yettergjart: (грустно отражается)
…не рационально выстраивать хочется своё запущенное, дремучее существование, но проматывать его, проматывать жадно, охапками, ничего не жалея (есть такие вещи, именно в нежалении которых заключается самое острое чувство их ценности, и жизнь – первейшая из них). Без проматывания, без растраты какая же полнота жизни?

А полноты жизни только и хочется.

Не упущенная, тщательно, до последней клеточки проюзанная, выюзанная жизнь скудна – и лишь упущенное, запущенное, погубленное и потерянное сочится полнотой, избыточествует и громко смеётся над всем рационально выстроенным и удачно состоявшимся. Нет слаще замаха «пропадай всё».

Да и ну их, эти ваши удачи и достижения. Нам, неудачникам, ведомы глубины. Сиречь бездны, от которых удачники, может быть, как знать, мнят себя с какой-то степенью надёжности защищёнными. Лишь нам, неудачникам, известна как следует, на собственной шкуре, всей собственной шкурой, дырчатая, драная структура бытия, с большими провалами и прогулами (от слова «гул») в небытие. Право, слишком; лучше бы и поменьше – что толку в таком знании. Этого всего, напротив, лучше бы и не знать. Может быть, знание о дырах в бытии разращивает их. А неведение – затягивает их тоненькой, хрупкой плёночкой, - которой, может быть, при должном чутком отношении предстоит разрастись в полноценное (почти?), плотное бытие.
yettergjart: (копает)
Ничего не откладывающий на потом (если такие фантастические фигуры вообще существуют) лишает себя будущего. Внутренних перспектив. Впихивающий всё мыслимое в здесь-и-сейчас проживаемый момент – этот момент, его бытийные силы истощает.

Откладывающий – создаёт запасы: времени и смысла. У прокрастинатора будущим (сладким, медленным), как у хомяка, набиты все щёки.

щёки.jpg
yettergjart: (пойманный свет)
…ну и вообще, я вам скажу: всё хоть сколько-нибудь достойное внимания пишется в последнюю минуту, случайно (да – желательно одновременно: в последнюю минуту и случайно) и с отчаяния. Всё вообще.

Что написано иначе, то, поверьте, не стоит никакого внимания. Оно мертворождённое.
yettergjart: (toll)
Когда вдруг начинает получаться текст – от которого ты малодушно пробегала дня, наверное, три, то и дело энтузиастически изменяя ему с другими текстами и неубедительно убеждая себя в том, что вот же, всё равно же что-то делаешь, значит, как бы проводишь время не зря (…а обязательное-то стоит…), - так вот, когда он, наконец, вопреки всей этой бесстыдной разбросанности берёт да начинает складываться – это, право, чистое чудо. Не заслуженное, клянусь, ничем, кроме милосердия самого текста – который имеет свои и судьбу, и характер, и волю, и вообще всё, что угодно.

Впрочем, подозреваю и то, что отвлечение от существенного принадлежит к числу необходимых условий работы с ним. Что для успешных отношений с текстом вообще, по определению, стоит не концентрироваться на нём до полного истирания мозгов, как призывает совесть, а, напротив того, как следует от него поотвлекаться. Может быть, даже и вырастить изрядную степень вины перед ним, которая потом вытолкнет в писание этого текста так, что просто деваться будет некуда, но это уже немного другое. Я же сейчас – о вызревании текста, о создании ему этими отвлечениями своего рода латентного, внутриутробного периода, во время которого ты занимаешься любой мыслимой фигнёй вещами, принципиально не имеющими к тексту отношения и без которого он просто не созреет и не напишется.
yettergjart: (копает)
«Главное» и «обязательное» как предмет внимания и усилий не затем ли и существует (оно же, как известно, уже самой своей главностью и обязательностью побуждает бунтовать, то есть отвлекаться от него), чтобы, отвлекаясь от него, разведывать окрестные и сопредельные ему смысловые пространства? Мы их, может быть, и вовсе не заметили бы, не подвернись они нам как повод поразбрасываться, потранжирить (ограниченные) силы и поупускать (быстротекущее) время. Отвлечение, называемое кракающим и клацающим, скрипящим и трещащим латинизмом прокрастинация - совершенно прекрасно как поисковая (и самонащупывающая – добывающая человеку материал для создания самого себя) деятельность, тем более плодотворная, что никогда не знает заранее, чего она ищет, и не ограничивает себя жёстко заданными рамками. Отвлечение – это импровизация в области ориентирования в мире, у которого определена только одна точка – точка отталкивания (она же – точка опоры, к которой весь процесс, не слишком парадоксальным образом, привязан), то самое обязательное, которым именно в силу его обязательности не хочется сию минуту заниматься и которое (для придания процессу интенсивности) непременно надо завтра сдавать.
yettergjart: из сообщества <lj comm="iconcreators"> (краски)
Я по существу никто, промежуточный человек, так и не занявший как следует (почти) ни одной из очерченных социумом и культурой ниш (журналистика, конечно, предоставившая мне форму социального оправдания – сама по себе род промежуточности, неудивительно, более того, очень органично, что моей формой социального оправдания стала именно она). Но ведь, как подумаешь, это - тоже статус: в конце концов, промежуточные люди, если уж ни на что другое не годятся – то, по крайней мере, делают осязаемее и внятнее те области (социального, культурного существования), которым не принадлежат.

А что это - форма свободы, уж и не говорю.
yettergjart: (Default)
Забрела тут в торговый центр за хлебом насущным, поглазела на покупающих – да вдруг взяла и поняла, в чём прелесть и смысл (ага! и смысл!) занятия, нашедшего себе в нашей речи, за неимением точного автохтонного, иноязычное имя «шоппинг». Человек приходит в магазин (в точности за тем же, за чем библиофаг приходит в книжный – во, догадалась на пятом десятке лет!) за возможностями быть собой, о которых – пока ты не пришёл в магазин и не пересмотрел их все – никогда не знаешь заранее, какими будут они – а, следовательно – каким будешь, можешь быть с их помощью и ты. Это обилие возможностей и средств телесной и душевной (пере)настройки себя. Люди сюда приходят за собой-другими – или, напротив того, за собой-прежними, за подтверждением и закреплением сложившегося варианта себя (в случае, если они, скажем, годы подряд покупают вещи одного и того же типа). В общем – антропопластика.

Торговый центр со всеми его этажами – гигантский улей возможностей себя, антропопластических инструментов, они тут роятся, размножаются, гудят. Содержимое его полок, шкафов, вешалок – набор деталей гигантского, едва ли не бесконечного конструктора, из которых человек что ни день собирает себе существование. Так же точно, как из того конструктора, который каждый собирал в детстве, тут можно собрать превесьма разное – и не только по заготовленным моделям, почему бы и не по самоизобретённым? Это – слова языка, которым человек говорит себе и миру всё, что находит нужным. (И понятно же в свете этого, что есть вещи более красноречивые и более косноязычные или немотствующие – и что такие вещи у каждого свои и разные. В торговые центры и супермаркеты человек, изъясняющийся не только словесно, приходит за расширением словаря.)

Вот за этим и приходят: за возможностью, за щекочущим мысли, чувства и воображение ветерком и холодком возможности. За работой с собственными границами: их подтверждением, расширением, испытанием на прочность и упругость.

«Творчество», которое в культуре западного (с ним и нашего) Нового времени ценится так высоко – да вот же оно, оно и тут, оно вообще везде. (Такой вещи, как тупое тавтологичное «потребление», страшный жупел, - надо ещё поискать. Может быть, это вообще идеологический конструкт.) Человек из предлагаемого, подручного материала (а из ничего – творил только сами знаете Кто) жизнь себе творит: её формы, интонации, - не говоря уже о том, что – собственное тело (а с ним и душу – его обитательницу), условия его существования, характер его движения, свой образ в глазах других, своё желаемое среди них место, пишет себя как послание другим. Да, пожалуй, и не только себя и своё: он создаёт жизнь вообще, атмосферу и ноту звучания времени, в котором мы все живём. Он работает с веществом бытия – которое как же ещё и пощупаешь, если не в окружающих нас ежедневно предметах? Он творит мир – занимается простой, обычной демиургией в доступных ему формах и масштабах.
yettergjart: (Default)
Вдруг стало ясно, «зачем» мне тот опыт, который я не перестаю чувствовать как непреодолимо и непоправимо отрицательный и тупиковый. Чтобы свидетельствовать о нём и осмыслить его – такой, каким случился, из какого не выбраться. (Казалось бы, банальность страшная. Впрочем, будь оно совсем банально – оно не было бы так трудно. Это в чистом виде «болевое зрение».) И тем самым, почему бы и нет, вложить свою маленькую замусоленную копейку в общечеловеческий фонд понимания.

Во всём, во всём, во всём есть крупицы смысла (чувствуется это так упорно, что напрашивается быть отнесённым по ведомству «латентной религиозности». Туда и отнесём.) – И он не добывается оттуда, вот ведь что, путём отсеивания и устранения всего остального – но принципиально существует в единстве с этим «остальным», с «балластом», с «ненужными подробностями», с «глухими, кривыми, окольными тропами». Изыми его оттуда – он перестанет быть собой, он умрёт.
yettergjart: очень внутренняя сущность (выглядывает)
Думала: юность (дурнохарактерное негативистское отрочество, капризная, хандрючая подростковость) и старость (ворчливое угасание) – два разных, но очень друг другу родственных способа говорить миру «нет». В юности и в старости мир мешает, - он – скорее бремя (иной раз и вызов), чем партнёр по взаимодействию, соучастник (сообщник!) по диалогу, собрат по играм. Но у юности и старости есть своя правда, они обе «оптичны»: обе заостряют взгляд на нелепостях и чуждостях мира, на своей неполной принадлежности ему, на его беспросветностях и безнадёжностях, - они это лучше видят просто потому, что более «средних» детей и «средних» взрослых к этому восприимчивы. (Разве что стоит помнить, что эта правда ограничена, как и всякая другая. Но она есть.)

Это всё я подумала, застав себя за внутренним (уж конечно, старческим) ворчанием о том, что-де массово популярные ныне «путешествия» - это всего лишь превращение иных городов и стран в (яркие дорогие) игрушки, в предметы для собственной забавы и услады, в предмет гедонистического потребления (что-де, конечно, и унижает сам предмет, и потребляющему пользы не приносит).

На самом-то деле узко и глупо осуждать гедонистическое потребление, поскольку оно, притом со всей его слепотой и поверхностностью – мощный источник полноты и интенсивности жизни. Будь оно, допустим, более зрячим, более глубоким – то была бы просто совсем уже другая история. И «задач» бы своих – своих, прости Господи, функций в создании общей динамики жизни, общего её динамического неустойчивого равновесия, - оно бы не выполняло.

Не говоря уж о том, что и драгоценное «нет» миру выполняет свою незаменимую функцию. Оно работает на неполную принадлежность миру, которая в юности очень спасает от зависимости от него, всевластного и в общем-то к нам безразличного, а в старости – понятно, на что: на блаженное окончательное отпускание всего и освобождение.
yettergjart: очень внутренняя сущность (выглядывает)
Ничто так не шлифует (оттачивает, уточняет) нас изнутри, как навязчивая идея. Она - средство внутреннего налаживания человека, повышения его внутренней организации.
yettergjart: (копает)
Сижу над текстом, в очередной бессчётный раз поражаюсь собственной бездарности и думаю о том, что самое лучшее, что я вообще могла бы делать – это именно читать, но не писать. Спасает (удерживает около писания как занятия, претендующего на статус основного) только то, что на самом деле ведь писание – разновидность чтения, его усиленная, интенсифицированная, в степень возведённая форма – и всякая книга тогда только оказывается по-настоящему прочитанной, когда о ней ещё и написано: только это даёт и действительное понимание (хотя бы внятное, артикулированное домысливание – и то хорошо!), и сколько-нибудь полное усвоение. (Ну, собственно, к внетекстовой реальности это относится совершенно в той же степени.) Тут-то наконец прочитанное / воспринятое в тебя и врастает: когда ты хотя бы сама перед собой проговоришь это письменно. = Но всякое писание – любой акт написания обязательного, под соцзаказ, даже под тот, с которым ты всей душой согласна – неизменно как сдача экзамена, о котором каждую секунду уверенно знаешь, что ты его не сдашь.

В этом смысле совершенно благословенная вещь* – механическая, «нетворческая» работа типа хоть мытья посуды: она оставляет человека свободным, она не затрагивает и не претендует затрагивать глубинных пластов личности – на что претендует всякая без исключения работа «творческая» (ну да, на слово «творчество» и его производные применительно к себе у меня, к счастию, стойкая аллергия), смысловая, даже если это в ней вроде бы никак не сказывается. Поэтому, как ничуть не странно, внутри механической работы прекрасно думается и ясно чувствуется (Марина Ивановна Ц. вспоминается: когда-де обваливаю рыбу в муке, думать могу, а чувствовать нет – рыба мешает. – Моей непоэтической натуре как раз помогает – «весь килограмм и каждая рыба в отдельности»), а «творческая» – о, она взрывает дно, взбаламучивает внутренние воды, насыщает их илом и песком и водными хаотически кишащими обитателями.


(* Вещь, да. [profile] paslen, прости, не знаю, как перевести люблю я очень это слово, недаром оно мне на язык наворачивается с таким постоянством: оно хорошо именно своей – никакой тавтологии - вещностью, фактурой, шипящей влажностью и тяжестью, оттягивающей книзу взявшую его руку – это как раз из тех слов, которые можно взять в руку, тактильных - и которые [округло, ненасильственно] фокусируют на осмысляемом предмете не умственную только, но общечувственную оптику; оно заземляет и уплотняет мысль и воображение, даёт им плодотворную замедленность. [Например, слово «предмет» - техничнее, - и явно неживое. А это – живое, дышащее.] Поэтому, да, с его помощью хочется говорить именно об отвлечённых и «невещественных» материях – улавливая их, укрощая. Собственно, венгерское словцо dolog с тем же значением люблю за то же – за конкретную фокусирующую округлость, за латунный блеск и уж конечно за то, что двуязыко думающей голове тут верно отзывается русское «долгий». Вещь долга, да – она продолжается внутрь себя. «Большая вещь – сама себе приют».)
yettergjart: (копает)
Вот совсем не хочется, чтобы перед новым годом не оставалось незаконченных дел (тем более, что это, к счастию, невозможно, хм, хм). Пусть будут, пусть связывают с новонаступающим временем – чтобы в этом новом и необжитом времени не было так чуждо и неуютно, как почему-то всякий раз воображается, что оно там будет. Чтобы не было так уязвимо переходить через (ну и пусть воображаемый!) временной разрыв. Можно отваживаться, шагать в пустоту: там, на другом берегу разрыва, незаконченные дела нас подхватят.

Вообще я думаю, что смысл организованности – в существенно большей степени психологический, чем практический (человека как-то успокаивает мысль, она же и чувство, что с ним всё «в порядке» и он всё делает «правильно», что он не разбазаривает попусту драгоценное вещество бытия, а заботливо укладывает его в заготовленные, сберегающие, обозримые лунки, - и это всё оказывается в конечном счёте куда важнее, чем достижение таких-то и таких-то целей, которые, может быть, весьма даже надуманы).

Конечно, проблема организованности состоит в глубоком родстве с отношениями жизни и смерти: в настойчивом требовании (сберегающей-де жизнь) организованности есть что-то от страха смерти – по-моему, просто один из его обликов.
yettergjart: из сообщества <lj comm="iconcreators"> (краски)
или, Как это называет [personal profile] pertaesus, - отлынивая

Поскольку ЖЖ рухнул (избавив тем самым от соблазнов отвлекаться на ленту), а работать душевных сил уже никаких не было – вернее, искать не хотелось, - извела несколько сладких ночных часов на загрузку итальянских, пока только римских фотографий на Фэйсбук (их ещё грузить и грузить, и это даже при отборе). Занятие безусловно стоит изведённого на него времени – в некоторых отношениях это не хуже чтения и служит качественным эмоциональным дополнение к нему. Оно попросту плодотворно (ну, разве что не в рабочем отношении. Хотя как знать – нельзя исключать, что и в работе однажды для чего-нибудь пригодится) – при пересмотре и отборе наснятого совершенно отчётливо происходит шлифовка опыта, его оттачивание, кристаллизация, прояснение. Его не просто проживаешь ещё раз, но проживаешь иначе. Вполне возможно, он таким образом проживается как более цельный, проращивается внутренними связями, и в нём отчётливее проявляется, уточняется, усиливается (иной раз, может быть, - вообще появляется впервые) эстетическая компонента (кстати, по моему чувству, она имеет отношение к целому и цельности).
yettergjart: (счастие)
(1) Ханна Арендт. Ответственность и суждение / Перевод с английского Д. Аронсона, С. Бардиной, Р. Гуляева. – М.: Издательство Института Гайдара, 2013;

(2) Брюс Чатвин. «Утц» и другие истории из мира искусств: [роман, рассказы и эссе разных лет] / Перевод с английского – А. Асланян, Д. Веденяпин. – М.: ООО «Ад Маргинем Пресс», 2013.

Чтение (= соприкосновение с – даже не другими жизнями [она - одна], а с другими формами жизни) – это даже не восполнение собственной недостаточности, нет (понятно, что она невосполнима): это просто её более подробное и развёрнутое проживание. Кстати, в (собственной) недостаточности радует то, что она – поскольку тождественна незавершённости (незавершаемости) и разомкнутости, - уж никак не может быть тупиком.

Собственная недостаточность – это, как ни смешно, уже по самой своей структуре – свежий ветер, движение, открытость - и даже, рискну выговорить, надежда. Просто уже потому, что всегда есть куда расти – и всегда возможна интенсивность.

И нет, я не оптимист.
yettergjart: (копает)
Меня примиряет с моей невротической текстовой многоплодностью (а в невротичности её не сомневаюсь) мысль о том, что всяческое писание (сопоставимое вполне, например, с хождениями по городу или по берегу реки) - это интенсивный контакт с мирозданием / Бытием, форма соучастия в нём и, как таковое - форма благодарности ему (о чём я когда-то давным-давно думала: участие в мире - это-де форма благодарности ему). Это - растворение (себя, мучительной) в нём; уменьшение степени жгучей концентрированности этой сАмой самОй себя, созданной, кажется, именно для того, чтобы быть растворяемой. Жизнь ведь тоже только миг, только растворенье, как раз навсегда сказал Б.Л.П. - и, может быть, в момент растворения как раз острее всего и чувствуется: полнее всего и ЕСТЬ.

И не спрашивайте меня, «зачем нужно» оправдание чему бы то ни было делаемому (раз оно есть – разве уже не оправдано и не обосновано, вообще-то?), - не спрашивайте, отвечу и так. Нужно оно для душевного равновесия оправдывающего. Человек (особенно, если он, по неловкому случаю, - я) чувствует себя разверстой раной в бытии, - и ему нужно производить с собой терапевтические действия. Оправдание – одно из таких действий; да и сама работа – из них.

ps Я бы даже сказала так: потребность в нём не связана, или связана не всегда и не на всех этапах жизни, с потребностью в повышении своей ценности и значимости (пусть бы и в собственных только глазах). Это заботы ощутимо перестают быть актуальным по мере того, как проходит молодость. А задачи оправдания остаются и после того, как понимаешь, что нет и не будет у тебя ни ценности, ни значимости, и даже - что они не важны (вот я сейчас как раз понимаю примерно что-то такое). Вдруг эти проблемы сползают, как старый драный чулок, как изношенная [прыщавая юношеская :-)] шкура. Но остаётся потребность в собственном месте в мире, в понимании того, какими нитками оно связано со всем остальным. Это - (тоже) оправдание.
yettergjart: (грустно отражается)
Неудачи и непопадания, несоответствия, вина и неуклюжесть – тоже вещи ритуальные, не правда ли? – то есть, обладающие повторяемостью и регулярно вводящие в определённый порядок существования, призванные поддерживать определённое само- и мировосприятие. = Видимо, самоощущение никуда не годного человека и хронического неудачника не просто зачем-то мне нужно, а обладает прямо-таки соблазнительной притягательностью, раз я с таким упорством воспроизвожу ситуации, которые его создают. Даже догадываюсь, зачем: для чувства неполной принадлежности миру, свободы от него, чтобы он ловил меня, но не поймал. Видимо, нужно, чтобы из жизни был вынут держащий её, собирающий её стержень – чтобы не сковывал меня этот стержень, чтобы оставалось пространство для неожиданностей и импровизаций.

Скорее всего, это – подростковое, межеумочное чувство, соответствующее (в некоторой умозрительной «норме») тому возрастному и экзистенциальному состоянию, когда человек уже выпутался в заметной степени из связей и обязанностей детства, а новыми ещё не оброс (вот замечательный шанс к тому, чтобы взглянуть на большинство связей извне и если не понять, то хотя бы почувствовать их условную природу – и научиться не абсолютизировать условности). Потом «средний» человек, конечно, благополучно обрастает всем комплексом взрослых обязанностей и связей (и в норме он, наверно, должен ему нравиться, да?). А некоторые, в силу, вероятно, того, что обозначается осуждающим словом «инфантилизм», предпочитают предпочитать межеумочность и неприкаянность, вечное детство, вечный взгляд извне и непринадлежность. (Может быть, так, мнится, нас не поймает и сама смерть? По крайней мере, её главная представительница на территории жизни – старость? – Поймают, конечно, и та и другая, - но как сладка иллюзия, что мы не даёмся им в лапы, что у нас ещё чёртова прорва времени впереди.)

Безответственность (а социуму, конечно, нужна ответственность – в идеале, полная, предельная, чтобы человек работал на него, перекачивал в него свой потенциал) – это оставление «люфта» между собой и миром, - тех прорех, в которые, предположительно, входит бесконечность. А что-то от неё, вечно вожделеемой, есть во всём неизмеряемом, неотмеряемом, неисчисляемом, неконтролируемом… - Это – зоны бесконечности в мире конечного и ограниченного. И когда мы позволяем себе быть неорганизованными и безответственными – мы осёдлываем бесконечность, овладеваем неовладеваемым. Потом, конечно, она нас всё равно сбросит, - но хоть поскачем немножко.

Вообще, человеку необходимы для полноты жизни, для преодоления той самой ограниченности (да, она не преодолима как принцип, - но преодолима как каждый отдельный случай, как каждая конкретная конфигурация границ) – те или иные избегающие, увиливающие стратегии. – Это, в конце концов, очеловечивает. Ибо человек, помимо прочего, по одному из «определений», - ещё и то, что не укладывается в рамки.
yettergjart: (копает)
как формы профессиональной деятельности. А в моих глазах это занятие – тем более, если собственное – в оправдании очень нуждается, поскольку уверенно чувствуется и знается занятием по определению и безнадёжно вторичным, зависящим от чужих умственных продуктов.

Так вот, оправдание предлагается такое: через чужие тексты, которые приходится обозревать, человек в любом случае вступает в некоторое отношение и взаимодействие со смыслами, о которых там идёт речь. Вторичны или первичны могут быть слова, как, впрочем, и мысли; смыслы же – точки напряжения – первичны просто всегда и видны через любую вторичность. То есть, комментирование чужой текстовой продукции – это на самом деле полноценная экзистенциальная практика, не говоря уже о том, что – включение в общекультурный диалог, воздействие на его динамику и равновесия.
yettergjart: (пойманный свет)
Простейший (социальный) смысл неудачничества в типовых жизненных сценариях: «удачники» подтверждают эти сценарии, а мы, неудачники, их проблематизируем и показываем (себе и людям) их ограниченность. Демонстрируем (по крайней мере, имеем такую возможность), что и за пределами типовых сценариев есть жизнь.
yettergjart: (зрит)
Кстати, транжирство жизни (например, неумеренная её трата на какие-нибудь совершенно нерациональные, никакой необходимостью не предписанные ночные занятия) входит необходимым компонентом в – безусловно необходимое, даже если иллюзорное! – чувство того, что ты собственной жизнью владеешь (не хочу произносить занудное слово «контролируешь», ибо не о том речь. Владение – это не контроль. Владение может быть и даванием свободы. Но таким, при которым ты это владеемое всё время чувствуешь - при котором оно составляет с тобой один чувственный комплекс).

Бессонница вообще – форма любви к жизни. Даже жажды её: невозможность уйти от неё в сон.
yettergjart: очень внутренняя сущность (выглядывает)
Говорить о себе и своём – форма благодарности бытию и противостояния энтропии: таким образом, хоть ненадолго (хотя бы – только на время слышания или прочтения соответствующих слов) спасаешь от исчезновения и забвения то, что досталось только тебе.
yettergjart: (цветные - вверх)
Может быть, эскизное, черновиковое отношение к жизни – наброском, не вполне всерьёз – и есть самое честное отношение к ней: слишком она эфемерна. Серьёзность и тяжеловесность ей, так и кажется, несоразмерны.
yettergjart: (копает)
А ещё большое (в т.ч. неконструктивно- и преувеличенно-большое) количество (разумеется, невыполняемых: разве в таком-то количестве сразу выполнишь?) обязанностей нужно для поддержания в организме должного уровня тревожности: это тонизирует. Обостряет чувство жизни - и даже уточняет его.
yettergjart: (Default)
*укладывая самарский рюкзак, ритуально сокрушаясь о несделанном

…а кроме всего прочего, откладывание дел «на потом» (и разращивание их, откладываемых, в себе) – это младшая, служебная форма свободы, иллюзия власти над собственным временем. Делающий всё запланированное сразу (предположим, что такие правильные люди есть) – опустошает себя, лишает себя возможности наращивания внутреннего плодородного слоя, который, как известно, нарастает из несостоявшегося и несбывшегося – и обеспечивает сбывающемуся тучную питательную среду. = Так что уж пусть.

И вообще, когда какие бы то ни было дела делаешь медленно – они переживаются как гораздо более весомые. Наливаются бытием. Скорость отнимает у вещей вес, превращает их в конспекты самих себя.
yettergjart: (летим!!!)
(в данном случае вот этого)

Да, знаю, что много набранного и недоделанного (хроническое такое состояние недоделанности – открытости во все стороны), что в разъезжании по (якобы) служебным надобностям за собственные деньги есть, скорее всего, очень много от недомыслия и легкомыслия (легкомыслие ценю как одну из величайших добродетелей, если что). Но рассуждаю я так: пока есть ресурсы любых порядков – время, деньги, силы – надо ездить, надо пользоваться любой возможностью загрузки в себя мира, перегонки его из внешнего во внутреннее. В любой момент можно остаться без любого из названных и неназванных ресурсов, а также без всех сразу – а запас внутреннего будет уже набран, будет чем жить. В конце концов, если есть хоть малейшая надежда на то, что душа бессмертна (совсем в это не верю, но отчего бы не допустить в порядке мысленного эксперимента?), - то именно это: память о прожитом, увиденном и прочувствованном – то единственное, что мы можем «туда» забрать (при, опять же, вполне достойном допущения условии, что «там» души хоть какое-то время помнят свои земные опыты). Забрать – только внутреннее. Так не это ли единственное, чем стоит изо всех сил запасаться!?
yettergjart: (пойманный свет)
Придумала утешалку*, она же оправдание*, - ощутимо утешилась:

Человек не только не может, но и не должен заниматься исключительно (или даже по преимуществу) необходимым и существенным (а нуждается в обширных и далеко простирающихся – и значительно превышающих его по объёму – его окраинах) хотя бы уже потому, что необходимое / существенное питается избыточным и случайным как своим материалом, лепит себя из него (и больше, строго говоря, создавать ему себя не из чего). Случайное и избыточное нужно как тучная питательная почва: чем она тучнее и обильнее, тем гуще, сочнее и богаче будет само существенное.

*это такие жанры мыслей, как известно :-Ь
yettergjart: (ködben vagyunk)
…они же оправдания.

Придумала утешалку-оправдание про новогодние (и прочие аналогичные, ритуально-обязательные) застолья, принудительно сводящие вместе разных людей – на основании вроде того, что они, например, родственники или, скажем, вместе работают. Да это ведь один из исчезающе-немногих поводов создать между ними что-то действительно, непритворно- и неформально-общее именно потому, что это всё - сущая фигня: ведь, как известно, только совместные занятия фигнёй создают подлинную душевную близость! :-Ь
yettergjart: (tea)
Думала о том, что человеку уже из душевно-экологических соображений (распределения внутренних равновесий) необходимо, как отдельное самоценное переживание, даже не счастье как таковое, а ожидание счастья. Совершенно при этом неважно, есть ли у него «реальные» основания (а что, внутренняя динамика вам не реальность?) и будет ли оно оправдано (понятно, что назначение его не в том, чтобы оправдываться, но в том, чтобы быть).

Это всё совершенно оправдывает, между прочим (помимо коммерческих соображений) нагнетание новогодней атмосферы аж с середины ноября (а то и раньше: в этом году у нашего «Ашана» ёлка была замечена, вот честное слово, 7-го ноября. Крайне нетривиальное структурирование времени, воскликнула я про себя). Таким образом создаётся пространство ожидания, в котором веселее и осмысленнее жить, даже если оно тебя совершенно не касается. Пространство беспричинного, бессмысленного и самоценного ожидания счастья, счастья просто-так, с любыми содержаниями, какие сам вложишь – и даже если ничего не вложишь, - исходящего из простой и условной ритмики календаря. Люди построили в темноте и холоде мира хрупкие картонные стены и выкрасили их золотистой светящейся краской. И стало тепло и светло.
yettergjart: (пойманный свет)
я ещё и из собственного коммента вытащу, чтоб не пропало:

ценность её, снижающей наш Высокий Образ и убивающей наше Единственное Невозвратимое Время, - в том, что занятия ею совершенно сопоставимы с погружением в сон: избавленное от фокусирования на (узко понятых и конкретно поставленных) практических задачах, сознание освобождается и может выдавать неожиданные, нетривиальные решения, ущупывать своими боковыми щупальцами незамеченные прежде связи. И ура!
yettergjart: (зрит)
«Молодость», независимо от своих реальных содержаний – это такая точка интенсивности внутри, само воспоминание о которой (актуализация которой) приводит в движение готовые слежаться смысловые пласты.

Поэтому пусть себе вспоминается, пусть себе тоскуется – сколько бы ни было в этом преувеличений и даже искажений. Здесь дело не в «истинности» вспоминаемого. Только в динамике.
yettergjart: (копает)
Всё-таки очень утешительно, когда есть некая жёсткая (пусть самая умозрительная!) программа жизни – даже если ты от неё постоянно отклоняешься (более того, именно тогда): она – костяк, на котором всё держится, - просто для того, чтобы все уклонения, отступления и ветвления могли чувствовать свою основу – и даже, что совсем интересно, взаимосвязь между собой, на «вершинах» ветвей, веточек и ветвищ неявную.
yettergjart: (tea)
Стремление отвлекаться (от главного дела) и разбрасываться (в разные не требуемые делом стороны), превращать траекторию дела из ясной и по возможности прямой линии в размазанное пятно с нечёткими краями – свидетельство (одно из, но вполне надёжное) количества жизненной силы, вкуса и воли к жизни. (Когда, то есть, без зазоров укладываешься в заданное русло – будь уверен, тебе этого недостаёт.)
yettergjart: (зрит)
Даже неудачи прекрасны тем, что дают остро почувствовать жизнь. По мне, это одна из самых больших ценностей, корень многих прочих.
yettergjart: (toll)
Если жизнь записана, она уже не пропала зря. Да, положим, пропала - но не зря.
yettergjart: (зрит)
Молодой июнь, текучий, как ясная речная вода. Это к июлю лето загустеет, округлится и встанет шаром, громадным комом под горло. Пока оно подвижно, проточно, чутко дышит – хотя, конечно, уже замедляется; появляются в нём первые тяжи густоты.

(Вот не знаю, как где, а в Москве точно есть улицы, на которых особенно хорошо переживается июнь. Которые с ним гармонируют. Он хорош, например, в районе от Полежаевской до Сокола, на Песчаных улицах. Это очень июньские места.)

У раннего (незатвердевшего!) лета сладкий воздух, оно ещё пахнет весной – маем, (беспредметными) обещаниями, надеждами (сразу на всё!), становлением (естественно, сразу во все стороны!).

И краски у него ещё чистые, майские, взятые тщательно промытой кисточкой.

Ранний июнь доделывает недоделанную работу мая по раскрыванию нас навстречу (безграничному) пространству, по размыканию границ.

Ага, для меня это время с отроческих лет было трудновыносимо едва ли не априорным чувством своей недостаточности (той самой экзистенциальной) на фоне мучительно-гармоничного мира (терминус техникус такой даже сложился для обозначения этого комплекса внутренних явлений: синдром экзистенциальной недостаточности). И даже теперь – хотя теперь уже меньше, - в конце концов, свою недостаточность тоже обживаешь.

Ну и зря, кстати.
А почему зря-то?! )
yettergjart: (зрит)
Что-то думается мне, что эти бесконечные предсказания концов света (и их малых аналогов – катастроф различной степени глобальности), ставшие уже не устойчивой, но даже навязчивой культурной формой – не что иное, как защитный механизм. Слишком много невыговоренных, плохо выговоренных, ещё того хуже понятых тревог накопилось в людях, и вот они придумывают Страшное, конструируют его, говорят о нём до оскомины на зубах – чтобы отбить у себя чувствительность к нему. Так любое слово теряет смысл и распадается на волоконца звуков, если всё время его повторять. Люди просто хотят, чтобы им не было страшно. Чтобы им было страшно поменьше. Чтобы, по крайней мере, этот страх можно было хоть как-то обжить, существовать с ним как с чем-то обыденным. Чтобы жизнь была выносимее.

Это такая варварская, стихийная психотерапия, да.

Поэтому мне над ожидавшими в очередной раз Конца Всего смеяться совсем не хочется.
yettergjart: (счастие)
И оправдание этих излишеств

(и в ответ собственным мыслям типа: вот-умру-все-книги-на-помойку-выбросят):

А вообще-то книги, со всеми заключёнными в них объёмами смысла – это кирпичики, из которых мы строим собственный, по собственной форме «раздвижной и прижизненный дом». Просто однажды дом, когда жить в нём уже некому, разбирается – и из кирпичиков строятся новые дома. И они тащат с собой в эти новые дома запасы тепла, смысла, присутствия – которые накопят здесь.

Книги - как аккумуляторы, которые мы заряжаем не только тем, что пишем их, но и тем, что читаем – и даже тем, что просто держим их у себя.

Книги – они тоже не собственность, они только гости в нашей жизни (ну примерно как люди :-)). Мы их немножко подержим у себя, а потом отпустим.

И да, вот этого замечательного свойства – телесно аккумулировать память и жизнь – бестелесные электронные тексты, кажется, лишены. Впрочем, может быть, это только нам – успевшим сформироваться в бумажную эпоху – так кажется?
yettergjart: (копает)
Только что думала о том, что существую в жанре подстрочного комментария к культуре (и нахожу его – как масштаб задач - для себя не то что достаточным, а аж избыточным) – и заодно о том, что у этого жанра есть собственные, ничем не заменимые возможности – и приглядывалась к необходимости написать об этом связную рефлексию, а тут и повод представился.

Повод как таковой состоял в полученном замечании о вторичности «комментирующих» текстов (типа литературной критики и литературоведения) по отношению к первичным, художественным (которые, в отличие от критики и анализа, создают собственные миры) – следственно, о неполноте бытия первых и о недостатке в нашей сегодняшней культуре полноценных вторых. Собственно, мыслится мне, что:

= культура как таковая вообще строится как система комментариев одних текстов (не обязательно словесных) к другим (и на каждой ветке комментариев происходит свой прирост смыслов, а иначе он никак, кажется, и не происходит);

= художественные тексты и сами отнюдь не первичны, но тоже комментарии к большому количеству уже состоявшихся текстов;

= вообще, по моему разумению, и художественный, и аналитический тексты заняты ровно одним и тем же: производством смыслов, и в равной степени первичны (и в равной - взаимозависимы). Я склонна их объединять под общим именем культурной работы;

= Первично в этом обречённом на многократную вторичность культурном материале по крайней мере одно: установление связей между его элементами;

= Не говоря уж о том, что новый мир любого художественного текста тоже всегда создаётся из более-менее заимствованных элементов, да не всегда и отрефлектированных (собственно, задача «аналитических» текстов – как раз рефлексия). По мне, кстати, если сравнить взгляд на мир, созданный Розановым или Чораном, то они более первичы, чем миры, понасозданные в тоннами издаваемой фэнтези. Это тоже, то есть, создание мира.

= Кстати, анализировать, как и почему «сделано» не-художественное - не менее осмысленно, интересно и плодотворно. В смысле объёма и качества рефлексии на эту тему художественному повезло гораздо больше.
yettergjart: (tea)
Соблазн созидательной деятельности (даже если созидаешь фигню какую-нибудь; а что, собственно, кроме фигни-то я созидаю? – да ничего, тексты-однодневки) – той самой, которая, видимо (по крайней мере для людей определённого, склонного к излишествам и разбрасыванию типа) невозможна без аскезы, самоограничений, самопреодоления, попросту без насилия над собой, желающей разбрасываться сию минуту – так вот‚ соблазн её - в прямо-таки физическом, упоительном чувстве того, как под твоими пальцами из кирпичиков уплотнённого, обузданного хаоса – складывается мир.

И думаешь даже, что принадлежишь – вот этим своим маленьким участием – к большой и всеобщей работе созидания мира, каждодневного вылепливания его множеством пальцев из хаоса, - повседневного терпеливого (упрямо-обречённого, обречённо-упрямого), но вполне космических масштабов противостояния энтропии – которым только мир и жив.

За этот кайф не жаль, однако, и жёсткой аскезой заплатить.

(И вообще, я не знаю, как миру в целом, но человеку этот «малосозидательный», «малодемиургический» опыт точно полезен. Чувствую.)

Что касается текстов-однодневок, то сама однодневность их наводит на мысль о существовании громадного, многоуровневого, сравнимого с Природой по мощи и разнообразию (и обилию внутренних животворящих связей) Царства текстов, - в котором, наряду с текстами-динозаврами и текстами-мамонтами, текстами-слонами и текстами-китами, - просто совершенно необходимы тексты-бабочки, тексты-насекомые, тексты-цветы – хотя бы уже потому, что иначе не будет экологического разнообразия, гигантам нечем будет питаться, и вся система не выстоит. Хороши были бы динозавры с мамонтами на голой земле.
yettergjart: (цветные - вверх)
…и всё-таки мне кажется, что увеличение количества внешних площадок самоосуществления – экстенсия и экспансия – способствуют росту внутренней динамики, внутреннего разнообразия, расталкивают внутренние материи, ставят их перед новыми вызовами. Никакая задача, пусть даже чисто формальная и поверхностная, не остаётся без приращивающих, воспитывающих последствий для внутренней пластики, для богатства форм, которые мы именно внутренне можем принять, - а раз внутренне принять, то и установить / создать связь между ними – то есть, срастить их в цельность.

Ну вот ничто не зря, честное слово.

September 2017

S M T W T F S
      1 2
3 4 56789
1011 1213 14 1516
1718 1920 21 22 23
24252627282930

Syndicate

RSS Atom

Most Popular Tags

Page Summary

Style Credit

Expand Cut Tags

No cut tags
Page generated Sep. 24th, 2017 05:45 pm
Powered by Dreamwidth Studios