yettergjart: (зрит)
(*один из очень немногих свойственных мне способов сброса напряжения - и один из самых интенсивных; да, интенсивный сброс напряжения тоже бывает.)

Чувствуется важным - человекообразующе важным - удержать в поле активного, чувственного внимания все времена, которые я видела, и присвоить все, которых я не видела. Срастить их в себе все во всевременную цельность - и жить в ней, как в собственной внутренней вечности.

Если невозможно бессмертие, то возможно же множество его заместительных форм, - обретающих в конце концов, при усердном культивировании, собственную ценность. И это одна из них. Один из важных способов саморазращивания.

1980-е. У метро Беляево  )
yettergjart: (грустно отражается)
Вовремя написанный небольшой законченный текст – таблетка от бессмыслия. По крайней мере, если не от бессмыслия как такового, то от острых симптомов его переживания - точно.

Что разрушает и выжигает человека – то же самое, глядь, его и гармонизирует, причём два этих действия не отменяют, не смягчают и не уравновешивают друг друга, но прямо друг из друга следуют и, по всей видимости, в конечном счёте являются одним и тем же.

А это картинка ради красоты, поскольку, пока голова моя в содружестве с руками изготавливает тексты, воображение, ничем не стесняемое, жадно бродит по Москве и набирается там полноты жизни – и это одно из тех мест, куда оно заглядывает особенно охотно.

Сергей Волков. Раннее утро на Чистых прудах )
yettergjart: (грустно отражается)
Имевши на ФБ обмен репликами о (своём и не только) отношении к Москве как к месту обитания, подумала о причинах интенсивности своих с нею отношений: волею, наверно, биографических обстоятельств, но, может быть, и в силу каких-то моих, предполагаемой «природой» данных, внутренних устроенностей и расположенностей (душевной и умственной стилистики?) мы с нею, о удивление, очень совпали, причём настолько, что я её готова без слов понимать и в её хаотичности, и в её общей трудности. Я её воспринимаю как прямую речь бытия ко мне, прямую и отчётливую, - прямо к уху мне поднесённые его большие жаркие губы. Нигде эта речь не бывает (для меня) такой внятной, такой красноречивой и богатой обертонами; нигде диалогичность взаимодействия с пространством и с накопленным в нём временем не переживается настолько каждую минуту. (В иных городах – для меня, конечно – есть большие зоны глухоты и немоты, - даже в очень любимых, даже в ключевых, просто потому, что опыт взаимодействия и объём накопленной памяти в них для меня несопоставимо меньше.)

Москва – чистая, идеально отлаженная форма взаимодействий со смыслами (и предсмыслиями), и самой их выработки. (Можно было бы сказать, что она – хорошо настроенный инструмент для этого, эдакая усиливающая приставка к старому москвичу, - но она не инструмент, она организм, и тем хороша, что этого старого москвича многократно превосходит.) Она многократно расширяет и углубляет восприятие – мира вообще, включая, разумеется, воображаемый. Она вся гудит от значений и их возможностей. Прогулка по ней – сама по себе постановка экзистенциальных (но также: биографических, отвлечённо-умственных и каких угодно) вопросов и постоянное на них отвечание; форма мышления-всем-телом. Этот город – как палитра (большая, заляпанная, с неровными краями, с перепутанными и перемешанными красками – да, да, да), на которой я точно знаю, где какую взять краску (для нанесения её на собственное существование).

Переселение в любой другой город, независимо от собственных его качеств, сделало бы меня, думаю, неизмеримо беднее.
yettergjart: (Default)
Больницы – это такие места, где бытие (с его суетой, самообманами, отвлечениями) истончается, и проступает «нашей жизни скудная основа» - грубая, жёсткая, непосредственно граничащая со смертью, очень ей родственная, из одного материала с нею сделанная и в конце концов переходящая в неё. (Родство жизни и смерти – не противоположность, не противостояние, а именно родство – в таких местах видишь, чувствуешь и понимаешь, как, пожалуй, нигде.) Больницы и поликлиники воспринимаются мной скорее как зоны перехода ТУДА, чем как форпосты (обречённой, но всё-таки) борьбы со смертью, чем как укреплённые границы жизни. Упорно чувствуется, что позиции жизни там слабее всего.

В посещении больниц, особенно в качестве пациента, есть что-то очень январское: январь и сам таков, слой жизни в нём тонок и неуверен, а бетонный пол скудной основы, который (которую) сколько ни грей – не согреешь, - вот он, всегда пожалуйста. Это (да и январь!) – упражнение человека в скудости. Нет, в двух коренных, родственных вещах: скудости и ясности. Сёстры скудость и ясность, одинаковы ваши приметы.

После выхода из больничных ворот вся Москва (вне-больничная, помимо-больничная) кажется драгоценным подарком, переживается как особенно богато-подробная. Больницы (мнится) – зоны безразличия мира к тебе (если не беспощадности, - что в общем-то одно и то же), а за их границами, мнится далее, бытие чрезвычайно участливо, заботливо и личностно. Особенно Ленинский проспект, он же весь личностный, он весь – моя биография в кирпиче и умозрение в красках.

(А больницы – места лиминальные, они нужны для постепенного выведения человека за пределы бытия. Само пребывание в них, пусть даже не стационарное – несомненно относится к обрядам перехода. Тут-то личностное и отступает. Проступает общечеловеческое.

Ещё думала о том, что больницы и родственные им учреждения типа поликлиник и должны быть неуютными, прогорклыми и страшными – это честно, только это и честно, поскольку они – переходная, буферная, лиминальная зона между жизнью и смертью, бытием и небытием – а это не может быть ни комфортно, ни утешительно – это может быть только неудобно и страшно. В общем, больницы – это наше memento mori. А то, что там случается ещё и лечиться – продукт, по существу, побочный.)
yettergjart: (Default)
Очень люблю пространства вдоль Киевской железной дороги – и, соответственно, надземной части Филёвской ветки метро, - сами по себе и трудные, и дисгармоничные, но ведь не в этом дело-то – обладающие для меня особенным интенсивным, плотным и компактным уютом. Это для меня – одно из тех мест, которые сами по себе укладывают жизненные смыслы в обозримый порядок.

Не говоря уж о том, что движение по железной дороге – опять-таки само по себе, - стук колёс электрички едва ли не автоматически создают у меня чувство перспективы, переполненности жизни будущим – того самого, чего вообще-то очень не хватает, что прямо-таки насущно нужно.

(Электрички очень терапевтичны. Они дают почувствовать – о нет, совсем не ту глупость, что «всё будет хорошо», но что «всё» - БУДЕТ, что будущее щедро и неистощимо.

Едучи на электричках, заправляешься будущим, как топливом.)

Шлюзы

Jan. 3rd, 2013 11:14 am
yettergjart: (зрит)
Год – дом, построенный (человеком себе) из материала времени. Сейчас мы переселяемся. Состояние большого переезда. Таскаем мебель.

Состояние, психологически очень важное, человек имеет в нём потребность – перепрыгнув из года в год сразу, он лишается чего-то существенного.

Переход, в некотором смысле, самоценен – и подразумевает «расцепление» со старым, растождествление с ним. Это, конечно, должно быть медленным – чтобы быть эффективным и нетравматичным. Постепенным, с ощупыванием и освоением промежуточных ступеней, с обязательной стадией пребывания в состоянии никуда-не-принадлежности, когда «ни там, ни там».

(Ритуалы, конечно – хоть бы и персональные, лучше всего – персональные – механизмы такого перевода себя из состояния в состояние. Шлюзы.)

Ритуал гуляния по городу новогодней ночью – скорее, новогодним утром – это же воссоединение с Москвой, связь с которой (мнится), как и со всем остальным, мистически рвётся в момент перескока через разрыв между годами.

Работа первых дней года, вообще – это работа по восстановлению (разорванных в момент перехода) связей, по заживлению метафизической раны – и в себе, и в бытии.

(Предновогодняя эйфория – это наркоз, «веселящий газ», чтобы момент разрыва не был таким болезненным и страшным. [Немудрено, что многих так ломает в первые дни января: наркоз отходит.])

А гуляли мы в этот раз по Тверской – по одной из коренных, архетипичных дорог моей жизни, присутствовавших в ней определяющим образом ещё до рождения. Конечно, воображается, что это (первонастраивание года) должно обещать мне в 2013-м глубокие, архетипичные события. (Можно поставить смайл. А можно и не ставить.)

Тверская – это, конечно, одна из нитей, прочно сшивающих (мою, маленькую) жизнь из тех кусков, на которые та, легкомысленная, склонная к растерянности и хаотизации, так и норовит распасться.

Пусть это обещает мне в 2013-м единство и цельность жизни. И связь её с существенным, насущным и единственным.
yettergjart: очень внутренняя сущность (выглядывает)
(хочется набормотать её сюда – это способствует прояснению, хотя бы внутреннему – ну и набормочу)

Фотографии Хохловского переулка 1980-х в ЖЖ . Родное, острое, неповторимое. Слишком всё это невозвратимо, слишком дорого, слишком горячо. По сию минуту.

До сих пор мнится, что жизнь на той развилке завернула куда-то не туда – долго было чувство длящегося тупика, «глухих, кривых, окольных троп», - хотя потом, лет эдак через 25 или даже через те 30, которые ВСЕМУ ЭТОМУ исполнятся уже в следующем году – из этого «не туда» выросла полноценная, крупная, плодоносящая жизненная ветвь. И всё-таки, всё-таки, всё-таки.

***

Мне когда-то страшно хотелось уехать в Венгрию и остаться там жить. (Это единственная страна, куда бы я всерьёз уехала, при всех разного уровня любовях, влюблённостях и очарованностях, адресованных иным частям света). Теперь очередной раз подтверждаю себе, что в некоторых смыслах большое слава Богу, что я этого не сделала, поскольку с Москвой у меня явно очень сильная, глубокая, упрямая и жизнеобразующая связь. Мне больше и важнее, чем «хорошо» с ней, мне с ней глубоко, сильно и важно. В мотаниях по свету, среди прочего, было выяснено именно это.
yettergjart: (Default)
И вот ещё интересно: в Риме почему-то кажется насыщенным и содержательным уже просто жить повседневной жизнью: ходить по магазинам, готовить еду, шататься по улицам, ездить на автобусах… – она здесь очень полна, мнится, превосходящими её соками, сочится ими (как золотистым маслом) и лоснится. Что-то до некоторой степени похожее происходит (для меня) в Москве, но там насыщенность принципиально другая: это насыщенность прежде всего прочего личной памятью, персональной семантикой. Москва и Рим в этом смысле различаются так же, как мелко исписанный, не раз перечитанный, исчерканный комментариями разных времён толстый личный дневник – и толстая-толстая же книга (да такая, которая сама себя пишет) обо всём, что тебя превосходит – к которой, правда, тоже можно оставлять свои комментарии на полях, и, о чудо – они её не испортят.
yettergjart: (ködben vagyunk)
Некоторые люди важны самой интонацией своего существования (хотя бы и не разложимой на слова – а она, как правило, не разложима. Не говоря уж о том, что эта интонация может существовать исключительно в нашем воображении, а самим её предполагаемым носителям может быть решительно ничегошеньки об этом не известно [Да и не надо. У них свои смысловые конфигурации.]). Связанные с ними пространства приобретают то же качество, - и, попадая в это пространство, мы соответствующей интонацией подзаряжаемся: расширяем своё существование на неё или заново уточняем себя в её свете. Независимо, повторяю, от степени её воображаемости. А может быть, чем больше, чем интенсивнее воображается – тем сильнее.
yettergjart: (пойманный свет)
Кроме всего прочего, в Москве есть пространства солнечные - и пасмурные, тёплые и холодные, сухие - и влажные, и это чувствуется всякий раз, когда там бываешь. Из моих сегодняшних топосов Арбат - тёплый, солнечный, сухой. Лубянка - холодная, пасмурная, влажная. Арбат - низкий, туда спускаешься, и там надёжно; Лубянка - высокая, туда поднимаешься, и там неуютно, там продувает всеми ветрами.
yettergjart: (пойманный свет)
(Продолжаю проговаривать пражские заметки)

Всё-таки в полной мере событие – то‚ что переживается всеми уровнями существа – сразу: не только головой и чувствами, но и телесными состояниями, особенно в тонких их оттенках (я бы даже так сказала: чем более тонко дифференцировано проживаемое, тем больше оно – событие). Так вот – возвращение (почему-то) в большей мере таково, чем знакомство с новыми городами и землями, чем загрузка в себя нового материала. Может быть, просто потому, что в отношениях с уже знакомым – с тем, с чем отношения уже есть – наработано больше традиций восприятия; оно отшлифовано, отточено, заострено, чувствительно к малейшему и тончайшему. Всякий очередной акт восприятия работает с прежними заготовками, растёт на уже наращенном фундаменте; всякое новое восприятие в некотором существенном смысле беднее и площе. Новому восприятию зябко, ему нужна разогретая среда прежде заготовленных смыслов.

Так до мучительного подробно переживаю я Прагу и Москву («привилегированные» места моего возвращения, города, созданные в моём случае для возвращения как типа действия, жанра жизни) – и так большими, размашистыми мазками остались во мне другие города Большого Сентября: Париж, Венеция, землистый плотный Нюрнберг, острый отчётливый, похожий на металлическую чеканку Дрезден. (Венеция, конечно, очень взывала к подробному, повторному, даже навязчивому проживанию. Она прямо-таки требовала его. Она даже устроила то, чего не делал со мной, кажется, ни один мыслимый город – ни реальный, ни воображаемый: снилась, сразу по возвращении оттуда, четыре ночи подряд – да с буквальной реалистичностью! - тревожила, диктовала себя, не отпускала. Горячий, цепкий город, кричаще-интенсивный (а ещё Serenissima – Яснейшая!), необыкновенно плотный, проникающий под веки, в самый хрусталик, застревающий в глазу раскалёнными тёмно-красными кристаллами.) Они все остались – как матрицы для своего будущего (даже если оно никогда не осуществится) возможного проживания, как открытые формы опыта, ждущие и требующие – с разной степенью категоричности, вплоть до великодушного приветливого равнодушия (Париж!) – своего наполнения и разработки.
yettergjart: очень внутренняя сущность (выглядывает)
учинила юным культурологам экскурсиеподобие по Красным Домам и окрестностям, с обширными экскурсами в историю, идеологию и отчасти мифологию московского Юго-Запада - по совести сказать, больше всего рада, что освободилась (и хотя бы этого можно уже не бояться): при устной речи каша в голове преизрядная, вся сконструированная было стройная конструкция совершенно свалялась в комок и выдавалась наружу без всякого порядка. (Но рада уже тому, что - к неуклюжему моему изумлению - нашлись слова для болтания практически без пауз, даже, наверно, больше без пауз, чем следовало бы). А дети хорошие, очень трогательные.
Read more... )
yettergjart: (пойманный свет)
Ну вот, между мной и отпуском не осталось уже совсем никакого расстояния. Отступать некуда, здесь Родос, здесь прыгай.

Постепенно перевожу себя в режим дороги, уговариваю себя захотеть уезжать: с трудом выдираюсь из московского распорядка жизни (вязкого, крупнозернистого, сладкого! Москва – это кому как, а мне – золотистая медленность, та самая струя мандельштамова мёда, которая пока течёт, много чего можно успеть сказать), московских занятий и состояний, слишком много интересного происходит и обещает произойти вокруг, лежит на столе непрочитанным, в компутере и в голове - недописанным, в книжных - некупленным и даже непосмотренным, слишком хочется ещё поработать (руки чешутся, мозги зудят, соответствующее устройство жизни втягивает) и слишком не понимается, как же это жить, этого не делая – ну и т.д. – Составила себе список пражских музеев (одни из которых видела много лет назад, совершенно в другом, так сказать, экзистенциальном состоянии, других не видела никогда), начала воодушевляться. О прочем (об окрестных странах, например, парочку которых мы себе тут уже тихо наметили) внутри себя заикаюсь пока очень осторожно, ибо как начну воображать, так уж не остановлюсь, и воображение довольно скоро перескачет реальность, а хочется всё-таки дать реальности возможность поустраивать мне неожиданности.

В общем, я постараюсь быть на связи, дорогие мои, и вы не забывайте. Мы ещё поломаем сладкие соты московского мёда. А пока полетим-ка собирать пыльцу! – лёгкую пыльцу неминуемо поверхностных странствий. Поглотать воздуха лёгкости, вкус которого уже как следует забылся.
yettergjart: (ködben vagyunk)
Люблю ездить, не люблю уезжать.

Уезжая, сбрасываешь с себя обжитое, защищающее (пусть иллюзорно! какая разница) пространство как огромную шкуру.

…вот ведь что: в Москве, то есть в «своей» среде – принципиально выше процент «символических» действий, то есть переживаемых как таковые. Символическая насыщенность существования гораздо выше; у всякого действия заметно больше «вторых», «третьих» и т.п. планов. Не просто, скажем, проходишь по двору, но - так, как проходила в 1994 году, вспоминая о том, что говорилось вот здесь в 1981-м, а при этом отзывается тебе и то, как тебя тут проводили за руку в 1967-м… - и все эти времена – вот они, все сразу, здесь и сейчас, и образуют сложные оптические комбинации. Заново проживаешь пласты своих прожитых здесь чувств, заново примериваешься к ним, с изумлением открываешь, что кое-что видится теперь иначе, а что-то и вовсе не вспоминается, а что-то ещё, напротив, приобрело такую значимость - хоть зажмуривайся. - «Своя» среда впитывает, как губка: в ней непрерывно происходит накопление подтекстов и вообще осмысленный (независимо от степени своей актуальной осознанности) диалог с бытием. Существование в целом красноречивее, я бы сказала.

«Чужая» среда для нас нема, или мы способны расслышать в ней только самые общие и самые грубые сообщения, окрики, сказанное в лоб. - «Своё» - царство оттенков, нюансов, обертонов, намёков.

«Собственный» город – жирная почва, на которой всё время растёшь. Эту почву невозможно истощить: она всё время обогащается, нарастает. Чем дольше живёшь в городе, тем больше есть что ему сказать (и о чём с ним помолчать, естественно).

Каждое движение здесь, по видимости лёгкое (потому что автоматическое: ну кто думает о том, как он спускается по лестнице или вызывает лифт, как привычно срезает дорогу через школьный двор, как ходит через ту, а не через эту арку, потому что так однажды пошли в 1983-м – и с тех пор, в память об этом, традиция?), на самом деле многократно утяжелено, ибо облеплено ассоциациями, памятью о многочисленных своих повторениях, обременено далеко вглубь уходящими корнями. В «чужой» среде мы выполняем в значительном объёме «голые», едва ли не асемантичные действия, - точнее, с одной только «прямой» семантикой, почти без подтекстов.

Отношения со «своим» городом, тесно вплетённым в личные смыслы – принципиально незавершаемый гештальт, принципиально открытая структура: всегда может быть что-то добавлено, и оно непременно закрепится здесь на уже накопленной основе – весь город работает как собирающая матрица личного опыта. В точности как ремонт, отношения с ним невозможно закончить – только прервать, всегда недосказанными, всегда на полуслове – и всякий перерыв будет болезненным по определению.

В одно тело же с ним срастаемся.

(Я тут взяла да написала текст, ожидавший своей участи больше 22-х лет – с весны 1989-го. И так, оказывается, бывает. Бог даст, он даже и выйдет, ибо под него совершенно нежданно случился социальный заказ [А не выйдет – ну и неважно, главное, что оно написано и можно будет где-нибудь вывесить]. - Это – в дополнение к нему, уже написанному.)
yettergjart: очень внутренняя сущность (выглядывает)
Жара очень не идёт Москве уже чисто эстетически, одним уже своим грубым пренебрежением чувством меры: этот разноликий и (слишком) на многое гораздый город стремительно превращается под её воздействием в безвкусный, аляповатый, крикливый и вульгарный приморский (только без моря и им задаваемой перспективы) курорт. Не хватает только шелухи от семечек, а впрочем, может быть, где-то уже и хватает.

Нежно-остывающий август, тонкий сентябрь хороши уже своей сдержанной эстетичностью, характером своих интонаций, бережной и точной расстановкой акцентов.

(Пояснение к тэгу: калокерифобия [греч.] - летобоязнь / летоненавистничество. Доктор, это мой диагноз.)
yettergjart: (цветные - вверх)
Больше всего хочется мне в Праге не достопримечательностей и не красот (в отношении Праги мне этого совсем не хочется, и только признание того, что необращение на это внимания будет упрощением её цельности, удерживает меня от полного бирючества в отношении всего этого), но простого диалогического пешего хождения по её улицам, врастания их потихоньку под кожу созерцателю. Хочется Праги как типа пространственного ритма, как совокупности запахов и звуков. Она настолько синонимична у меня началу жизни, что теперь и не умеет восприниматься иначе, как ключ к этому началу, как возможность вернуться хотя бы в воображении к собственным животворным истокам, к обилию сил, избытку будущего – неотделимого, конечно, от неуверенности, от нечёткости собственных границ, от замирания перед громадностью мира. Чувство столь же мучительное, сколь и обновляющее. Будто в кипяток прыгаешь – и выскакиваешь в новенькой блестящей шкурке. Кипящая ключевая вода.

(Москва – всевременье, полнота времён, а Прага – детство-юность-молодость, сплошной сквозняк, вечная уязвимость начала. [Неотделимый от начала жизни] урок – и не без жестокости – избытка и неполноты, избытка и смирения.)

Когда-то – в самом начале моих отношений с этим городом - меня мучила красота Праги, достигающая в её сердцевине трудновыносимых для московского человека концентраций. (Избыточная до бессмыслия, думалось.) Видеть её было - всё равно что дышать чистым концентрированным кислородом: выжигало лёгкие (и глаза). Подавляет, требует соответствий – хотя бы в смысле качества ответного напряжения. Стыдно за собственную темноту, косность, аморфность, за собственное кровное родство с хаосом.

В конце концов мы с красотой примирились вот на чём: красота – тоже вид человеческого опыта. Она должна быть вмещена – даже если это потребует значительных усилий – как разновидность человеческого.

Кроме того, эстетический ожог – в моём случае - входит в состав юности. И уже на этом основании – как ему не быть принятым?
yettergjart: (грустно отражается)
Есть ещё одна вещь, которая очень бы напрашивалась во флэшмоб на букву «М», если бы я не могла без неё жить – море.

Жить я без него могу, однако живу с ним. Впрочем, по-особенному.

Мне никогда не хотелось и не хочется ехать на жаркий юг, тем более летом, чтобы лежать там, не приведи Господь, на пляже и взаимодействовать с морем, избави Боже, в режиме купания в нём. Конечно, это всё остаточный невроз от детских несвобод (тем более сильный и стойкий, чем более сильны были они), но чем бы оно ни было по происхождению – тем не менее: одно только представление об этом вызывает страшный внутренний протест как-де максимально неподлинная (для меня), вырожденная форма жизни. Не говоря уже о том, что голова на жаре отключается, я превращаюсь в растение (а я не хочу, не хочу, не хочу быть растением!), а лежать вообще не-на-ви-жу (кроме разве на диване с книжкой, но так это же отдельный жанр).

Однако летом – прямо начиная с первых дней июня, иногда даже с поздних, переспелых дней мая – Москва пахнет морем.

Начинается – чтобы прекратиться только в первые дни сентября, резко переключающего гештальт – просто какое-то наваждение. В ветре (который сразу становится широким, распахнутым, загребающим огромные пространства) прямо ноздрями осязается морская соль, слух едва ли не физически распирают – чтобы не закрывался - крики чаек. За домами, совсем в двух шагах, мерещится присутствие чего-то огромного. Город бредит простором.

Я люблю в море вот что: представление о нём, его разлитый в воздухе запах, чувство его близости. Море как чувственную идею – несомненно расширяющую внутренние пределы и для того и предназначенную. Его даже не обязательно видеть.
yettergjart: (зрит)
Молодой июнь, текучий, как ясная речная вода. Это к июлю лето загустеет, округлится и встанет шаром, громадным комом под горло. Пока оно подвижно, проточно, чутко дышит – хотя, конечно, уже замедляется; появляются в нём первые тяжи густоты.

(Вот не знаю, как где, а в Москве точно есть улицы, на которых особенно хорошо переживается июнь. Которые с ним гармонируют. Он хорош, например, в районе от Полежаевской до Сокола, на Песчаных улицах. Это очень июньские места.)

У раннего (незатвердевшего!) лета сладкий воздух, оно ещё пахнет весной – маем, (беспредметными) обещаниями, надеждами (сразу на всё!), становлением (естественно, сразу во все стороны!).

И краски у него ещё чистые, майские, взятые тщательно промытой кисточкой.

Ранний июнь доделывает недоделанную работу мая по раскрыванию нас навстречу (безграничному) пространству, по размыканию границ.

Ага, для меня это время с отроческих лет было трудновыносимо едва ли не априорным чувством своей недостаточности (той самой экзистенциальной) на фоне мучительно-гармоничного мира (терминус техникус такой даже сложился для обозначения этого комплекса внутренних явлений: синдром экзистенциальной недостаточности). И даже теперь – хотя теперь уже меньше, - в конце концов, свою недостаточность тоже обживаешь.

Ну и зря, кстати.
А почему зря-то?! )
yettergjart: (ködben vagyunk)
Эх, какое же дурацкое счастье завалиться снова в свою дурацкую беспорядочную квартиру и снова предаться тут заведённому порядку своего беспорядка. За него и стыдно-то только тогда, когда насмотришься на чужие хорошо упорядоченные порядки (в которые, знамо дело, не вписываешься). - Конечно, все эти порядки нужны прежде всего (прежде всех практических функций) для самодисциплины и придания себе (их создающему и поддерживающему) формы. А моя форма, видимо, - бесформье: упругое – оно возвращается в своё исходное состояние с терпеливым постоянством всякий раз, как пытаешься привести его компоненты в более явную разновидность порядка.

Не могу натоптаться по своему дурацкому пространству, по своей ночной одинокой свободе. При всей внешней бестолковости это - крайне функциональная вещь, ибо безукоризненно восстанавливает душевную микрофлору во всём её обилии и многообразии.

Вообще, Read more... )

July 2017

S M T W T F S
      1
2 345 6 78
9 10 11 12 13 1415
161718 19 20 21 22
23242526272829
3031     

Syndicate

RSS Atom

Most Popular Tags

Style Credit

Expand Cut Tags

No cut tags
Page generated Jul. 23rd, 2017 04:36 pm
Powered by Dreamwidth Studios