yettergjart: (грустно отражается)
С течением времени всё больше занимают меня несловесные формы рефлексии в частности и несловесные – и досмысловые, предсмысловые – формы существования вообще.

(С другой стороны, рефлексией, пересматриванием и прояснением – до режущей ясности – собственной жизни оборачивается всё, что угодно, вплоть до переписывания телефонной книжки: что ни имя – то жаркий ком жизни, жаром обдаёт, даже если с человеком как таковым не было существенных взаимодействий: тянется за переписываемым именем весь пласт жизни, в которые этот человек был вплетён, со всеми ниточками-корешками. Жизнь на каждом шагу напоминает о собственной нерасторжимой цельности, заставляет её пережить.

И да, выговаривать это, раскладывать это на слова – не хочется, хочется умолчать, вмолчать в себя глубже: так, мнится, красноречивее. Так – подробнее.)

Не стану говорить, что это – усталость от слова и смысла (хотя иногда думать так хочется), - скорее, всё-таки, внимание, наконец, к тому, что долгие десятилетия оставалось без достаточного внимания. В конце концов – тоже в угоду слову и смыслу, которым никуда не деться от доминирования.

(Внимание к слову, цепляние за него, вымучивание его из себя любой ценой теми же самыми долгими десятилетиями стимулировалось с отрочества идущим навязчивым страхом «деградации» и «отупения»: необходимо-де всё время заострять, усиливать себя словом, иначе сгладишься и перестанешь быть. Понятно, что таким образом пережитая потребность в слове – не что иное, как одна из масок – вполне прозрачная – страха смерти. И недоверия к миру – а, кстати, и к себе – что, в общем, тоже один из обликов всё того же самого. Если жизнь – усилие (а слово, выговаривание – ещё какое усилие), то отсутствие усилия – сами-понимаете-что.

Значит ли это, что вхождение в смерть – окончательный акт доверия миру, окончательный отказ защищаться от него, проводя между ним и собой границу, поддерживая её усилием?)

Во всяком случае, едва ли не любые формы дословесного, не оформленного в слова, не уловленного словом (мир-ловил-но-не-поймал) существования воспринимаются нынче как чистый воздух.
yettergjart: (Default)
Сижу и думаю о том, что работа, назначенная у меня на роль почти единственного средства полноты и интенсивности существования, им же, родимым, страстно чаемым, и идёт в ущерб. Осталась – имея неотменимые работы, не имея времени на их выполнение - без вожделенного глотка Петербурга, замышлявшегося на конец мая. Ах, конференция, да что конференция, она, конечно, тоже интенсивность жизни (и основание для очередной работы, ага), но она, в конечном счёте, только повод (ну и вообще: до интеллектуальной значительности мне всё равно не дорасти, зато полнота бытия, раскрытость чувств, напряжённость восприятия, «экстатика» - каждому доступны). Есть интенсивность поинтенсивнее: бесцельнейше походить по улицам и повидать тех, кого долго не видела. Если (определённым образом внутренне организованный) москвич не получает регулярный – затачивающий, уточняющий, расширяющий – опыт Петербурга, он скудеет. И превращается в того самого «человека второго сорта», которым я всю жизнь невротически боялась быть – и которым неизменно оказываюсь. Петербург – это такое место, куда человек (если он – та, кого я с унылым постоянством вижу в зеркале) отправляется одновременно за крупностью, силой и точностью. Он весь – вращенный человеку под кожу орган жёсткой ясности видения.

Это сильнее книг, это полнее книг, сильнее и полнее которых у меня, печального книжника, наверно, ничего быть не может.

Да и просто подышать петербургским воздухом и посмотреть на петербургский свет.

150425_Петербург.jpg
yettergjart: (копает)
И ещё: точно так же потерю равновесий и пустоту чувствуешь, если делаешь слишком лёгкое (то, что кажется слишком лёгким). Для полновесности ощущения жизни, мнится, должно быть трудно, материал должен оказывать сопротивление. В работе, а следовательно, и в жизни, мнится, есть что-то не вполне настоящее, чуть ли не какая-то подмена, если, сделав её, ты не валишься без сил, не способная уже более ни к чему.

Нет, это не трудолюбие (хотя трудозависимость – да): это потребность в полноценности, полновесности, подлинности жизни.
yettergjart: (копает)
А ещё среди сильнейших стимулов работы - страх перед тем, что "больше не получится". Страх перед пространствами, не занятыми работой, перед пустотой, которую вдруг не сможешь победить? - перед жизнью, хотя бы предположительно ускользающей из-под контроля (когда работаешь - всё-таки что-то контролируешь и каждым таким актом работы подтверждаешь в собственных глазах, что да, контролировать собственную жизнь хоть на каких-то участках, вообще - делать её хоть как-то всё-таки можешь.

Да, ленивые доверчивы к себе и к миру, уверены в себе и бесстрашны.
yettergjart: (Default)
Следственно: одна из основных моих интуиций – неготовость бытия (и всего вообще, и человеческого в частности); необходимость – настоятельная! – создавать его усилием, преодолением, - недоверие к данному, к дающемуся само-собой. Страх перед отсутствием усилия.
yettergjart: (счастие)
Счастье - это (прежде всего, если не исключительно) модус восприятия: душевная, а вслед за тем и умственная оптика (счастье – это и некоторое состояние ума, да). - Самое странное, что у меня этот модус есть (я себя за ним застаю, так сказать, неподготовленной). - В некотором смысле способность быть счастливым (= воспринимать происходящее в этом самом модусе) - врожденная, подобно музыкальному слуху (и, подобно ему же, поддается и развитию, и пренебрежению). = К чертам этого модуса принадлежат, например, особая интенсивность (восприятия), особая его пристальность [но это еще не всё] и совсем уж неизреченное чувство гармоничности происходящего / воспринимаемого, а также, пожалуй, не менее неизреченное чувство адресованности его воспринимающему; особенной слитности воспринимающего с воспринимаемым. Их со-принадлежности друг другу.

Дурацкое счастье от самого процесса, самого факта существования – сильнее и надёжнее всего.

(Отдельный вопрос, что, чувствуя его, я не перестаю чувствовать и то, что не имею на него права. Но это уже вопрос никак не врождённой способности, а заработанного и отработанного.)
yettergjart: очень внутренняя сущность (выглядывает)
Ничто так не шлифует (оттачивает, уточняет) нас изнутри, как навязчивая идея. Она - средство внутреннего налаживания человека, повышения его внутренней организации.
yettergjart: (зрит)
В Музее Красной Пресни идёт книжная ярмарка. Страшно хочется. Но не могу себя туда отпустить, не доделав хотя бы одной большой работы из ближайших нескольких, в которых очень увязла. (Вчера и позавчера сделала две; но несделанного куда больше, и всё довольно насущное – ну или я его таким чувствую, ибо мирозданию, разумеется, всё равно, оно обойдётся.) Говорю себе, что бессовестно было бы брать на себя обязательства перед ещё какими-то книгами (покупка книги – это ведь обязательство перед ней!), когда столько невыполненных, невыполняемых обязательств перед таким количеством субъектов. (Нет, не доделала, очень отвлекалась во все стороны, - да, с удовольствием, да, надо было, но факт есть факт: отвлекалась и не доделала, - ну и не пойду.)

И думала в ответ этому о том, что вот раньше, в первой половине жизни, особенно в такие ясные, распахнутые и полные света выходные дни, какой был сегодня, я мучилась тем, что не хожу по свету (если вдруг не ходила) и не набираю опыта, впечатлений и вообще жизни себе в запас и на вырост, - и значит, сама виновата, обрекаю себя на узость, скудость, косность, забитость в дальние углы существования, далёкие от всего хоть сколько-нибудь центрального. – Теперь, во второй половине жизни, чувствую себя нервно- и мучительно-виноватой, когда куда-то хожу – значит, транжирю время (которого-де уже и так мало), не использую, не перерабатываю – и тем самым гублю – уже набранный материал (и уже взятые на себя обязанности) – а вместе с ними и собственную, конечно же, жизнь (и не выполняю, таким образом, своих обязательств перед ней).

В сущности, в обоих случаях речь шла и идёт о некоторой коренной ответственности (неизменно невыполняемой) за собственное существование и за доставшийся мне в культивирование участок мира.

(На самом же деле всё это, конечно, история о том, что человеку – по крайней мере, «некоторому» - непременно нужен некий базовый невроз, чтобы существование было напряжённым, травматичным и подлинным. Не один, так другой – то есть, неважно, как именно он тематизирован, важно, чтобы был.)
yettergjart: (az üvegen)
Ещё сообщила я себе дивно свежую мысль (которая, однако, настолько легко и постоянно теряется, что напоминать её себе никогда не лишне), что раздирающее меня чувство собственной хронической «недостаточности» (культурной и смысловой, об экзистенциальной уж не говорю, тут ничего не поделаешь) имеет своим корнем не что иное, как гордыню = преувеличенное представление о собственной значимости, согласно которому этой самой меня должно быть в культурном и смысловом, простигосподи, пространстве как можно больше. Не что другое, как (мало чем, кроме самобесия, обоснованное) желание самоутвердиться.

Так что вот пойди-ка ты, голубушка, дырки зашей, помой посуду, испеки пирог с рыбкой. Простая работа над культивированием бытия даёт (в смысле противостояния энтропии) незаменимые результаты.

А повседневность – это именно культивирование бытия, за что и любим.
yettergjart: (плоды трудофф)
Италия прекрасна, осмыслена (самим уже своим существованием осмыслена! – а всё, что сверх того – тем более щедрый избыток) и насыщенна, и у нас её ещё много – на субботу-воскресенье мы собрались шляться по Неаполю, - и в общем, будь здесь у меня какое-нибудь Большое Дело, запросто можно было бы и не уезжать! :-)), и чувственная компонента человека радуется тут сама себе и бытию на каждом шагу (сейчас за моей спиной на столе гостиничного номера лежит батон римского хлеба - и тааааак пахнет!). Но уже очень не хватает собственного, в стопках русских книг, письменного угла как компонента жизни и постоянной, «фоновой» (навязчивой, да) работы как её основы. Очень хочется вкопаться в тексты до неотличимости от них – нет, Италия не может надоесть, но без текстовой компоненты жизнь не чувствует себя в полной мере самой собой.
yettergjart: (копает)
Не работать – то есть типа отдыхать – не даёт тревога, поднимающаяся мгновенно, как только задумаешь себя отвлечь от чего-то, принятого за «обязательное». Работа очень примиряет вообще с самой собой, с пустопорожностью собственного существования, с его неминуемой конечностью. Понятно же, что в этом цеплянии за работу (отредактировала два длиннючих текста, башка как барабан, пойти бы уже читать – для разращивания в себе общечеловеческого начала [не, «просто так» - никак] - что-нибудь художественное… - нет ведь, слишком неспокойно, дай-ка, думаю, напишу хоть что-нибудь – из «обязательного») слишком много коренного и хтонического, чтобы от этого можно было просто так отмахнуться. И страх пустоты, да (мало ли ЧТО в эту пустоту войдёт!), и пра-страх, первоисточник всех страхов – страх небытия.

(Надо ли уточнять, что и многочтение – тоже не столько, может быть, от недообразованности [которая всё равно непоправима на 48-м году, и надо бы уже спокойно это принять], тем более не от «потребности в знаниях» [разве «знания» самоценны? а для чего они?], - и та жажда жизни, не понятийной, не образной даже, а простой витальной жизни, которая за этим многочтением явным образом стоит – тоже от страха небытия: забить, забить ему глотку текстами, не оставить ему места, вытеснить его…)

А всего-то ведь и надо бы для полной гармоничности, что – доверять небытию и принимать его.

Это принятие и доверие, думается мне теперь, входит необходимейшим компонентом в состав и силы, и свободы.

Просто, наверно, это - самое трудное.
yettergjart: (копает)
Как хочется отдельного большого отпуска [исключительно] для необязательных чтений (просто вот сидеть в кресле битый месяц – нет, нет, можно и больше, не настаиваю – и читать, никуда не торопясь и не чувствуя себя ничему обязанной) (да кто ж даст). И ещё бы одного отдельного для (медленного и со вкусом) доделывания нахватанных работ разной степени начатости (для работы освобождения, между прочим, ибо доделывание недоделанного – это работа освобождения в чистом виде) – ууууу… (этого и подавно не даст никто). И только уж потом, так и быть, отдельный отпуск для пространств – для выполнения ритуала шатания по пространствам, символического их присвоения. Тут скорее давит культурная программа: сидишь дома, не видишь мира, [не выполняешь ритуалов приобщения к нему] – недочеловек. (Ах, ты ещё и летать боишься!? – недочеловек в квадрате. Ничтожество, зависимое от собственных страхов и инерций. Тьфу.) Мой – единственный, для пространств – будет только в сентябре. (И я уже заранее переживаю о том, чтобы быть его достойной – выработаться как следует, вымотаться как можно полнее - иначе стыдно будет принять его из рук максимально невнятно персонифицируемой судьбы, - стыдно брать то, что дёшево досталось, тем стыднее, чем более ценным чувствуется это доставшееся. До него надо, мнится, дострадать, домучиться.)
yettergjart: (зрит)
Думала о том, что страх перед пропаданием времени «впустую», близкое к невротическому – от того, что упорное до навязчивости – стремление непременно использовать каждую (в пределе) крупицу бытия плодотворно и осмысленно – не что иное, как (не слишком даже маскирующийся) страх небытия, страх смерти. Как всякий страх, он порождает суету, слепоту, недоверие, избыток защитных реакций. – Отчего бы, в конце концов, не доверять жизни, про(ис)ходящей так, как ей это органично и свойственно, зачем её непременно формировать, волочь её, бедную, под пресс, выжимающий из неё масло смысла (а всё остальное уж не выплёвывающий ли, как жмых?) Отчего бы, наконец, не перестать уже бояться и смерти, и небытия? (по крайней мере, если это настолько тиранит жизнь, что не даёт ей быть самой собой и отказывает ей в этом праве? Страх как бы призван защищать жизнь, затем и заведён, как защитная реакция. Но чтобы защитная реакция удавливала защищаемое?)

Более того, сильно подозреваю, что острое (до, тоже, некоторой надрывности) чувство (драго)ценности жизни питается от того же самого тёмного корня и соединено с ним прямым – и даже не очень длинным – стеблем.
yettergjart: (пойманный свет)
*В ответ родимым навязчивым самоупрёкам в терянии времени и с благодарностию затронувшему тему [profile] paslen’у:

…а с другой стороны, убери из жизни лишнее, необязательное и случайное - ну и скудной же она окажется / покажется.

Существенное как таковое лучше и острее всего чувствуется как раз тогда, когда окружено легчайшим облачком всякой ерунды (можно сказать и то, что ерунда – его чувствилище, совокупность органов его обнаружения). Это его атмосфера, как у планеты; питательная почва, как у чего бы то ни было растущего. Смыслу жадно нужно предсмыслие, многобразие всяческих предсмыслий**. Оно через это дышит - и синтезирует себя. Одному ему голо, даже не как телу без одежды – хотя и так тоже, - как кости без мяса.

(Хотя да, мне и по сию минуту хочется [хотя уже, слава пятому десятку лет, не с отроческой невротичностью – а было, было дело…] превращать себя в фабрику существенного и мнится возможность извлекать его решительно из любого материала. В этом стремлении вволочь что бы то ни было, всё подряд, в жизнестроительный / смыслообразовательный проект есть, не правда ли, что-то и от недоверия к «материалу» - что бы им ни было – самому по себе, к его собственным, неявным для воспринимателя, смыслам, от отказа ему в самодостаточности и самоцельности, которые у него, у «материала», наверняка есть, не хуже, чем у нас с вами.)

**это и оправдание отвлечений во время работы, хи-хи-хи.
yettergjart: (tea)
…кто за день не написал ни одного законченного текста – тот не бессмыслен, нет, тот просто не защищён. Созданием законченного латаем дыры в собственном существовании (а они тут же опять, громадные, рвутся, разползаются - работка похлеще Пенелопиного тканья, та хоть сама распускала). Поэтому на месте всего законченного, что могло бы и должно бы тут быть, пусть будет хотя бы вот это. В качестве ритуального оберегающего жеста.
yettergjart: (зрит)
Ещё раз (в порядке шлифовки стёкол – внутренне-оптических): неудачничество – прекрасный повод научиться свободе от «удач» и «неудач» (от «вины» и «невиноватости», от «оправданности» и «неоправданности» - как от типов условностей, которые, структурируя нам жизнь, улавливают нас в сети). Заняться тем ядром жизни, которого это разделение не достигает (которого, может быть, не достигают все мыслимые разделения), которое глубже их. Глупо думать, будто «удачи» улучшают (или увеличивают) жизнь, а «неудачи» её ухудшают (или уменьшают). Они – и те и другие – просто несколько меняют конфигурацию (ну, может быть, и количество) наших обязанностей.

(Но обязанности – это же не жизнь: это просто её внутренние – гораздо более текучие, чем иной раз получается думать – структуры.)

Я думаю, неудачи, срезая с человека одну оболочку за другой, оставляют в конце концов – если он там есть – внутренний, ими не срезаемый, стержень. Они просто нужны для избавления от лишнего – независимо от того, «нужно» нам это лишнее или нет, «желанно» ли оно нам (как стигматы святой Терезе – куда ж от внутренних сопровождающих цитат) или нет. Понятно же, что неудачи – школа свободы и существенности. А они – и существенность особенно – имеют все права не считаться с нашими желаниями и преференциями (прихотями и зависимостями, капризами и иллюзиями, навязчивостями и привычками).

July 2017

S M T W T F S
      1
2 345 6 78
9 10 11 12 13 1415
161718 19 20 21 22
23 242526272829
3031     

Syndicate

RSS Atom

Most Popular Tags

Style Credit

Expand Cut Tags

No cut tags
Page generated Jul. 24th, 2017 12:32 am
Powered by Dreamwidth Studios