yettergjart: (Default)
Городами мы вговариваем в себя мир. Трудной их, комковатой речью, полной иносказаний и умолчаний, намёков и метафор, да и не без косноязычия.

Среди самого сильного в путешествиях – переключение, причём мгновенное, щелчком - моделей восприятия, моментальное изменение внутренних настроек. Привыкши десятилетиями воспринимать, например, Триест как город-миф, город-тайну, город-границу, город-невозможность на рубеже нескольких едва соспоставимых, пробивающихся друг сквозь друга миров: романского и славянского, австро-венгерского и итальянского во времени, австро-венгерского и внеавстро-венгерского в пространстве, наконец – сложной суши и ясного моря (Триест: в самом имени его с треском разламывалась, ветвилась, как громадное дерево, кривая щель между мирами, хлестал оттуда влажный сквозняк, бил озноб), - вдруг с изумлением видишь его как среду обитания, уютную и самоочевидную для его обитателей. Вдруг обнаруживаешь, что многочисленные складки этого драматически-тяжёлого занавеса между (воображаемыми тобою) мирами плотно заполнены тщательной, кропотливой, вполне маленькой и повседневной жизнью. Она снуёт в нём, как муравьи в огромном, поваленном бурей стволе, протачивает ходы, исподволь втолковывает в него мелкую и подробную логику своих извивов. Город – огромная тень, отбрасываемая поколениями людей, не исчезающая даже тогда, когда эти поколения уходят, - но, о чудеса, – оказывается, эта тень не давит. (А мнится, ох как должна бы! – ведь она самим количеством своим, не говоря о качестве, многократно превосходит то, что делается здесь и сейчас.) В нём, оказывается, можно просто так сидеть, болтая, на лавочках, скатываться с горок на детских площадках (нимало не содрогаясь от величия города и его памяти!), скучать на автобусных остановках, покупать молоко и хлеб в супермаркете, устало идти вечером домой, не обращая никакого внимания на драматически обстающие тебя величественные декорации города.

Каждый город – «сон о чём-то большем», но проросшая его повседневность доказывает нечто совсем удивительное: есть то, что больше самого сна с Его Огромными Значениями. И да, это она. Именно из её донных отложений, тихо, по крупинке смываемых водой времени, образуются громажные массивы значительности.

Может быть, самое крупное и неожиданное открытие в моих попытках шататься по свету – не величие и значительность городов, данные нам в чувственном опыте, но вот эта повседневность, этот мир коротких дистанций, живучесть её и самоочевидность, уживаемость её с историческими формами и исторической памятью любой степени сложности.

170506_Триест.jpg

170506_Триест2.jpg

170506_Триест3.jpg
yettergjart: (Default)
Вдруг стало ясно, «зачем» мне тот опыт, который я не перестаю чувствовать как непреодолимо и непоправимо отрицательный и тупиковый. Чтобы свидетельствовать о нём и осмыслить его – такой, каким случился, из какого не выбраться. (Казалось бы, банальность страшная. Впрочем, будь оно совсем банально – оно не было бы так трудно. Это в чистом виде «болевое зрение».) И тем самым, почему бы и нет, вложить свою маленькую замусоленную копейку в общечеловеческий фонд понимания.

Во всём, во всём, во всём есть крупицы смысла (чувствуется это так упорно, что напрашивается быть отнесённым по ведомству «латентной религиозности». Туда и отнесём.) – И он не добывается оттуда, вот ведь что, путём отсеивания и устранения всего остального – но принципиально существует в единстве с этим «остальным», с «балластом», с «ненужными подробностями», с «глухими, кривыми, окольными тропами». Изыми его оттуда – он перестанет быть собой, он умрёт.
yettergjart: (sunny reading)
Думаю вот, что надо бы выделять какое-то время (ну хоть по дню в неделю) на исключительное (сказала бы даже: обязательное) чтение необязательного. Вот этого компонента осмысленной необязательности очень не хватает (в основном весь пар уходит в свисток обязательного). – Все работы по возделыванию себя и мира делятся, как известно, на углубляющие и расширяющие. Чтение необязательного, понятно, относится ко второму (с хорошим пониманием того, что во всяком расширении таки есть что-то безответственное, - запрограммированная, так сказать, безответственность: всегда слишком высока – уверенно стремится к ста процентам – вероятность, что далеко не всё из того, что ты включишь в расширяющуюся сферу своего внимания, ты сможешь как следует воспринять и освоить; что вообще если что и освоишь, то лишь [пренебрежимо]малую часть. Кто бы спорил, что углубление куда достойней, - а расширение лучше бы тихо и смиренно поставляло ему материал для переработки. НО.)

Собственно, потребность в чтении в собственном варианте чувствую очень родственной потребности в, например, еде или ходьбе – то есть, вещам, скорее предшествующим смыслу, дающим для него материал, чем составляющими его как таковой. Люблю этот процесс по резонам энергетическим, эмоциональным, чувственным, едва ли не физиологическим – как способ контакта с миром, взаимопроникновения с ним. А никак (увы?) не по смысловым или интеллектуальным, что глубоко вторично, если есть вообще: есть не всегда, - то есть, можно пьянеть от текста, не вполне или очень мало понимая, о чём там речь, «что хотел сказать автор» - с Лаптевым (беря наугад) часто так, да, собственно, и с самим Мандельштамом, - стихотворение, вообще кусок текста глотается, как кусок жизни, кусок огня, и жжёт изнутри.
yettergjart: очень внутренняя сущность (выглядывает)
То, чего делать не хочется, нужно делать уже хотя бы затем, чтобы не быть рабом своих внутренних сопротивлений. Чтобы не попадать в рабство к самой себе, к косному и непрояснённому в этой самой себе. Просто уже для того, чтобы знать, что в любой момент сможешь переступить границу, которую сама себе проводишь. Отваживаться на прорыв границы: на незащищённость.
yettergjart: (плоды трудофф)
Вообще, одна из самых сладких вещей в жизни, один из несомненных и сильнейших источников счастья – то, что жизнь не замыкается сама на себе, что, сидя внутри одного какого-то её варианта, можно воображать себе (любые) другие (и в этом смысле она голографична: в малейшем сколке её присутствует она вся), что (распирающая, неразумная, да!) избыточность принадлежит к её существу – как-то компенсируя конечность; что она текуча, насквозь прозрачна, сквозяща, неокончательна (да, это же и губительно. Но не будь этого, не было бы так захватывающе и сладко), что возможное всегда будет больше данного, что мы хоть и ловим её, но никогда не поймаем.
yettergjart: (az üvegen)
Ещё сообщила я себе дивно свежую мысль (которая, однако, настолько легко и постоянно теряется, что напоминать её себе никогда не лишне), что раздирающее меня чувство собственной хронической «недостаточности» (культурной и смысловой, об экзистенциальной уж не говорю, тут ничего не поделаешь) имеет своим корнем не что иное, как гордыню = преувеличенное представление о собственной значимости, согласно которому этой самой меня должно быть в культурном и смысловом, простигосподи, пространстве как можно больше. Не что другое, как (мало чем, кроме самобесия, обоснованное) желание самоутвердиться.

Так что вот пойди-ка ты, голубушка, дырки зашей, помой посуду, испеки пирог с рыбкой. Простая работа над культивированием бытия даёт (в смысле противостояния энтропии) незаменимые результаты.

А повседневность – это именно культивирование бытия, за что и любим.
yettergjart: (зрит)
Вдруг поняла («накрыло пониманием»), что моё «плоховидение» - тоже ещё какая часть идентичности (подобно удобно стоптанным кроссовкам, как-то так, на свой единственный лад, себе «под лапу», стоптаны и глаза), - тип защиты от мира, выстраивание между собой и им оберегающей дистанции. Поэтому если вдруг надеть на нос правильно подогнанные по нынешнему состоянию зрения очки – да, видишь, конечно, хорошо (мне всё время кажется, что в таком видении есть что-то от родниковой воды: такой же опыт чистой, прохладно-точной ясности, который несколько «ломит» непривычные к такому глаза, как ледяная вода родника ломит зубы), но чувствуешь себя неожиданно беззащитной.
yettergjart: (Default)
Потеря (особенно – большая, хотя наша, сравнительно с тем, что вообще возможно, просто исчезающе мала) – урок не только смерти (репетиция – очередная – расставания [удивительно: за жизнь, казалось бы, так нарепетируемся, что в конце концов это вообще уже не должно бы представлять никакой трудности, а нет ведь…], вплоть до расставания с телом: ушедшие вещи – тоже часть тела, да ещё и формирующие его принципы), но и жизни: она позволяет увидеть (и обрадоваться!), как много у тебя, оказывается, осталось. Обеднение подчёркивает твоё богатство, фокусирует внутреннее зрение на нём. Лучше потерь этого ничто не умеет делать: всё остальное гораздо менее эффективно уже хотя бы потому, что потеря – сильнее и принудительнее. Не захочешь, а прореагируешь.

Надо ли повторять ту банальность, что Read more... )
yettergjart: (зрит)
Я знаю, для чего нужны эти самые «путешествия». Нет, не для «познания» (наше соприкосновение с чужим и другим в этих туристских наскоках слишком, и непреодолимо, отрывочно, поверхностно и случайно; знания, как вещи системной, это не даёт – если только, конечно, оно не становится результатом специально и тщательно разработанной техники и практики, как в интригующей моё воображение концепции «познавательных путешествий» Каганского) и даже не для насыщения чувственным, хотя это-то как раз лежит на поверхности и изо всех сил там и происходит. Они нужны для понимания того, насколько они на самом деле не нужны. Для освобождения от потребности в них.

Они нужны для понимания ограниченности, тупиковости, тавтологичности чувственного (может быть – и внешнего) как такового. Для обострения тоски по внутренней молчаливой жизни – которая, в свою очередь, почему-то - и не ограниченна, и не тупикова, и не тавтологична. Более того: она – один из немногих доступных нам опытов неограниченности и неисчерпаемости. (Не знаю сию минуту, есть ли другие виды такого опыта, но уж это-то точно он.)

Сам Рим, уж на что неисчерпаемый, таков только потому – и лишь постольку – поскольку становится фактом и фактором внутренней жизни. Овнутряется.

В чувственном – чем бы оно ни было – всего лишь собираешь материал. Во внутреннем, в умозрительном – происходит то, ради чего ты вообще что бы то ни было собираешь. Банально, но никуда не денешься.
yettergjart: (летим!!!)
Сижу, [готовлюсь к завтрашней работе и] думаю: ведь если я перестану бояться самолётов, передо мной откроются громадные пространства, о которых я теперь и мечтать не отваживаюсь. Мне страшно хочется ещё очень многое увидеть, прежде чем я уберусь в небытие (кажется, кстати - пусть иллюзорно, но как утешительно кажется! - будто нахватывание впечатлений об иных пространствах - это разновидность внутреннего прироста бытия, запасания его во внутренних карманах. Понятно, что не единственная, но важная, - пусть даже не самая важная. Пусть даже такая, в которой важна не столько смысловая, сколько "энергетическая", витальная и пластическая [повышающая душевную пластичность] компонента). = Придумала себе антистрашилку: ведь за то время, что я боюсь самолётов, все - абсолютно все до единого - самолёты на тех направлениях, на которых я теоретически могла бы оказаться по своим расположениям, пристрастиям и биографическим обстоятельствам, - благополучно добрались до цели. Можно, наверное, посчитать, если очень захотеть, сколько их было за 46 с лишним лет, цифра наверняка получилась бы увесистая. (Правда, Внутренний Аэрофоб, прилежно выслушав эти рассуждения, замечает: вот, например, до 11 сентября 2001 года ни один самолёт не врезался в башни-близнецы - ну и что??..) = А я в ответ Внутреннему Аэрофобу - ещё аргумент: насколько же эгоцентричным мировосприятием надо обладать, чтобы воображать, что как только в самолёт усядусь именно я, именно с ним тут же что-то и приключится? (А Аэрофоб мне: ну да, севшие в самолёты, с которыми приключилось, - наверняка тоже так думали...)
yettergjart: (Default)
А на самом-то деле всё до непролазности банально. Компьютерный вирус, прямо у нас из-под носа утаскивающий в небытие файлы с ещё тёплыми, не успевшими закостенеть мыслями, - не более и не новее, чем очередное напоминание нам о хрупкости, обречённости и ненадёжности всего сущего, а заодно и о том, что если мы хотим вообще что-то сделать (типа, хотя бы, дописать то-то и то-то) – это надо делать быстро, потому что в любой момент сама возможность этого может исчезнуть. Компьютер с его невообразимыми гуманитарному уму хворями тут если чем и нов, то разве тем, что обостряет это обстоятельство и делает его более наглядным.
yettergjart: (Default)
Глубокая неясность (и высоковероятная неблагоприятность) перспектив побуждает и учит жадно жить в настоящем (ну да, без истеричности [хотя, слава Богу, только внутренней] такая жадность и ей сопутствующая благодарность-за-всё не обходится).

Кажется глупым и неблагодарным выжигать своё невосстановимое настоящее тревогами о будущем, которое всё равно нас так или иначе сожрёт, независимо от того, тревожимся мы о нём или нет.

Пусть же хотя бы в настоящем, когда то или иное ЭТО не сию минуту прямо происходит – будет островок свободы.
yettergjart: (пойманный свет)
*В ответ родимым навязчивым самоупрёкам в терянии времени и с благодарностию затронувшему тему [profile] paslen’у:

…а с другой стороны, убери из жизни лишнее, необязательное и случайное - ну и скудной же она окажется / покажется.

Существенное как таковое лучше и острее всего чувствуется как раз тогда, когда окружено легчайшим облачком всякой ерунды (можно сказать и то, что ерунда – его чувствилище, совокупность органов его обнаружения). Это его атмосфера, как у планеты; питательная почва, как у чего бы то ни было растущего. Смыслу жадно нужно предсмыслие, многобразие всяческих предсмыслий**. Оно через это дышит - и синтезирует себя. Одному ему голо, даже не как телу без одежды – хотя и так тоже, - как кости без мяса.

(Хотя да, мне и по сию минуту хочется [хотя уже, слава пятому десятку лет, не с отроческой невротичностью – а было, было дело…] превращать себя в фабрику существенного и мнится возможность извлекать его решительно из любого материала. В этом стремлении вволочь что бы то ни было, всё подряд, в жизнестроительный / смыслообразовательный проект есть, не правда ли, что-то и от недоверия к «материалу» - что бы им ни было – самому по себе, к его собственным, неявным для воспринимателя, смыслам, от отказа ему в самодостаточности и самоцельности, которые у него, у «материала», наверняка есть, не хуже, чем у нас с вами.)

**это и оправдание отвлечений во время работы, хи-хи-хи.
yettergjart: очень внутренняя сущность (выглядывает)
На самом деле, думаю я, совсем-полноценный, совсем-настоящий человек (если только это не конструкт такой :-)) умеет полно и подлинно жить в обеих формах существования - и в общении-речи, и в уединении-молчании, ни одна его не обедняет и не стесняет, но обе обогащают и освобождают, просто каждая по-своему. Этим бы формам сосуществовать в совокупности, содружестве и взаимодействии, а не в ущерб одна другой, как правому и левому полушариям мозга. Не уверена, что это не утопия, но всё-таки...
yettergjart: (летим!!!)
Свобода – это не когда тебя ничто не ограничивает (тем более, что всегда что-то да ограничивает) (а если вдруг ничто, то это уже пустота). Свобода – это умение (+ готовность; + воля к тому, чтобы) переработать ограничения в важных для тебя целях, превратить их в материал, или в инструмент, или и в то и в другое для изготовления того, что для тебя важно. Превратить их из решётки – в лестницу: если нельзя в стороны, то всегда можно в двух направлениях: вглубь и вверх.
yettergjart: (счастие)
и всё-таки:

Пока существует работа и интересные книги, не только смысл, но и счастье (то самое, понятое как полнота жизни) будут всегда. У них всегда будут надёжные источники.
yettergjart: (счастие)
Бывают книги (по предпочтительным режимам чтения) «быстрые» и «медленные». Не стоит (повредит качеству восприятия) читать первые как вторые, и наоборот.

***
А ещё очень хочется сидеть где-нибудь в Больших Нескончаемых очередях, чтобы, не торопясь, с чувством полного права на транжирство времени крупными кусками читать Большие Медленные Книги. Читать которые – всё равно, что ехать в поезде дальнего-дальнего следования и смотреть в окно.
yettergjart: (летим!!!)
Думая о том, что дома – свобода (а в поездках куда бы то ни было – зависимость от чужих условий), напомнила себе о той очевидности, что и поездки – свобода своего рода, пусть временная, какая разница – хотя бы от принятых на себя дома обязательств. То есть это разные виды свободы, у неё много видов (на наш век хватит! Надо бы, следовательно, стараться видеть: какой из видов свободы возможен в каждом данном случае). И о том, что, в конце концов, не стоило бы попадать в зависимость ни от одного из видов свободы, потому что в тот самый момент, как ты в эту зависимость попадёшь, он немедленно оборачивается видом закрепощения.
yettergjart: (зрит)
Понимание (и даже принятие!) того, что мир не центрирован на нас – это только часть работы взросления, и небольшая, причём проделывается она довольно рано и быстро. Вторая, более важная и более интересная, состоит в том, чтобы не страдать от этого и не требовать (хотя бы и на уровне невысказываемых и безутешных желаний) от мира – и его представителей - никаких форм центрированности на нас, но сделать свою жизнь в именно таким образом устроенном мире (другого мира у Него для нас нет) полноценной, подлинной и интенсивной. То есть, принципиально независимо от того, "исполняются" ли желания и соответствует ли что бы то ни было нашим ожиданиям. = Вот до этой-то стадии я, кажется, едва начинаю дорастать.

Если жизнь - и урок чего-то, то уж не прежде ли прочего - зависимой независимости: выращивания такой, как бы вполне умещающейся во внешних (непреодолимых) рамках, области внутри, в которой никакая внешняя зависимость и определённость не имела бы решающего значения. Ни-ка-ка-я.

July 2017

S M T W T F S
      1
2 345 6 78
9 10 11 12 13 1415
161718 19 20 21 22
23 242526272829
3031     

Syndicate

RSS Atom

Most Popular Tags

Style Credit

Expand Cut Tags

No cut tags
Page generated Jul. 24th, 2017 12:30 am
Powered by Dreamwidth Studios