым уработайся, хоть не имей выходных, хоть вообще ни на что больше времени не трать - всё в топку выполнения обязанностей, - это упорно кажется (сильно) недостаточным?

Думаю, всё-таки потому, что при всём при этом не создаёшь ничего значительного. И никаким количеством усилий - и даже качеством напряжения - этого не создать.
yettergjart: (пойманный свет)
…ну и вообще, я вам скажу: всё хоть сколько-нибудь достойное внимания пишется в последнюю минуту, случайно (да – желательно одновременно: в последнюю минуту и случайно) и с отчаяния. Всё вообще.

Что написано иначе, то, поверьте, не стоит никакого внимания. Оно мертворождённое.
yettergjart: (toll)
Когда вдруг начинает получаться текст – от которого ты малодушно пробегала дня, наверное, три, то и дело энтузиастически изменяя ему с другими текстами и неубедительно убеждая себя в том, что вот же, всё равно же что-то делаешь, значит, как бы проводишь время не зря (…а обязательное-то стоит…), - так вот, когда он, наконец, вопреки всей этой бесстыдной разбросанности берёт да начинает складываться – это, право, чистое чудо. Не заслуженное, клянусь, ничем, кроме милосердия самого текста – который имеет свои и судьбу, и характер, и волю, и вообще всё, что угодно.

Впрочем, подозреваю и то, что отвлечение от существенного принадлежит к числу необходимых условий работы с ним. Что для успешных отношений с текстом вообще, по определению, стоит не концентрироваться на нём до полного истирания мозгов, как призывает совесть, а, напротив того, как следует от него поотвлекаться. Может быть, даже и вырастить изрядную степень вины перед ним, которая потом вытолкнет в писание этого текста так, что просто деваться будет некуда, но это уже немного другое. Я же сейчас – о вызревании текста, о создании ему этими отвлечениями своего рода латентного, внутриутробного периода, во время которого ты занимаешься любой мыслимой фигнёй вещами, принципиально не имеющими к тексту отношения и без которого он просто не созреет и не напишется.
yettergjart: (копает)
Ночная работа (ну, скажем: ночная занятость текстами, так-то оно корректнее, заплатят ведь далеко не за всё, так что это не хлеб насущный, это - ммммм... совсем другое) в точном родстве с пьянством. Так же приводит в эйфорию. Так же создаёт зависимость. Так же затягивает. (Так же не сомневаешься, что в любую минуту можешь бросить.) так же дистанцирует от мира (а мнится - соединяет с ним и растворяет в нём, ну как же-как же). Так же - с тою же необратимостью - разрушает личность и жизнь.
yettergjart: (копает)
И как я благодарна работе (просто как типу действия) за то, что она создаёт защитную прослойку между миром и мной, - надёжную зону частичного отчуждения, пласт ороговевшей ткани вроде копыт или панциря, которые, с одной стороны, ещё явно часть меня, с другой – уже не так чувствительны, как всё остальное.
yettergjart: (копает)
«Главное» и «обязательное» как предмет внимания и усилий не затем ли и существует (оно же, как известно, уже самой своей главностью и обязательностью побуждает бунтовать, то есть отвлекаться от него), чтобы, отвлекаясь от него, разведывать окрестные и сопредельные ему смысловые пространства? Мы их, может быть, и вовсе не заметили бы, не подвернись они нам как повод поразбрасываться, потранжирить (ограниченные) силы и поупускать (быстротекущее) время. Отвлечение, называемое кракающим и клацающим, скрипящим и трещащим латинизмом прокрастинация - совершенно прекрасно как поисковая (и самонащупывающая – добывающая человеку материал для создания самого себя) деятельность, тем более плодотворная, что никогда не знает заранее, чего она ищет, и не ограничивает себя жёстко заданными рамками. Отвлечение – это импровизация в области ориентирования в мире, у которого определена только одна точка – точка отталкивания (она же – точка опоры, к которой весь процесс, не слишком парадоксальным образом, привязан), то самое обязательное, которым именно в силу его обязательности не хочется сию минуту заниматься и которое (для придания процессу интенсивности) непременно надо завтра сдавать.
yettergjart: (копает)
Когда пишешь текст, добываешь его даже не из хаоса (ладно бы хаос, - это всё-таки осязаемый материал, с ним можно работать), но прямо-таки из его собственной невозможности.

***

И ещё: пишучи о чём бы то ни было, переживаешь – пусть только на время писания, но тем не менее – роман с этим предметом. Это не значит, что он тебе непременно на каждом шагу нравится: романы с предметами, так сказать, журналистского внимания умеют бывать мучительными и вызывающими протест не хуже, чем отношения с иными людьми. Любить иных – тяжёлый крест, м-да, точно так же и здесь. Существенно другое: то, что ты в этот свой предмет начинаешь вчувствоваться. Ты его чувствуешь прямо соматически, как небезразличного тебе человека; на тебе отражаются (пусть воображаемые! неважно! в отношениях с людьми такого тоже много!) все его состояния; тебе мнится, будто ты угадываешь его мысли и прослеживаешь его внутренние движения. – И потом, когда ты из отношений с этим предметом, волею иных рабочих обязанностей, выбираешься, - следы прежнего предмета, протоптанные им в тебе прихотливо-единственные тропки остаются – рискну сказать, навсегда. Всякий интенсивно прожитый предмет внимания придаёт тебе форму.

*Выражение «эрос невозможного» взято у Александра Эткинда, у которого служило названием книги об истории психоанализа в России, вышедшей в 1993-м, и с тех пор уже, оказывается, двадцать лет (о Господи) служит у меня отмычкой к разным замкам.
yettergjart: (копает)
В кои-то веки пишу я текст в режиме не задыхающегося аврала (сдавать всё равно не имеет смысл раньше понедельника – никто его раньше понедельника не прочитает, у нормальных людей выходные), а медленного топчущегося, даже вязкого смакования. В этом что-то есть, в этом много чего есть. Медленно-медленно выщупываешь текст из его недавнего и несомненного бытия, следуя за (тоненькими, готовыми прерваться) нитями внутренних движений, обнаруживая по дороге – по крупицам – разное непредвиденное. = Не решусь утверждать, что какой-то из этих режимов лучше, - просто медленный – (гораздо!) реже, это да, поэтому его преимущества так остро и чувствуются, – но вообще преимущества у каждого свои. «Авральный» хорош тем, что резко, хотя и мучительно, мобилизует накопленные смысловые резервы (и‚ как правило‚ – в больших объёмах‚ как и положено внутреннему взрыву), стремительно повышает тонус душевных мускулов. Медленный – хотя и [до непозволительности] расточителен (сколько бы можно было в «быстром» режиме сделать за то же самое время!), зато позволяет многое (из находимого по пути) рассмотреть – и, главное, позволяет дышать, а не задыхаться.

А ещё, работа, распределяемая (пусть неравномерно – неважно) по дням, а не делаемая авральным рывком за одну-единственную наипоследнейшую ночь – позволяет почувствовать связь между днями.

Работа – это ещё и универсальное чувствилище. Одно из тех щупалец, которые мы смело и с полным правом можем высовывать в мир, чтобы его ощупать.
yettergjart: (toll)
Текст начинает чувствовать себя уверенно, когда достигает объёма примерно в семь тысяч знаков: тогда он начинает расти уже сам, тогда в нём, как в живом организме, заводятся собственные силы, которые принимаются выволакивать пишущего на ту или иную (нужную ему, тексту) смысловую дорогу – и, наоборот, препятствовать и сопротивляться, если он пытается соваться куда-нибудь не туда. Самое главное состоит, таким образом, в том, чтобы дорастить словесное (и уже вследствие того смысловое) тело текста до этих самых примерно семи тысяч знаков, до их критической массы: дотерпеть, допреодолевать чувство, что «я тупа и ничего не могу». Тут спасает очень тупая – в полном согласии с исходным чувством собственной тупости: тупа? – ну, получи… - установка: можешь или не можешь – всё равно пиши.

***

Работа вообще – замечательное, надёжно защищающее иносказание человеческого: говоря о ней, можно смело выговаривать многое, от выговаривания вообще расположенное уклоняться. Это такая маска, под которой, с помощью которой лицо только и может быть собой.
yettergjart: (копает)
Подобно тому, как иные отлёживаются, так я завтра намерена отрабатываться (ничто так не восстанавливает истощённые публичностию душевные силы, как неспешная работа к внятно обозначившемуся дэдлайну (который, как известно, не хуже упоминавшихся уже списков задаёт хаотизирующейся реальности твёрдые, пригодные для опирания на них структуры). = А вот потом, в субботу, очень намерена пойти побродить по книжной ярмарке на ВВЦ (занятие, обладающее всеми достоинствами ритуала - от собирания, накапливания и упорядочивания смыслов, времени, памяти до принудительной силы. Да где ж это видано, чтобы в марте [а также в сентябре и в декабре]на книжную ярмарку не пойти? Вот и я говорю. Дело не в собирании книг (ха-ха-ха, сказал внутренний голос), но в собирании себя - хотя лучше и слаще собирания книг человечество для этой цели, честное слово, ничего ещё не придумало.).
yettergjart: (Default)
Или – подумаешь, что это смерть так, готовя человека к себе, - задолго, загодя, чтобы не торопиться и сделать работу тщательно и качественно - постепенно отчуждает его от самого себя (милосердная – чтобы не так жаль было с собою и своим расставаться, когда придётся), накапливает себя микроскопическими дозами в его телесном и душевном составе, плавно, плавно – до критической массы. Может быть, это не только у неудачников – защищающихся самоотчуждением от мучительности собственных неудач, – но вообще у «всех» так? (Нет ничего бессодержательнее разговора обо «всех» - и тем не менее. «Все» ведь стареют, «все» ведь умирают, - наверное, что-то хоть сколько-нибудь похожее с ними происходит при этом? Если что-то людей и объединяет, так это антропологические константы [и как не быть им благодарными за их объединяющий потенциал, за наглядный материал для взаимопонимания?].

Когда-то, в первой половине жизни, думалось и чувствовалось, что всякая работа и всякое занятие вообще – это выработка и наращивание «я». (Потому-то и хотелось – в молодости особенно – впутываться во всякие занятия, предприятия, авантюры, испытывать всякие опыты – чтобы из всего этого высасывать материал для построения «я», чтобы оно было большим, весомым, устойчивым. – «Я», воображалось, - это такая жемчужина, которая намывается водами времени из всякого мимопротекающего песка вокруг исходной, «заготовочной» точки самосознания – и она-то и есть главный, а по существу и единственный продукт всякого процесса, а остальные продукты – [пренебрежимо-]побочные.) Теперь, во второй половине, хочется думать, наоборот, что всякая работа от этого «я» освобождает, развеивает его в пространстве, снимает его каждый раз с человека тоненькой-тоненькой стружечкой, пока до ядра не доберётся. (Так, соответственно, теперь и опыт-то, подумаешь, не нужен? зачем опыт – с его наработкой материала для «я», если его уже и размещать негде?) А как только доберётся – рррраз! – и всё.

Может быть, культивировать и наращивать это самое «я» следует только затем, чтобы потом как следует (так и хочется сказать – с удовольствием) от него отказаться.

(Получается простой ответ на вопрос, «зачем» жить: вначале – затем, чтобы стать собой, потом – затем, чтобы собой быть перестать. [Впрочем, тут слишком уж бросается в глаза и непрояснённость собственного смысла этого самого «я» (если оно – не только мячик, который две половины жизни перебрасывают друг другу), и явная его – при таком выстраивании ситуации - инструментальность. То есть, непрояснённым остаётся и вопрос, для чего им вообще перебрасываться-то, для чего его, обречённое, отращивать.])

Но может быть и то, что у тех, у кого хорошо (осмысленно, плодотворно, красиво, гармонично…) получается быть собой, всё совсем – или хоть в какой-то степени - иначе.
yettergjart: (копает)
Сооружаю из записанного аудиоматериала интервью с географом, занятым разработкой науки о путешествиях. В числе прочего он говорит о том, что «в истории человечества не было ещё такого количества невынужденных перемещений» (это в смысле путешествовательного бума и даже некоторого культа и идеализации – это уже добавляю я от себя – этого занятия в нынешнем массовом сознании. Оно уже, так сказать, обросло своим глянцем и своими стереотипами – и переживания, и истолкования). И думаю: интересно, а существуют ли уже какие бы то ни было исследования – хотя бы просто частные, но вдумчивые и основательные наблюдения – как, в связи с относительной лёгкостью нынешних перемещений по свету, изменяется в массовом, в типовом восприятии образ и чувство пространства, расстояний, образ и чувство самого «чужого», а в связи с этим и «своего»? – трансформирующее, так сказать, влияние путешествий (именно нынешнего, туристского типа – плати деньги, коли найдутся, да поезжай хоть в Новую Зеландию) на современного человека? Вот что было бы интересно почитать и обдумать.
yettergjart: (Default)
- если ещё не говорила. Хотя, кажется, должна была бы сказать, потому что слишком уж явно, слишком уж никогда не наоборот.

Всё, что пишется - абсолютно всё, даже если это какая-нибудь подённая статья, которая забудется через пять минут после прочтения, а то и во время его, - пишется чудом и вопреки невозможности, самой этой невозможностью и пишется. Как это происходит, я не знаю.
yettergjart: (копает)
И думаю ещё вот что. Чувствуя, и более часто, чем готова признаться, вину за то, что при много- и разнообразнописании не пишу «Большого» и «главного», не собираю себя в опус магнум (и когда бы только за это одно. Пусть бы оно было самой большой виной в моей жизни, я бы согласилась - а так тоже небось заместительная тревога, иносказание невыговариваемого), - на самом деле не испытываю я в этом Большом и Главном сейчас никакой настоящей потребности – вот именно настоящей, способной служить серьёзной мотивацией. Необходимость писать / делать «главное» - конечно, культурный прессинг, неизбежное следствие иерархически организованной (иерархически представляемой) культуры, но фиг бы действовал какой бы то ни было культурный прессинг, если бы он не отвечал и некоторым внутренним потребностям. Не на каждый же подряд прессинг мы реагируем, тут есть своё избирательное сродство. - В молодости такая потребность: в чём-то собирающем, удерживающем «всё» в пределах одной большой конструкции - была очень сильна, но это и понятно: то была потребность в защите, в улиткином панцире, который всегда с тобой. Ни из одного из моих панцирей ничего серьёзного не вышло, что в своём роде и хорошо: это заставило научиться жить без панциря, вырастить внутренний скелет, в заметной степени независимый от рода, формы, количества и направленности внешних занятий. = Отсутствие сверхзадачи, конечно, очень освобождает (с ужасом представляю – люблю я себе что-нибудь с ужасом представлять – что было бы, если бы тщательно выполняемый труд долгих лет вдруг взял да был бы закончен раньше моей жизни. Последовало бы такое испытание пустотой, к которому человек, долгие годы проживший под защитой Проекта, не может быть готов по определению. Завершение такого – катастрофа разве в чуть меньшей мере, чем гибель всего наработанного. ТАК тоже лишаешься сделанного – оно уходит). А главное, оно – наличие вместо Одной Большой Задачи множества мелких задач, самопорождающихся, образующих более или менее непрерывное поле – даёт по крайней мере иллюзию насыщенности будущим. = Рассовывая себя по множеству карманов и карманчиков бытия (в том числе и по тем, где ничего не стоит затеряться – да и затеряемся), - утешаемся иллюзией спасения себя от полного исчезновения: вдруг да не всё сразу пропадёт (когда всё в одном большом чемодане – пропадёт всё точно), вдруг хоть что-нибудь останется?
yettergjart: (копает)
Есть у меня, однако, своеобразная фобия пустоты – экзистенциальной, знамо дело, того, что «больше ничего не будет» (причём давно, с детства, - очень хорошо обжитая фобия), - которая и всегда-то цепко держит, но особенно обостряется в ситуациях перехода, смены чего бы то ни было – например, наступления нового года, исключительно формальной смены календаря: всегда начинаешь бояться, что уж теперь-то точно «ничего не будет», «всё» осталось в прошлом. И нахватываешь себе обязанностей, нахватываешь, - лишь бы жизнь была плотна, лишь бы она чувствовалась, – лишь бы она вообще была. Эта фобия – не единственный стимул нахватывания, но она – из главных и, пожалуй, самая ранняя, - была, когда об остальных ещё и помину не было.

Оно понятно, что такое нахватыванье порождает много новых, «заместительных» тревог – которые рады заместить собой и если не вытеснить, то хоть замаскировать тревоги настоящие, глубокие, с которыми по большому счёту ничего не поделаешь. С другой стороны, занятия многим сразу, необходимость распределять время и силы между этим многим хороши по крайней мере тем, что дают серьёзный шанс научиться организованности. Естественно, этого урока можно не усвоить, но шанс такой есть – и важность его простирается далеко за пределы практических задач.

Дело в том, что организованность – это такая внутренняя форма, которая способна быть устойчивой по отношению к разного рода хаосу, и внешнему и внутреннему. Будучи доведена до (насколько возможно) автоматизма, она защищает. Она – род автономии (эта же последняя, в свою очередь, - одно из имён свободы).

И это история о том, что и фобии могут становиться источниками свободы.

September 2017

S M T W T F S
      1 2
3 4 56789
1011 1213 14 1516
1718 1920 21 22 23
24252627282930

Syndicate

RSS Atom

Most Popular Tags

Page Summary

Style Credit

Expand Cut Tags

No cut tags
Page generated Sep. 23rd, 2017 02:48 pm
Powered by Dreamwidth Studios