yettergjart: (sunny reading)
Ну и в результате:

Конечно, (1) Сергей Костырко. Постоянство ветра. – [б.м.]: Издательские решения, 2017;

но и:

(2) Юрий Казарин. Поэзия и литература: книга о поэзии. – М.; Екатеринбург: Кабинетный учёный, 2017;

(3) Александр Махов. Реальность романтизма. Очерки духовного быта* Европы на рубеже XVIII-XIX веков. – Тула: Аквариус, 305 с.

* концепт «духовный быт» прельстил меня совершенно.

(4) Келемен Микеш. Турецкие письма [Mikes Kelemen. Törökországi levelek] / Перевод с венгерского Ю.П. Гусева. – М.: Наука, 2017. – (Литературные памятники)**

**автор (1690-1762), слуга, секретарь и помощник Ференца II Ракоци, последовал за ним в турецкое изгнание, где и умер. В (псевдо)письмах (вымышленной конфидентке), - в сущности, в дневнике, - он описывает турецкую жизнь XVIII века, увиденную венгерскими глазами. Считается основоположником венгерской художественной прозы (и это взаимопроникновение художественного и дневникового дискурса, рождение художественного слова из духа повседневных наблюдений, безусловно, принадлежит к числу того, что волнует меня особенно).

Хотела ещё купить сентябрьский номер «Иностранки» с дневниками Виктора Клемперера о Германии первых послевоенных месяцев, даже и схватила. И лишь придя домой, обнаружила, что, видимо, оставила его в магазине, - только не поняла, на каком этапе: до того, как мне всё нахватанное пробили на кассе, или позже, и по чеку этого не установить, потому что его я тоже куда-то безвозвратно засунула. Сия печальная повесть значит, что не миновать мне пойти в «Фаланстер» ещё раз, а в это судьбоносное место уж как пойдёшь… Да, заодно уточню, продаётся ли там журнал «Знамя», а то я не обращала внимания, а люди спрашивают, и надо нести его в массы!
yettergjart: (Default)
…не «на жизнь» я себе зарабатываю работой этой бесконечной, вязкой, - но жизнь как таковую. Всё мне кажется, что если я не приложу некоторую определённую (точнее – НЕопределённую, но обязательно очень большую) совокупность усилий, на жизнь я не буду иметь права.

Она меня из себя вытолкнет. Не примет.
yettergjart: (toll)
Я хорошо понимаю, что это по меньшей мере невроз, если ещё и не что-нибудь похлеще. Но есть – и упорно воспроизводится, вопреки всем очевидностям – стойкое, сильное чувство, что писание текстов (независимо от степени их черновиковости и незначительности) буквально, дословно спасает от смерти. Не от той, конечно, которая с большой буквы и от которой никто не уйдёт, хотя по сию минуту странно, а почему же нет-то? - но от смерти заживо. Оно делает человека живым.
yettergjart: (sunny reading)
Основная библиофагическая фобия перед отправлением в некоторое странствие очень проста и состоит в том, что вдруг в дороге книжки закончатся и нечего будет читать. (Наличие под лапой планшета с электронными книжками не спасает: а вдруг планшет разрядится и негде будет зарядить? а вдруг он сломается?) В отличие от страха перед полётами, ядерной войной, отечественной историей и политикой и иными предметами, которых на ночь лучше не называть, с этой фобией справиться счастливо-легко. Надо просто брать с собой на одну надёжно-толстую книжку больше того, чем сможешь прочитать за выделенное время.

И такие охватывают библиофага сразу же спокойствие, надёжность, умиротворение и уют, что вот бы их и в иные области жизни.

И это до того здорово, что даже подумаешь, будто и не нужна никакая дорога, а тем менее нужен конечный пункт её (и лучше бы он подольше не достигался), чтение – само по себе дорога, дальняя, дальняя, дальнее всех земных. С другой стороны, где ещё читается так сладко и взахлёб? И если я скажу, что ездить, а особенно далеко, стоит прежде всего ради дальнего чтения, - это не будет преувеличением, ей-богу.
yettergjart: (Default)
…всё-таки человек (ну, особенно, если он – я) чувствует себя счастливо избавленным от чувства виноватости и неудачничества только тогда, исключительно тогда, когда он изготавливает очередной никому не нужный выматывающий текст к очередному никому не нужному дэдлайну. Прямо соматически-ощутимо: напряжение уходит, его сменяет лёгкость и летучесть.

…и ничто так сильно не привязывает к чему бы то ни было, к земле вообще, к обитателям её, как чувство вины и неотработанного долга. Они насыщают чернозёмной горькой тяжестью. Не будь их – оторваться бы да улететь. Не оставляя в небе следа.
yettergjart: (toll)
Оказывается, ещё одного плода трудофф из недавних не записала, - я уже совсем запутываюсь в их учитывании (и это, по моему разумению, - верное свидетельство того, что такая гиперпродуктивность если и не злокачественна прямо, то уже, во всяком случае, деструктивна и бессмысленна - противусмысленна, что-ли.) Но этот текст для меня важен, во всяком случае.

Между совестью и отечеством (О книге: Леонидас Донскис, Томас Венцлова. Поиски оптимизма в пессимистические времена: Предчувствия и пророчества Восточной Европы / Пер. с лит. Г.Ефремова. — СПб.: Издательство Ивана Лимбаха, 2016.) // Дружба народов. - № 5. – 2017. = http://magazines.russ.ru/druzhba/2017/5/mezhdu-sovestyu-i-otechestvom.html

Донскис+Венцлова_Поиски.jpg
yettergjart: (копает)
Чем более захватывает меня книга, тем навязчивее и нестерпимее хочется мне изыскать возможности куда-нибудь о ней написать, и лучше всего – большой текст, и ещё того лучше – немедленно (и слаще всего – пренебрегая текущими обязанностями, - что, как всякое потворство своим желаниям, способно быть только разрушительным; всё это неминуемо разрывает ткань организации жизни, пускает её расползаться по всем волокнам). Простое чтение книги глазами чувствуется недостаточным, хочется прочитать вдвойне - усилить чтение руками-по-клавиатуре, толкованием, забалтыванием (это как будто к простому и ясному вкусу добавить какого-нибудь глютамата натрия, чтобы вырви-глаз). Тут даже и гонорар не важен, да фиг с ним, с гонораром, тем более, что его и так либо нет, либо он исчезающе мал и несопоставим с объёмами прожитой в связи с текстом жизни. Тут куда важнее, конечно, примазаться к книге, насосаться её смысла, засветиться в её свете: вот, мол, не только такая замечательная книжечка существует, но и я, я, я, Пётр Иваныч Добчинский, который её прочитал и заметил!

Чем это назвать, кроме нехватки внутренней тишины и смирения? кроме паразитирования на чужих текстах? Уж и не знаю.
yettergjart: (копает)
И ещё: точно так же потерю равновесий и пустоту чувствуешь, если делаешь слишком лёгкое (то, что кажется слишком лёгким). Для полновесности ощущения жизни, мнится, должно быть трудно, материал должен оказывать сопротивление. В работе, а следовательно, и в жизни, мнится, есть что-то не вполне настоящее, чуть ли не какая-то подмена, если, сделав её, ты не валишься без сил, не способная уже более ни к чему.

Нет, это не трудолюбие (хотя трудозависимость – да): это потребность в полноценности, полновесности, подлинности жизни.
yettergjart: (Default)
Дожила (терпеливо дорастила себя) до того, что день, в который не надо сдавать текст прямо завтра и концентрировать ради этого все мыслимые силы в единственной точке, – чувствуется недостаточно плотным, - дряблым, провисающим, ненадёжным: не опереться, не держит, - а участки времени, не заполненные отработкой срочных заданий – пустотами, в которые хлещет сквозняк небытия. В них сам воздух разреженный. (В днях же, когда работаешь к горящему дэдлайну – твёрдый кислород, крепкий озон, яркое, густое, пастозное цветение запахов. «Круто налившийся свист». Жизнь.)

В результате мы имеем два сменяющих друг друга вида тревоги: тревогу не успеть и/или не сделать как следует - и тревогу о том, что ничего срочного делать не надо.
yettergjart: (копает)
Отвыкла отдыхать совсем, и это, конечно, страшно обедняет личность (лишая её больших, самоценных объёмов необязательного – и таким образом. по существу, объёма вообще). Отвлекаться – умею, и это худо-бедно выполняет функцию отсутствующего отдыха (потому что какая-то доза необязательного всё же нужна, иначе внутреннее зрение становится совсем плоским), отдыхать – нет (это совсем разные типы внутренней организации). Без тревоги, вечно родственной ей (почти не отличимой от неё) вины и состояния взведённого курка не чувствую жизни, не понимаю сама себя, не понимаю, что с собой помимо этих состояний делать.
yettergjart: (копает)
Кто проспал круглый стол по Марине Цветаевой, тот явно я, хотя, честное слово, ему решительно стоило бы быть кем-нибудь совсем другим.

Зато одно из самых насыщенных, осмысленных, самых собирающих разрозненное и вообще настоящих форм существования – сидеть целый день за письменным столом и неторопливо писать, не делая больше ничего, ответвляясь в разные, ждущие будущей разработки, ответвления, - настолько, что по насыщенности и подлинности оно вполне может соперничать, например, с пересечением больших пространств от, скажем, Любляны до Турина (из моих ближайших впечатлений самым интенсивным было именно это).

морда на клавиатуре.jpg
yettergjart: (Default)
…но тут же подаёт голос и ещё одна часть многосоставного человеческого существа и говорит следующее:

Между прочим, если ходить по вечерам куда бы то ни было – отрываясь от неотменимых занятий, на которые приходится тратить день, - это дробит цельность дня, прерывает связи, образующиеся в нём между разными блоками деятельности. Сидящий дома и долбящий одно и то же культивирует цельность.

Но ходящий в разные места тоже ведь получает цельность, - только более разносоставную, а значит, разностороннюю, - робко возражает кто-то (и не разобрать, кто) из её внутренних оппонентов. – Более интересную и насыщенную, вообще-то, цельность.

Да, - сурово отвечает собеседница, - только цельность из всего этого разнородья и разносоставья надо ещё срастить, надо её в себе воспитать, - иначе ничего ты, душа моя, кроме эклектики и хаоса, не получишь.
yettergjart: (Default)
А, вот ещё милая тема для невроза (невроз, как известно, вещь тематизированная): образование – жизнь, а необразованность – смерть. –Цепляясь за «образование», нагребая его себе как можно больше – цепляешься, на самом деле, за жизнь, боясь исчезновения.

При этом некоторая другая, не охваченная неврозом часть тебя – поскольку в человеке всегда найдётся много разных частей – наблюдает за этим процессом и думает о том, что всё это суета, а не суета – сосредоточиться на главных, крупных и медленных вещах жизни – существующих, знамо дело, до и помимо всякого образования, детализированных культурных артикуляций, – да и созерцать их.

На что часть, неврозом охваченная, ответствует: оно конечно, только без образования (без правильной постановки оптики) ты о наличии таких вещей просто не догадаешься – или вообще примешься созерцать что-нибудь не то – и, наконец, качественная выделка образованием твоей личности не сможет не сказаться на качестве твоего созерцания, даже если ты этого не заметишь.

(Ну и вообще, - добавит третья, совсем редко подающая голос часть, - с чего ты, голубушка, взяла, что надо бояться смерти и исчезновения, когда она – такая же часть естества, как рождение и становление, и так же предполагается ими, как выдох предполагается вдохом? Поди-ка вдохни да не выдохни!)
yettergjart: (копает)
А ещё среди сильнейших стимулов работы - страх перед тем, что "больше не получится". Страх перед пространствами, не занятыми работой, перед пустотой, которую вдруг не сможешь победить? - перед жизнью, хотя бы предположительно ускользающей из-под контроля (когда работаешь - всё-таки что-то контролируешь и каждым таким актом работы подтверждаешь в собственных глазах, что да, контролировать собственную жизнь хоть на каких-то участках, вообще - делать её хоть как-то всё-таки можешь.

Да, ленивые доверчивы к себе и к миру, уверены в себе и бесстрашны.
yettergjart: (копает)
Кто сидит, составляет список дэдлайнов на майские выходные, тот точно я.

Кто надеется работать над запланированным вечерами, днём гуляя по прекрасным иным городам, - тот ещё более я, дальше уж прямо некуда.

И думаю я в связи с этим о том, что когда постоянно живёшь в ситуации (знамо дело, искусственно создаваемого) стресса, то рано или поздно начинаешь воспринимать его как нормальный режим существования. Просто обживаешь, как и всякую другую данность. Расставляешь – внутри создаваемых напряжением стен – мебель и развешиваешь картинки по стенам.

А блокнот для записей всего соответствующего носит утешительное, жизнеутверждающее название:

Read more... )
yettergjart: (копает)
Но из этогоследует, между прочим, ещё и то, что ленивые – и более доверчивы (в отношении мира вообще), чем те, у кого (невротический) культ усилия, и смелее их, да может, и самооценка повыше: им не надо защищаться от мира (или, например, от самовоспроизводящегося хаоса) хроническими усилиями, не надо постоянно (значит, в конечном счёте - безуспешно) доказывать этими усилиями самим себе, что они чего-то стоят. Лень – это гармония и доверие, смелость и защищённость. «Трудолюбие» или то, что таковым кажется – беспокойство и вечное чувство уязвимости.
yettergjart: (копает)
Интересно, почему, сколько ни работай, хоть в дым уработайся, хоть не имей выходных, хоть вообще ни на что больше времени не трать - всё в топку выполнения обязанностей, - это упорно кажется (сильно) недостаточным?

Думаю, всё-таки потому, что при всём при этом не создаёшь ничего значительного. И никаким количеством усилий - и даже качеством напряжения - этого не создать.

Оп-па

Jun. 23rd, 2014 06:35 pm
yettergjart: (Default)
А с работы-то Дрим (уже больше года не открывающийся из дома - пишут, что этот сайт в России заблокирован и внесён в какой-то список, в котором лучше не состоять) - открывается. Мистическая история. Значит, его не все провайдеры блокируют? - Ну, будем иметь в виду!
yettergjart: (sunny reading)
Разгребала книжные пласты, ищучи книгу, о которой даже не помнила, есть она у меня или нет. (Помнила только внешний вид и отыскала вместо того её сестру по серии. Начало 90-х, забытая и очень памятная лавка «Интербук» у Исторички, в подземелье. Искомого издания, похоже, таки нет, хотя я пока не везде посмотрела, есть ещё три интересных шкафа.) Хлеще того, я её даже читала, но не помню, своя она была или чужая, ибо перечитано было и того и другого на незабвенном рубеже восьмидесятых-девяностых в нерационализируемом и дико-во-все-стороны-торчащем избытке. (Мораль о том, что культура, а, следственно, и возможность полноценного культурного участия – это форма и система связей [а заодно и чувство масштаба явлений, эдакий внутренний глазомер, хищный глазомер простого столяра], я себе уже не раз читывала, так что повторяться не будем. Да, чем дольше живу, тем больше источников смысла и интенсивности открываю в том куске жизни, переживавшемся как очень смутный, полный внутренних темнот [говорю же, прошлое – созревает]). Но отдаю себе отчёт и в том, что комками начитанное тогда - никакое не образование и не образованность, нет, конечно, - это всего лишь спроецированный на книги тяжёлый и слепой витальный избыток, тёмный эрос – того порядка эрос, что отвечает за отношения со всем мирозданием [но – со всем человеческим мусором, понятно: с жаждой самоутверждения, например, включая вполне мелкие амбиции типа желания производить впечатление и выглядеть гораздо интереснее, а ещё лучше того – значительнее, чем NN, QQ или ZZ; изживанием недостаточностей и уязвлёностей, и т.п.]. Это – такая боль, пережитая в книгах, в форме их чтения: библиоалгИя, алгобиблИя).

Ну, попутно ещё разные книжки, конечно, нашлись, но это даже не самое сильное.

Самое же потрясающее, что в старых книжных полках живы прежние запахи (не говоря о физической оболочке книг, фактуре и сообразной времени потёртости их переплётов, виде их страниц, форме их шрифтов). И вот они-то возвращают растерянному человеку всю, в мельчайших подробностях, включая забытые, - совокупность ушедшей жизни. Она вся оказывается СЕЙЧАС, между ней и тобой не обнаруживается никакой дистанции – прежняя беззащитность перед ней, и страннее всего – то, что время вообще существует.

Побывала я сегодня ещё и в Ленинке (это которая нынче РГБ), несгораемом ящике чего-только-не, - и получила (как ни удивительно) совершенно противоположный опыт: опыт приведения всего собственного существа в большой стройный порядок, спокойный, суровый, несуетный, просторный, - опыт вневременного. В Ленинке это было всегда. Библиотека – гигантское устройство по гармонизации человека ну пусть не с мировой культурой, но хотя бы с проекцией этой мировой культуры в культуру, родную и, так сказать, «соязычную» для этого человека; библиотека, особенно большая – это телесно переживаемый опыт универсальности. Она, прости Господи, космична. А библиотека домашняя, слепок с твоей хаотичной, будь она неладна, персональности и личной истории, окунает тебя с головой, как котёнка, в твои собственные темноты и провалы, надежды и иллюзии, в их режущие осколки.
Следы кошачьих в мировой культуре )
yettergjart: (копает)
Есть у меня, однако, своеобразная фобия пустоты – экзистенциальной, знамо дело, того, что «больше ничего не будет» (причём давно, с детства, - очень хорошо обжитая фобия), - которая и всегда-то цепко держит, но особенно обостряется в ситуациях перехода, смены чего бы то ни было – например, наступления нового года, исключительно формальной смены календаря: всегда начинаешь бояться, что уж теперь-то точно «ничего не будет», «всё» осталось в прошлом. И нахватываешь себе обязанностей, нахватываешь, - лишь бы жизнь была плотна, лишь бы она чувствовалась, – лишь бы она вообще была. Эта фобия – не единственный стимул нахватывания, но она – из главных и, пожалуй, самая ранняя, - была, когда об остальных ещё и помину не было.

Оно понятно, что такое нахватыванье порождает много новых, «заместительных» тревог – которые рады заместить собой и если не вытеснить, то хоть замаскировать тревоги настоящие, глубокие, с которыми по большому счёту ничего не поделаешь. С другой стороны, занятия многим сразу, необходимость распределять время и силы между этим многим хороши по крайней мере тем, что дают серьёзный шанс научиться организованности. Естественно, этого урока можно не усвоить, но шанс такой есть – и важность его простирается далеко за пределы практических задач.

Дело в том, что организованность – это такая внутренняя форма, которая способна быть устойчивой по отношению к разного рода хаосу, и внешнему и внутреннему. Будучи доведена до (насколько возможно) автоматизма, она защищает. Она – род автономии (эта же последняя, в свою очередь, - одно из имён свободы).

И это история о том, что и фобии могут становиться источниками свободы.
yettergjart: (Default)
Заботящийся о смысле (именно о нём, непременном, тирания смысла предписывает нам заботиться прежде всего) должен бы не в меньшей, если не в большей степени заботиться о сочной, питательной, тучной и влажной подушке предсмыслового, на которой он только и может произрасти. Предсмысловое – совокупность предпосылок и стимулов, оно обеспечивает смысл условиями и ресурсами роста.

(Одна из любимых иллюзий смысла – та, что он возникает сам из себя, но это не так.)

Причём, разумеется, эти условия не должны пониматься непременно как комфорт и удовольствие, - с тем же, а то и с бОльшим успехом в качестве эффективного предсмыслового может работать аскеза, неудобство, конфликт и разлад. – Важно только, чтобы [правильно подобранное] предсмысловое вообще БЫЛО – и обеспечивало смысл порождающими условиями.

Собственно о тирании смысла: едучи в метро и глядя на пассажиров эскалатора, думала почему-то о том, что в настоятельном требовании смысла от всего подряд есть что-то тираническое, что-то насильственное по отношению к жизни, - которой свойственно, как водится, превосходить всякий смысл. Такое требование одним, по крайней мере, из своих корней может иметь неуверенность, желание опереться на что-то более надёжное и твёрдое, чем эмпирическая мимотекущая жизнь, на более ценное, может быть, на менее смертное – этим и чувствуется, этим и назначается «смысл», чем бы он ни был.
yettergjart: (Default)
Мнится, будто жизнь постоянно надо поддерживать внутренним напряжением, - будто само это напряжение – гарантия продолжения жизни. Не будешь держать туго натянутую внутреннюю нить – ослабнет или прервётся сама жизнь.

(Это примерно то самое, что на внутреннем языке называется "терапевтической тревогой" - тревогой, свидетельствующей и поддерживающей подлинность и присутствие, "здесь-бытие" жизни.)
yettergjart: (зрит)
Подумалось на ходу: мир – конструктор, из элементов которого человек собирает самого себя.

… и вся моя идиотская хроническая разбросанность, причинившая – и по сию минуту неизбывно причиняющая - мне столько бед и вины, - от (не менее идиотского, но коренного и сильного, противоположного всякому смирению) желания впихнуть в себя весь мир, пожирать его кусками, овладевать им, делать частью себя, увеличиваться, беспредельно раздуваясь, за его счёт, - хронический вопиющий протест против человеческой ограниченности, конечности и смертности. Оно и понятно, что так и лопнуть недолго. Но интригует и «заводит» именно эта постоянно присутствующая возможность «лопнуть», сорваться, сорвать все затеянные обязанности, всё погубить.

Наверно, человек стареет (и) тогда, когда вот это стремление овладевать всем миром оставляет его – или, по крайней мере, делается слабее. (Ну, тогда я, наверно, ещё НЕ.)
yettergjart: (копает)
И ведь вот что интересно: как только сделаешь очередное неотменимое срочное, делая которое, только и думаешь, как бы уже [послать всё это к чёртовой матери и] завалиться спать, - так вот, как только это сделаешь. моментально вся усталость куда-то девается, и хочется радостно и щедро тратить время на фигню трудиться, трудиться, трудиться… (Это свобода окрыляет, да, она такая! :-Ь)

Но уж нетушки, фигушки. Пойду спать.
yettergjart: (зрит)
В Музее Красной Пресни идёт книжная ярмарка. Страшно хочется. Но не могу себя туда отпустить, не доделав хотя бы одной большой работы из ближайших нескольких, в которых очень увязла. (Вчера и позавчера сделала две; но несделанного куда больше, и всё довольно насущное – ну или я его таким чувствую, ибо мирозданию, разумеется, всё равно, оно обойдётся.) Говорю себе, что бессовестно было бы брать на себя обязательства перед ещё какими-то книгами (покупка книги – это ведь обязательство перед ней!), когда столько невыполненных, невыполняемых обязательств перед таким количеством субъектов. (Нет, не доделала, очень отвлекалась во все стороны, - да, с удовольствием, да, надо было, но факт есть факт: отвлекалась и не доделала, - ну и не пойду.)

И думала в ответ этому о том, что вот раньше, в первой половине жизни, особенно в такие ясные, распахнутые и полные света выходные дни, какой был сегодня, я мучилась тем, что не хожу по свету (если вдруг не ходила) и не набираю опыта, впечатлений и вообще жизни себе в запас и на вырост, - и значит, сама виновата, обрекаю себя на узость, скудость, косность, забитость в дальние углы существования, далёкие от всего хоть сколько-нибудь центрального. – Теперь, во второй половине жизни, чувствую себя нервно- и мучительно-виноватой, когда куда-то хожу – значит, транжирю время (которого-де уже и так мало), не использую, не перерабатываю – и тем самым гублю – уже набранный материал (и уже взятые на себя обязанности) – а вместе с ними и собственную, конечно же, жизнь (и не выполняю, таким образом, своих обязательств перед ней).

В сущности, в обоих случаях речь шла и идёт о некоторой коренной ответственности (неизменно невыполняемой) за собственное существование и за доставшийся мне в культивирование участок мира.

(На самом же деле всё это, конечно, история о том, что человеку – по крайней мере, «некоторому» - непременно нужен некий базовый невроз, чтобы существование было напряжённым, травматичным и подлинным. Не один, так другой – то есть, неважно, как именно он тематизирован, важно, чтобы был.)
yettergjart: очень внутренняя сущность (выглядывает)
К несчастью, я из таких бирюков, которым после большого количества общения нужно прямо-таки лечиться (очень хочется сказать – после общения вообще; но кусаю себя за язык – нечего культивировать в себе такие душевные движения), - которых оно опустошает (не говоря о том, что лишает свободы, снижает самооценку, и без того невысокую). Слава Богу, мне хватает сил не любить этого в себе и не одобрять, понимаю, что это узость и косность, но справиться с этим не получается – скорее всего, потому, что настоящей воли к преодолению этого всё-таки нет. Слишком сладки, соблазнительно сладки молчание и уединение.
yettergjart: (копает)
Меня примиряет с моей невротической текстовой многоплодностью (а в невротичности её не сомневаюсь) мысль о том, что всяческое писание (сопоставимое вполне, например, с хождениями по городу или по берегу реки) - это интенсивный контакт с мирозданием / Бытием, форма соучастия в нём и, как таковое - форма благодарности ему (о чём я когда-то давным-давно думала: участие в мире - это-де форма благодарности ему). Это - растворение (себя, мучительной) в нём; уменьшение степени жгучей концентрированности этой сАмой самОй себя, созданной, кажется, именно для того, чтобы быть растворяемой. Жизнь ведь тоже только миг, только растворенье, как раз навсегда сказал Б.Л.П. - и, может быть, в момент растворения как раз острее всего и чувствуется: полнее всего и ЕСТЬ.

И не спрашивайте меня, «зачем нужно» оправдание чему бы то ни было делаемому (раз оно есть – разве уже не оправдано и не обосновано, вообще-то?), - не спрашивайте, отвечу и так. Нужно оно для душевного равновесия оправдывающего. Человек (особенно, если он, по неловкому случаю, - я) чувствует себя разверстой раной в бытии, - и ему нужно производить с собой терапевтические действия. Оправдание – одно из таких действий; да и сама работа – из них.

ps Я бы даже сказала так: потребность в нём не связана, или связана не всегда и не на всех этапах жизни, с потребностью в повышении своей ценности и значимости (пусть бы и в собственных только глазах). Это заботы ощутимо перестают быть актуальным по мере того, как проходит молодость. А задачи оправдания остаются и после того, как понимаешь, что нет и не будет у тебя ни ценности, ни значимости, и даже - что они не важны (вот я сейчас как раз понимаю примерно что-то такое). Вдруг эти проблемы сползают, как старый драный чулок, как изношенная [прыщавая юношеская :-)] шкура. Но остаётся потребность в собственном месте в мире, в понимании того, какими нитками оно связано со всем остальным. Это - (тоже) оправдание.
yettergjart: (счастие)
И что я вам скажу. Книги – это наркотик, причём они действуют соответствующим образом уже одним только своим телесным присутствием. От большого количества книг, охватывающего маленького библиофага на Non\fiction, библиофагу сносит крышу, он попадает в изменённое состояние сознания, и на качестве внимания это очень сказывается. Я умудрилась не заметить по крайней мере нескольких (в пределе, думаю, – многих) книг, которые мне точно были интересны. [Впрочем, тот, кто видел, сколько я всего оттуда припёрла – а то был большой, доверху набитый рюкзак и два пакета, - имел бы все основания сказать, что, мол, куда же тебе ещё, голубушка, лопнешь. Да, лопну!!] Не нашла «О фотографии» Зонтаг (хотя шла на ярмарку с мыслью, что ею обзаведусь в первую очередь). Не видела трёхтомника Гандлевского. Не заметила «Лавра» Водолазкина. Да, ещё не усмотрела «Ломбардии» Ипполитова, о которой тоже думала. Ещё чего-то не заметила, даже-не-помню-уже-чего-может-и-к-лучшему. [Не говоря уже о том, что на многое не хватило денег (и это при том, что часть книг мне была великодушно подарена), например, на трёхтомник Волохонского, который там БЫЛ!] Но!!! Тем не менее, мы таки имеем следующее:
Оторвались, развернулись )И хлеще того, с ярмарки я приползла с уверенным чувством, что мало и хочу ещё, да побольше, побольше – всего, включая простое соматическое присутствие посреди обилия книг. Всё это – простое доказательство того, что и ярмарка, и книги вообще воспринимаются прежде всего как явление витальное и, так сказать, энергетическое, - как форма полноты и обилия жизни (переживаемая притом, в силу некоторых биографических извивов и изломов, как наилучшая), а уже потом [если вообще, ха-ха-ха] как «источник знаний» и т.п. В потребности в них есть что-то сродни физическому голоду (библиобулимия?), и переживается она, подобно этому последнему, совершенно телесно; то есть, она втягивает человека целиком: с телом, с душой, с духом, с эмоциями, с воображениями, с беднягой-интеллектом, который, понимая свою безнадёжную вторичность во всей этой свистопляске, прилежно изобретает для неё оправдательные конструкции, чтобы ему самому было комфортнее. - Я бы сказала и прямее: желание книг и желание жизни совершенно тождественны, они оба – (бессильный и отчаянный, и от того избыточный) протест против смерти. (А всё смирения, смирения недостаёт – а с ним и мудрости, и ей сопутствующего чувства меры.) Да и сами знания – вещь в первую очередь витальная и энергетическая, а потом уже всё остальное.
И не могу не проиллюстрировать: )
yettergjart: (копает)
Чувство, что жизнь ускользает у меня из рук, что я ее не удерживаю, давно и с избытком мне знакомое, возвращается в полной мере. Связано это, конечно, не только с утратой «Библионавтики» (но и просто с тем, что я действительно ни с чем не справляюсь, притом, разумеется, по собственной вине), но и с этим тоже - притом в довольно ощутимой степени. «Библионавтика» была терапевтична - она еженедельно и регулярно давала мне опыт законченного дела (совершенно независимо от его «объективного» качества и тем более от степени его культурной значимости - эти вопросы решаются все-таки за моими пределами и не мной), победу над собственным бессилием (бессилие - мое доминантное чувство, одно из. Кстати, задумываюсь - и сию минуту не впервые - о его защитности: обзавожусь им едва ли не заранее, еще до поражений, чтобы поражения не были для меня неожиданностью: ну вот-де, я же говорила, я же знала! - и ещё есть в этом персональное суеверие: нельзя быть уверенной в том, что получится, а то не получится, - «спугнешь»). Так вот, «Библионавтика» меня подтверждала, она - именно благодаря своей регулярности - была моей опорной конструкцией, притом внутренней. Теперь опереться не на что (найду, конечно, надо найти – но пока не на что) - другие мои занятия, хотя тоже более-менее регулярные, такой степени подтверждения мне не дают, - может быть, ещё и потому, что в них я больше связана с другими людьми, с их условиями, требованиями, вкусами, наконец (а может, и потому, что регулярность их более «разреженная»: ничто больше не требуется от меня раз в неделю, всё прочее требуется реже). «Библионавтика» позволяла делать, что хочется. – Сию минуту спастись от чувства собственного бессилия и никчемности практически негде.

Подумала о том, что и пишу всякие тексты я - и вообще делаю что бы то ни было, но тексты особенно, они у меня лучше всего получаются, - прежде всего, если не исключительно, с единственной целью: спасаться от чувства собственного бессилия и никчемности. Эту задачу никогда нельзя решить раз и навсегда – «вечно причесанным быть невозможно» - и приходится постоянно возобновлять усилия.
yettergjart: (копает)
Господибоже, пристукните меня уже кто-нибудь - у людей ночь с воскресенья на понедельник, они («нормальные люди») наверняка уже все предаются созерцанию, - а я тут сижу с Двумя (аж) Срочными Текстами, которые по нормальному обыкновению не успеваю, а сдать-то надо завтра утром, и тыщ по 10 знаков каждый, в общем, всё в порядке вещей. Организованнее надо быть, мда. = Впрочем, по обыкновению же, отчаяние придаёт жизни остроты. Так затачивает, что колешься и режешься, режешься и колешься.

(И понятно же, что без этого на самом деле жизнь так не чувствовалась бы, - если бы мне самой это не было надо, фиг бы я загоняла себя каждый раз в непродираемые углы. У каждого свой вид экстрима, а это, как показывает опыт, похлеще летания на самолётах, - потому что тут только от твоих собственных усилий зависит, долетишь ты или нет, - и всякий раз кажется, что нет – и если вдруг да, то до какой точки. [О том, что это способ ухода от «неуходимого», и не говорю. Куда ж без. Не вгонишься в угол до полного задохновения – не подействует, вот и рада стараться. Без этого отчаяния меня бы взяло отчаяние ещё хлеще, - отними – затосковала бы, вот еженедельной «Библионавтики» мне уже недостаёт, а не закройся она, сейчас был бы и третий текст на очереди. А недостаёт!] Так что я, как ослик Иа-Иа из одного парадигматического текста, «не жалуюсь, просто констатирую факт: мой хвост замёрз».)
yettergjart: (копает)
Он тут такой хлипкий, что не даёт ничего написать и постоянно вышибает из сети, воспитывая в пользователе олимпийское спокойствие и ангельское терпение одновременно. (Единственный выход – не импровизировать, вопреки обыкновениям, онлайн, но написать текст сначала в ворде и потом. одним коротким движением, успеть сунуть его в интернет – чем и занимаюсь. Это кажется сковывающим, - отнимает у события присущую ему, органичную и коренную ему эфемерность, - но куда ж денешься) Качество интернет-соединения не относится к сильным сторонам флорентийской жизни – а мы сейчас именно в ней, в флорентийской. Были в Милане и Болонье (равно – и совершенно по-разному – огромные города, как миры: разные модусы мироздания), сегодня целый день под проливнющим холодным дождём ходили по неожиданно сумрачной, даже грубоватой, угловатой Флоренции – так непохожей на своё нежное цветущее имя, такой отличной и от Рима, и от дымного Милана, и от жарко-трепетной Болоньи. Я бы сказала, Флоренция – опять же вопреки женскому роду своего имени - город мужественный, мужской, закрытый и недоверчивый (по крайней мере, к нам она обратилась именно этим своим лицом и другого пока не показывает), какой-то нежданно северный – не только из-за пасмури и дождя. Въехали наконец в октябрь, после римского мягкого средне-позднего августа, миланского сентября, болонского раннего октября (все эти месяцы, вместе с огромными пространствами, уложились в несколько дней, чем добавили жизни безумия). Полноценный октябрь, холодный дождь и вымокшие лапы сообщают ситуации настоящесть: в мифе промокнуть нельзя.

Завтра будем ходить ещё один день, к вечеру будем в Риме – до крышесносного невероятно возвращаться в Рим, как домой. Город, как известно, становится своим, когда в него возвращаешься. Как плохо всё это умещается в голове.

У людей ночь с воскресенья на понедельник, у некоторых людей, включая меня, даже отпуск, но эти некоторые люди, которые включая меня, такие замечательные разгильдяи, что сидят и пишут Текст, который надо было сдать ещё неделю назад, а они, конечно, не успели. Работа, как всегда в последний момент, особенно за его пределами, чем дальше, тем интереснее и вообще понятнее, но времени нет уже никакого – завтра надо послать, ибо невыносимо неудобно перед всеми, перед кем я обязана, иначе я сорву тему февральского номера («Знание-Силы»). Утром очень надо послать продукт в редакцию, когда бы это утро ни наступило, а оно уже скоро и почти уже вот. Эмоциональный фон всех дней общения со всеми городами, которое, казалось бы, требует человека целиком, составила трудновыносимая тревога и мучительное падение самооценки, и без того не слишком высокой. В общем, я сейчас лечусь от тревоги и низкой самооценки – я, наверно, никогда от них не избавлюсь, ибо они у меня вообще коренные и фоновые, и бедный Текст сам по себе тут совсем ни при чём – но хотя бы на отдельных участках их возможно бывает ослабить до переносимого уровня. Над этим и работаем.
yettergjart: (Default)
Кроме того, завтра, нечеловечески ранним утром, мы надумали отправиться в Милан, оттуда – в Болонью, оттуда – в, страшно вообразить, Флоренцию, а оттуда уже вернуться в Рим.

Мы были бы не мы, если бы немедленно не упёрлись в Непостижимые Трудности. При попытке забронировать гостиницы в Болонье и Флоренции мы не получили оттуда подтверждений о брони, что обычно (судя по нашему скудному опыту) происходит всегда и сразу. = Если флорентийская гостиница написала что-то типа «спасибо, забронировано то-то и то-то, на такой-то срок» и т.д. на своём сайте, через который мы и бронировали, - то болонская не прислала ничего, потому что нас дёрнуло её бронировать на русскоязычном сайте с весёлым названием Островок. Островок радостно поздравил нас с фактом бронирования в самых общих словах – и всё, ни фамилии тебе, ничего, никаких данных. Написали в гостиницу с вопросом, получили ли они заказ. Гостиница не ответила. Ходим кругами по потолку, готовимся ночевать на вокзалах, размышляем о том, как это романтично. В общем, всё совершенно в порядке вещей!
yettergjart: (toll)
Пишу текст – тем самым пытаясь излечить себя от неспособности его написать.
yettergjart: (toll)
Пишучи несколько дней назад текст про «Сказки старого Вильнюса», обыскалась собственных заметок о нём в собственном же Походном Блокноте Для Мыслей – и не нашла, оставаясь в полной уверенности, что они там были. Но не нашла, в связи с чем выдвинула версию, что сошла с ума и писала их в собственном воображении / галлюцинации. Написала без них, как помнила.

Вопрос, не сошла ли я с ума, разрешился легко и изящно: нет, не сошла, действительно писала – только в другом блокноте. Частью они благополучно совпадают с написанным, ибо память отказывает, слава Богу, ещё не на всех участках моей дивноустроенной головы. Несовпадающее тащу сюда, чтобы не пропало. Кое-что кажется важным.
вот )
yettergjart: очень внутренняя сущность (выглядывает)
Проживание пространств – особый способ работы с бытием. = А что экзистенциальная практика (то есть – работа с самим собой), так это несомненно: ездить, перемещаться по свету стоит уже хотя бы затем (минуя «впечатления» и т.п., не говоря о «релаксации» - какая там релаксация, когда чужое вокруг, тут только держи востро ухо и глаз, - релаксация – это дома на диване за письменным столом) - чтобы выявлять собственные истинные границы, отдирать себя от пейзажей там, где мы имеем тенденцию сливаться с ними, срастаться с ними. Практика добывания себя - нерастворимого.

Чётко знаю, что, живучи в Красных Домах с того самого шестьдесят пятого незапамятного, жизнеобразующего года, я сливаюсь с пейзажем до неразличимости, образую одно большое тело с ним, поэтому любая попытка оторвать себя, особенно всерьёз и надолго, от этого праматеринского лона приводит к своего рода депривации, абстинентным ломкам. = Тем более имеет смысл себя отрывать и уводить: выработка пластичности, замена ею – ломкости и хрупкости заизвестковавшихся, кальцинировавшихся душевных костей.

Ещё: сливающийся с пейзажем, адаптированный к собственным привычкам человек не замечает, или почти, собственного тела – слишком уж тут всё приноровлено к его потребностям, привычкам, внутрь встроенным ритмам. Выдравшись из родимых обстоятельств, практически (и, как правило, с неприятным удивлением) обретаешь тело заново – во всех его тяжестях и неуклюжестях, во всех твоих запущенно-невыполненных ответственностях перед ним.

Не говоря уж о том, что работа, вовлечённость в связанные с нею обстоятельства и обязательства сама по себе делает жизнь настолько плотной, интенсивно-уютной, тесно обжитой – гнездо по точной твоей форме! – что выдираешься из этого не иначе как с внутренним сопротивлением: без этой плотной сплетённости всего – неуютно, холодно, пусто, - болтаешься в раззёвывающихся пустотах бытия, которым заботливая работа не поставляет сию же минуту надёжное заполнение (что-то вроде автоматической кормушки). (Всё-таки, чёрт, до чего я уже себя довела: только работая как можно беспросветнее, чувствую себя человеком, достигаю нужного – высокого – градуса экзистенциального напряжения, - без которого, конечно же, никак. Мне неустойчиво без этого, как без родительской поддержки – простого обнадёживающего родительского присутствия – в детстве. – Вот же, инфантильность способна спроецироваться на что угодно. Взрослый – [мнится] - максимально независим, или умеет себя таковым делать. Даже, наверно, от того способен он [по идее] быть независимым, что чувствуется ему очень-очень важным. – А взрослые вообще бывают??..)

Csak innen el, innen el*.

* «Лишь бы прочь отсюда, прочь отсюда» - цитатка из Кафки, читанного мной в венгерских переводах на очень сквозняковой заре юности и так и оставшаяся в моей голове в этой именно форме. Пусть в этой и будет.
yettergjart: (копает)
Не работать – то есть типа отдыхать – не даёт тревога, поднимающаяся мгновенно, как только задумаешь себя отвлечь от чего-то, принятого за «обязательное». Работа очень примиряет вообще с самой собой, с пустопорожностью собственного существования, с его неминуемой конечностью. Понятно же, что в этом цеплянии за работу (отредактировала два длиннючих текста, башка как барабан, пойти бы уже читать – для разращивания в себе общечеловеческого начала [не, «просто так» - никак] - что-нибудь художественное… - нет ведь, слишком неспокойно, дай-ка, думаю, напишу хоть что-нибудь – из «обязательного») слишком много коренного и хтонического, чтобы от этого можно было просто так отмахнуться. И страх пустоты, да (мало ли ЧТО в эту пустоту войдёт!), и пра-страх, первоисточник всех страхов – страх небытия.

(Надо ли уточнять, что и многочтение – тоже не столько, может быть, от недообразованности [которая всё равно непоправима на 48-м году, и надо бы уже спокойно это принять], тем более не от «потребности в знаниях» [разве «знания» самоценны? а для чего они?], - и та жажда жизни, не понятийной, не образной даже, а простой витальной жизни, которая за этим многочтением явным образом стоит – тоже от страха небытия: забить, забить ему глотку текстами, не оставить ему места, вытеснить его…)

А всего-то ведь и надо бы для полной гармоничности, что – доверять небытию и принимать его.

Это принятие и доверие, думается мне теперь, входит необходимейшим компонентом в состав и силы, и свободы.

Просто, наверно, это - самое трудное.
yettergjart: (копает)
Втянулась в повествование о музее ЦНФ, стало интересно (то есть, придумала себе наконец, почему это может быть интересно). Но, боюсь, на сайт "Знание-Силы", для которого оно сочиняется, мне этого не пропустят... Ну ладно, я напишу, что смогу, а потом пусть делают, что хотят. Пять с половиной тыщ знаков без пробелов. И это не предел.
yettergjart: (летим!!!)
написала уже целых две тыщи знаков про Центрнаучфильм!!! Надо, правда, тыщ десять, но где наша не пропадала.

Вот что значит вовремя написать разогревающий текст, даже если оный состоит из одних стонов, проклятий и мерных тупых звуков бития головой о стену.
yettergjart: (копает)
Чёрт, как дико, как люто и неистово, как постыдно и как вместе с тем упорно мне не хочется писать текст про музей Центрнаучфильма. Как я ненавижу Центрнаучфильм, его музей и всю технику, которая там выставлена. Я самым разнузданным образом бегаю от этой задачи весь вчерашний день и весь сегодняшний, при том, что сдавать завтра; вчера обошла весь магазин «Москва» на Воздвиженке, сегодня прочитала (совсем сорвалась с тормозов – читать худлит, когда срочная работа – но когда, скажите вы мне, он ещё так жадно читается??) весь скачанный ночью роман Клюева «Translit» (и это, кажется, единственный роман Клюева, который меня всерьёз зацепил и даже втянул) и половину книжки Киньяра о ладье Харона. Почти десятый час вечера, деваться некуда, тоска несказанная.

В общем, эти горестные строки я пишу в порядке концентрации собственного измученного внимания на музее Центрнаучфильма и разогревания себя в этой теме. *Ненавижу, ненавижу, ненавижу*.
yettergjart: (Default)
Ещё из персональных суеверий (всматриваюсь, ибо - малые культурные формы, не менее полноправные, сложноустроенные и смыслонасыщенные, чем большие): страх планирования (успешно сопротивляющийся воле к организованности). Не планируй [нашёптывает оно] предстоящую жизнь подробно, - иначе что-нибудь (не приведи Господь, всё) сорвётся. (Подспудно: планирование-де – разновидность гордыни и самонадеянности, которая непременно будет посрамлена: знаю, мол, точно, как всё устрою, - ха, ха, ха.)

Честнее-де, мнится, и адекватнее – импровизировать, принимать спонтанные решения в последнюю минуту, поддаваться случаю, оставаться ему открытой (в смутной, однако, надежде на то, что языками случая с нами говорит и его тропами нас ведёт Тот, Кому ничто не мелко).
yettergjart: (копает)
Как хочется отдельного большого отпуска [исключительно] для необязательных чтений (просто вот сидеть в кресле битый месяц – нет, нет, можно и больше, не настаиваю – и читать, никуда не торопясь и не чувствуя себя ничему обязанной) (да кто ж даст). И ещё бы одного отдельного для (медленного и со вкусом) доделывания нахватанных работ разной степени начатости (для работы освобождения, между прочим, ибо доделывание недоделанного – это работа освобождения в чистом виде) – ууууу… (этого и подавно не даст никто). И только уж потом, так и быть, отдельный отпуск для пространств – для выполнения ритуала шатания по пространствам, символического их присвоения. Тут скорее давит культурная программа: сидишь дома, не видишь мира, [не выполняешь ритуалов приобщения к нему] – недочеловек. (Ах, ты ещё и летать боишься!? – недочеловек в квадрате. Ничтожество, зависимое от собственных страхов и инерций. Тьфу.) Мой – единственный, для пространств – будет только в сентябре. (И я уже заранее переживаю о том, чтобы быть его достойной – выработаться как следует, вымотаться как можно полнее - иначе стыдно будет принять его из рук максимально невнятно персонифицируемой судьбы, - стыдно брать то, что дёшево досталось, тем стыднее, чем более ценным чувствуется это доставшееся. До него надо, мнится, дострадать, домучиться.)
yettergjart: (копает)
Главный участник этой на диво гармоничной триады – разумеется, невообразимое.

Вот чем мне нравится (как незаменимый источник адреналина) журналистская жизнь, это своим глубоким сходством с жизнью студенческой, позволяющей тёртому студенту на вопрос, за какой срок можно выучить китайский язык, отвечать вопросом – «А когда сдавать?» - Мне сдавать завтра, и хотя не китайский, но нечто вполне к этому близкое – завтра мне предстоит, желательно с не очень некомпетентным видом, расспрашивать знаменитого географа и гляциолога Котлякова о, кто бы мог подумать, острове Шпицберген и его исследованиях. Воистину никогда не знаешь, чем придётся заниматься. Набираясь в срочном порядке экзотических для себя представлений, параллельно читаю себе внутреннюю лекцию об экзистенциальных аспектах категории «случайного» (в которую для меня, непролазного гуманитария, внезапные рассуждения о Шпицбергене попадают прямо-таки автоматически). Не то что, конечно, боюсь (мне всё-таки не отвечать, а спрашивать – хотя задавать дурацкие вопросы тоже не слишком хочется), но чувствую себя довольно неуютно.
yettergjart: (зрит)
С другой стороны, в склонности запускать дела и оставлять всё, что только можно, на последний момент, а то и на после последнего момента – тоже нет ли чего суеверного? - Вот-де, я подготовлюсь, а ОНО возьмёт и сорвётся*, или я и вовсе до НЕГО не доживу? – Поэтому запускание и т.д. – не защитная ли реакция + попытка создать себе иллюзию владения временем (хочу – использую, хочу – откладываю про запас), да заодно и иллюзию того, что впереди (вообще, в принципе) ещё сколько угодно времени и его можно транжирить и обращаться с ним как угодно?

«Прокрастинация» на самом деле – бытовая магия.

*Когда (какое бы то ни было) ОНО застигает врасплох - оно же более настоящее, вот в чём дело! даже когда мы это сами устроили. В непредсказуемом, не-вполне-владеемом - больше подлинности, а вследствие того - и силы.
yettergjart: (зрит)
Думала о том, что страх перед пропаданием времени «впустую», близкое к невротическому – от того, что упорное до навязчивости – стремление непременно использовать каждую (в пределе) крупицу бытия плодотворно и осмысленно – не что иное, как (не слишком даже маскирующийся) страх небытия, страх смерти. Как всякий страх, он порождает суету, слепоту, недоверие, избыток защитных реакций. – Отчего бы, в конце концов, не доверять жизни, про(ис)ходящей так, как ей это органично и свойственно, зачем её непременно формировать, волочь её, бедную, под пресс, выжимающий из неё масло смысла (а всё остальное уж не выплёвывающий ли, как жмых?) Отчего бы, наконец, не перестать уже бояться и смерти, и небытия? (по крайней мере, если это настолько тиранит жизнь, что не даёт ей быть самой собой и отказывает ей в этом праве? Страх как бы призван защищать жизнь, затем и заведён, как защитная реакция. Но чтобы защитная реакция удавливала защищаемое?)

Более того, сильно подозреваю, что острое (до, тоже, некоторой надрывности) чувство (драго)ценности жизни питается от того же самого тёмного корня и соединено с ним прямым – и даже не очень длинным – стеблем.
yettergjart: (Default)
…когда обставляешь себя тупиками, чувствуешь жизнь особенно остро.

Это даже вполне можно счесть своего рода техникой души.
yettergjart: (Default)
Невроз смысла (потребности в смысле, в его непременном наличии) – один из тяжелейших, однако, неврозов, очень подчиняющий себе человека.
yettergjart: (Default)
Глубокая неясность (и высоковероятная неблагоприятность) перспектив побуждает и учит жадно жить в настоящем (ну да, без истеричности [хотя, слава Богу, только внутренней] такая жадность и ей сопутствующая благодарность-за-всё не обходится).

Кажется глупым и неблагодарным выжигать своё невосстановимое настоящее тревогами о будущем, которое всё равно нас так или иначе сожрёт, независимо от того, тревожимся мы о нём или нет.

Пусть же хотя бы в настоящем, когда то или иное ЭТО не сию минуту прямо происходит – будет островок свободы.
yettergjart: (копает)
А ещё большое (в т.ч. неконструктивно- и преувеличенно-большое) количество (разумеется, невыполняемых: разве в таком-то количестве сразу выполнишь?) обязанностей нужно для поддержания в организме должного уровня тревожности: это тонизирует. Обостряет чувство жизни - и даже уточняет его.

September 2017

S M T W T F S
      1 2
3 4 56789
1011 1213 14 1516
1718 1920 21 22 23
24252627282930

Syndicate

RSS Atom

Most Popular Tags

Page Summary

Style Credit

Expand Cut Tags

No cut tags
Page generated Sep. 23rd, 2017 02:47 pm
Powered by Dreamwidth Studios