yettergjart: (копает)
Кто проспал круглый стол по Марине Цветаевой, тот явно я, хотя, честное слово, ему решительно стоило бы быть кем-нибудь совсем другим.

Зато одно из самых насыщенных, осмысленных, самых собирающих разрозненное и вообще настоящих форм существования – сидеть целый день за письменным столом и неторопливо писать, не делая больше ничего, ответвляясь в разные, ждущие будущей разработки, ответвления, - настолько, что по насыщенности и подлинности оно вполне может соперничать, например, с пересечением больших пространств от, скажем, Любляны до Турина (из моих ближайших впечатлений самым интенсивным было именно это).

морда на клавиатуре.jpg
yettergjart: (Default)
И вот сижу и понимаю, насколько важно было – «энергетически», пластически, в смысле внутренней-то пластики – надышаться петербургским воздухом и насмотреться на петербургский свет (который – тоньше московского). Это само по себе очень раздвигает внутренние горизонты, выращивает лёгкие и глаза. Вот есть города, которые просто принимаешь к сведению, а есть и такие, которые прочитываются как интенсивное личное сообщение – такое, которое подлежит медленному внутреннему развёртыванию и, понятно, окончательным образом в слова не переводимо. Вот Питер как раз такой – понятно и то, что такие сообщения не обязаны быть ни всякий раз комфортными для слуха и глаза адресата, ни даже сразу и без остатка понятными. Понятно, что Питер - город жёсткий, сложный, закрытый (при всех-то распахнутых пространствах!), со многими напряжениями и внутренними порогами, - интровертский город, со многими масками – но этим и притягивает: сразу понимаешь, что так оно в его случае и должно быть. Ходя по городу, воображала себе мысль, что человеку русской культуры для внутреннего (динамического, трудного, неустойчивого – но всё-таки) равновесия необходимы два полюса, чтобы опираться на них: Москва и Петербург, в их великой, до противоположности и противоречия, разноустроенности и разноорганизованности. Обобщение, конечно, дерзкое, скорее всего не каждому носителю русской культуры такое надо. Но мне надо точно.

А о мощном сине-стальном цвете Невы, сильном, сильнее неба, недостижимом для московских вод, - уж и не говорю.
Read more... )
yettergjart: (Default)
А вот что сказала бы я себе девятнадцати-двадцатилетней (очень задыхалась тогда; хотя, оборачиваясь назад, вижу, насколько богатой смысловыми ресурсами была – оказалась – тогдашняя жизнь. Но кто мог это знать тогда.), случись у меня с ней возможность связи по прямому трансвременному проводу: смотри, этому предстоит стать твоим прошлым – твоей единственной и неисчерпаемой молодостью, твоим смысловым и экзистенциальным ресурсом. Смотри, смотри, смотри во все глаза, насасывайся бытия, запоминай: ничто не случайно, то есть – ничто не слепо, ничто не мимо.

А я смотрела – себе под ноги, внутрь себя, во все глазищи – в прошлое, в воображаемое, в несбывшееся, в невозможное, в книги о другим и далёком. Это тоже надо было, да. И всё-таки.

Сейчас как тучнейшая почва воспринимается то, что тогда казалось скудными и жёсткими временами; что мнилось жестоким воздержанием от бытия – теперь чувствуется его избытком.

Собственно, так же стоило бы относиться и к происходящему сейчас – нет, оно не кажется воздержанием от бытия, отнюдь, - во многих отношениях скорее уж избытком, - просто следует помнить, что (е.б.ж.) оно станет таким же ресурсом в будущем: поэтому надо смотреть во все глаза, насасываться, запоминать – и знать, что ничто не мимо и не слепо.
yettergjart: (Default)
Как счастливо видеть летящий снег, какой уютной и мудрой чувствуется упрямая непроходящая зима, как я ей благодарна за её упрямство. В зиме хорошо, она воспитывает глубину, она замедляет время. В неё хочется кутаться и видеть долгие сны – можно и наяву. В разрушении зимы, плотных, основательных зимних устроенностей, которое ждёт нас совсем скоро – всегда есть что-то от потери. Сползает толстая зимняя шкура, и человек остаётся на ветру весны – незащищённый.
yettergjart: очень внутренняя сущность (выглядывает)
Оно же, собственно, и о полноте существования – очень тождественные вещи.

Будучи занят бездеятельным созерцанием, человек живёт куда более содержательно, чем делая что бы то ни было: при занятии этим чем бы то ни было только оно одно в него и входит, а при бездеятельном созерцании входит в него целый мир.

В точности то же самое касается общения и его отсутствия. Самое прекрасное в уединении / одиночестве: можно никем не быть – никем, кроме простой единицы существования, ничего не представлять собой (в смысле, не репрезентировать), ничего не значить и не означать. В этом-то состоянии и оказываешься тождественным бытию в целом. Лучше этого вообще, строго говоря, нет ничего, - а всё остальное изобретено не иначе как затем, чтобы, возвращаясь из него в одиночество, мы радовались и очередной раз себе подтверждали: да, лучше, полнее и подлиннее этого ничего нет.
yettergjart: (зрит)
И надо признать, что самые острые эмоциональные и самые глубокие смысловые состояния и движения были мною всё-таки пережиты в отношениях не с людьми, а с миром в целом, с миром как таковым.

(Например, по сию минуту помню экстатическое состояние [бывает экстатическая умиротворённость, умиротворённая экстатичность? – если нет, то это была она. Если да, тем более] единства с миром, пережитое вечером 24 марта 1989 года на улице Вавилова, около трамвайных путей, недалеко от поворота на Ломоносовский, к Черёмушкинскому рынку. Сырой вечер, синие сумерки, неряшливая, честно-небрежная, за что и люблю, московская весна. Ни в тот день, ни в ту минуту решительно ничего значительного не произошло. Просто «вдруг» то ли понялось, то ли вообразилось, вполне невербально, нечто важное, сильное и вневременное (и с тех пор перекрёсток Вавилова и Ломоносовского служит для меня его знаком).

Можно ли это назвать мистическим опытом? Не знаю. Верующий бы, конечно, назвал. Я же просто «констатирую факт».)

*Выражение «роман с мирозданием», укоренившееся у меня на правах формулы, принадлежит Ирине Васильковой [profile] lady_vi aka [profile] ksenolit.
yettergjart: очень внутренняя сущность (выглядывает)
Но, кстати, работа – ведь тоже общение (особенно когда она состоит в писании текстов, но, думаю, не только такая): участие в мире, вступление в диалог с ним. Это мне просто лицом к лицу с людьми трудно, а лицом к лицу с миром (с иными аспектами мира) – нет.
yettergjart: (Default)
И ведь только к этому году додумалась наконец, что настоящий смысл праздника «нового года», - именно собственный, а не заимствованный им у Рождества (чудеса, исполнение желаний... - на что праздник смены календаря не имеет, строго говоря, никакого права) - это уединение и молчание, тишина и безвременье: отпускаем один жизненный этап - пусть даже выделенный искусственно и умозрительно, как календарный год - и даём прийти новому. Не намолчимся, не науединяемся – старое не отпустит. Тут требуются (мне, по крайней мере, очень милы и насущны) как раз некоторые смыслы воздержания, аскезы.
yettergjart: очень внутренняя сущность (выглядывает)
К несчастью, я из таких бирюков, которым после большого количества общения нужно прямо-таки лечиться (очень хочется сказать – после общения вообще; но кусаю себя за язык – нечего культивировать в себе такие душевные движения), - которых оно опустошает (не говоря о том, что лишает свободы, снижает самооценку, и без того невысокую). Слава Богу, мне хватает сил не любить этого в себе и не одобрять, понимаю, что это узость и косность, но справиться с этим не получается – скорее всего, потому, что настоящей воли к преодолению этого всё-таки нет. Слишком сладки, соблазнительно сладки молчание и уединение.
yettergjart: очень внутренняя сущность (выглядывает)
А всё-таки настоящий праздник – первого января: праздник уединения и молчания.

(Не говоря уж о том, что настоящее прикосновение к основам существования [в общем-то, основной смысл праздника] не в этом ли только состоянии и происходит?)
yettergjart: очень внутренняя сущность (выглядывает)
Уже всё больше хочется быть с миром наедине, без посредствующих форм (ситуаций, взаимодействий, занятий) – уйти в чистое созерцание, чистое - непосредственное и самоценное - присутствие. Всё посредничающее, упорно чувствуется, мешает, - скорее глушит голоса бытия, чем служит им проводником.
yettergjart: очень внутренняя сущность (выглядывает)
Решила сегодня никуда не ходить (хотя соблазны, и жгучие, были) и заняться раздачей долгов в виде написания давно ждущих быть написанными текстов, а то совестно уже самой себе в глаза в зеркале смотреть. Конечно, без некоторой доли внутреннего беспокойства по поводу этого воздержания от мира не обходится.

Никуда-не-хождение – да, эскапизм. Голову под крыло.

С другой стороны, уединение и пассивность обладают в буквальном смысле целительным действием: сращивают в целое – те кусочки, довольно, надо сказать, мелкие (и с ранящими острыми краями), на которые нас неустанно дробят социальность и публичность. Что до меня-интроверта, с меня они (публичность с социальностью) попросту сдирают кожу – и оставляют зябнущими, обожжёнными ветром нервами наружу. За сорок семь прожитых на земле лет это, конечно, стало немного переносимее, но совсем не прошло.

Сидение дома – полноценный опыт безграничности. Идучи куда-то и общаясь там с другими, постоянно натыкаешься на собственные, всем этим проводимые, неминуемо узкие и теснящие границы. Сидящий дома спокойно (и меееедленно) уходит вглубь и разрастается там во все стороны. Это – разновидность молчания, - впускание в себя тишины, нерасчленённости мирового целого (случайными) перегородками – опыт цельности не только себя в разных своих частях, но себя и мира; ситуация надситуативности.
yettergjart: (зрит)
Я знаю, для чего нужны эти самые «путешествия». Нет, не для «познания» (наше соприкосновение с чужим и другим в этих туристских наскоках слишком, и непреодолимо, отрывочно, поверхностно и случайно; знания, как вещи системной, это не даёт – если только, конечно, оно не становится результатом специально и тщательно разработанной техники и практики, как в интригующей моё воображение концепции «познавательных путешествий» Каганского) и даже не для насыщения чувственным, хотя это-то как раз лежит на поверхности и изо всех сил там и происходит. Они нужны для понимания того, насколько они на самом деле не нужны. Для освобождения от потребности в них.

Они нужны для понимания ограниченности, тупиковости, тавтологичности чувственного (может быть – и внешнего) как такового. Для обострения тоски по внутренней молчаливой жизни – которая, в свою очередь, почему-то - и не ограниченна, и не тупикова, и не тавтологична. Более того: она – один из немногих доступных нам опытов неограниченности и неисчерпаемости. (Не знаю сию минуту, есть ли другие виды такого опыта, но уж это-то точно он.)

Сам Рим, уж на что неисчерпаемый, таков только потому – и лишь постольку – поскольку становится фактом и фактором внутренней жизни. Овнутряется.

В чувственном – чем бы оно ни было – всего лишь собираешь материал. Во внутреннем, в умозрительном – происходит то, ради чего ты вообще что бы то ни было собираешь. Банально, но никуда не денешься.
yettergjart: очень внутренняя сущность (выглядывает)
Вот честное слово: просто так топтаться по квартире, занимаясь пустяками, мне сейчас гораздо интереснее, чем куда-то идти и о чём-то там разговаривать. (Именно интереснее. Насыщеннее. Гуще. Глубже. Подлиннее. Точнее.)

Да, старость, сужение горизонтов, убывание энергии и мотиваций. Ну и что?

В конце концов, в этом есть своя правда.

В том же конце тех же концов, лишь тот, кто медлит и смакует пустяки, действительно живёт в настоящем. – Те же, кто бежит и всё время что-то делает, - это настоящее только и делают, что (отрицают и) преодолевают (в лучшем случае, впаривают ему лишь инструментальную ценность) – ради ещё неизвестно каких химер.

Так вот, старость от всего этого – и от химер будущего – освобождает.

Старость – это царство настоящего, обогащённого всей полнотой прошлого, - которое придаёт ему объём.

Старость – это Рим, который, взамен турусов и колёс.

Старость – это Рим.
yettergjart: (грустно отражается)
Как мне нравится, когда ничего не происходит, когда никакие события не разрывают ткани бытия (не это ли, кстати, одно из веских оснований предпочесть в качестве области обитания ночь – дню? – чистое ведь бытие, без всяких событий).

За почти-полвека существования, да ещё по милости сильной (иной раз чересчур, до вязкости) эмоциональной и прочей памяти в человеке накапливается столько прошлого – и всё ведь живое, актуальное, претендующее на актуальное присутствие, на то, чтобы чувствоваться здесь-и-сейчас, - что вообще непонятно, как возможно в этом гиперзаселённом воспоминаниями пространстве быть самой собой, не повторяя и не цитируя уже состоявшегося. Если бы не благодатная, освобождающая сила забвения, расчищающая внутреннее пространство, - что бы мы делали?

Набивание себя событиями, как это ни удивительно, не столько расширяет настоящее, сколько увеличивает объём прошлого в нас: потом все эти события благополучно станут прошлым и будут, наряду с прочими событиями и состояниями, распирать нас изнутри, атаковать нашу память, требовать внимания к ним и эмоционального вовлечения в них. – Рискну сказать, что настоящее – это - нет, не наиболее остро переживаемые события (которые – всего лишь наше будущее прошлое). Нет, настоящее – вневременно, бессобытийно и представляет собой соприкосновение со всем бытием в целом.
yettergjart: (зрит)
Наиболее содержательно – то время, в которое ничего не происходит и как будто ничего не меняется. Как бы время безвременья. Как бы несамостоятельная, слепая, соединительная ткань между событиями. Это – то, на чём вообще всё держится и, более того, ради чего всё остальное и происходит.

Времена с внешними событиями всего лишь добывают и разминают для этих, настоящих содержаний материал. (Который, может быть, даже не так уж обязателен.)

В молодости чувствовалось прямо наоборот: остро хотелось событий. Чего бы то уже ни было, раздирающего ткань повседневности. Чрезвычайного, исключительного (только оно отождествлялось с настоящим). Был страшный голод по исключительному; хотелось избытка и чрезмерности – как нормы. Мнилось, что жизнь проходит впустую, что она не происходит вообще, если её не распирают события; что человек вообще не может быть самим собой, если они с ним не происходят или если он их себе не устраивает. (Вот удивительно: именно тогда, когда все чувства и без того были экстатически обострены – раздирала потребность в воздействиях на себя, обостряющих чувства.) Было стыдно перед самой собой не иметь событий в достаточном (читай: в неопределённо, неограниченно большом) количестве.

Может быть – если уж собирать коллекцию определений того, когда проходит молодость, а я её потихоньку собираю – молодость кончается (ещё и) тогда, когда переключается гештальт: наиболее значительными в жизни начинаешь чувствовать и понимать не ситуации исступлений и чрезмерностей, вообще не события, а по видимости бессобытийную временную ткань. Начинаешь понимать, что в событии происходит только оно само, а в этом бессобытийном времени - всё. Событие – узко и ограниченно, а границы бессобытийного распахнуты, и в них может войти что угодно.

Теперь мне хочется прятаться от событий‚ да. Устраивать себе бессобытийность (как в молодости рвалась устраивать - события), то есть – полноту жизни.

События полноту жизни – расплёскивают, разбрызгивают. А бессобытийность её собирает. Жизнь стекается в неё, как в огромное озеро – и подземные, и дождевые воды.
yettergjart: очень внутренняя сущность (выглядывает)
(Типовые, вообще сколько-нибудь устоявшиеся) социальные роли хороши тем, что позволяют человеку – в том, разумеется, случае, если надёжно отработаны и хорошо освоены) хоть на время освободиться, спрятаться от самого себя – снимают с него напряжение самости. (Самость – всегда эксперимент и авантюра, всегда хоть немного да заново каждый момент; всегда держится на усилии самовозобновления и требует его.) Социальная роль принимает на себя функцию чего-то вроде внешнего скелета, корсета, который, поддерживая извне, снимает напряжение с позвоночника. – Но это, повторяю, в том случае, если она хорошо освоена. В противном случае не будет (как оно у меня чаще всего и происходит – но тут уж точно сама виновата) ничего или почти ничего, кроме стеснённости, сдавленности, неудобства. Социальная роль – она вообще всегда с чужого плеча, даже если хорошо обношена. Тем более, если нет.
yettergjart: (летим!!!)
Когда человек один, он вне времени и возраста (кстати, очень возможно, что в той или иной степени вне и прочих социальных координат, включая образование+род занятий, этнос+язык(и), пол+гендер…) Это всё, то есть, не так структурно, как хочет и умеет казаться. – Другие самим своим присутствием рядом помещают нас в плотную сетку координат.

То есть – сужают. Деуниверсализируют.
и вообще )
yettergjart: (Default)
А вообще, не хватило мне этих новогодних каникул – как возможности медленного уединения. Практически весь замах на это медленное уединение остался неосуществлённым. Даже не потому, что «работать надо» (хотя я, конечно, сделала всё возможное для того, чтобы работать было неотменимо надо) и не потому, что сделать стоило бы больше (сделать всегда стоило бы больше, но в этом всегда слишком много невротической гиперкомпенсации за свои разнообразные недостаточности). Я и вообще-то, а с возрастом (будь он неладен) и во всё большей степени нуждаюсь в уединении и молчании куда сильнее, чем в общении и говорении. А на общение и говорение в этих десяти или сколько-их-там-было днях ушло гораздо больше времени и внутреннего объёма, чем я сама бы отдала, не диктуй иначе традиция и не повелевай, главное, иначе желание не обижать людей, которые моё бирючество могли бы воспринять как пренебрежение к ним. – Словом, десять дней мелькнули, будто бы их и не было, - я бы, кажется, охотно и с наслаждением просидела дома, в уединении и молчании, ещё десять дней, ещё двадцать… Уединение и молчание – это такая вещь, которой никогда не бывает не то что слишком много – её никогда не бывает даже достаточно. Всегда хочется ещё.

Молчанием мы ощупываем мир. Устным словом я его вообще не ощупываю; письменным ещё куда ни шло (впрочем, оно же – форма молчания).

Молчание и медленность: вот лучшие формы восприятия мира.
yettergjart: (цветные - вверх)
Конечно, январь – это тоже расколдовывание мира. У расколдовывания мира много форм, и январь – одна из них. «Расколдовывание» мнится упрощением, на самом деле – это замена одной, очаровывающей и втягивающей, сложности – другой, иначе устроенной, которая такой втягивающей силой не обладает. Замена золотистого* – серым и жёстким. Полёта – на пеший ход.

К началу своих серых, графитно-серых, асфальтово-серых чисел январь совсем растрачивает волшебство – которым переполнен поздний декабрь и, по инерции, самые первые дни января (но тоже не всегда, чёрная пустота куда чаще – тут-то и восславишь фонарик работы, который в этой темноте всегда можно зажечь и который на самом деле тоже золотистый). Золотистая шкурка сползает – и оказывается на поверхности, зябнущая, нашей жизни скудная основа. Январь делается (убедительно прикидывается) монохромным, лишённым объёма (в общем, задаёт человеку дополнительную работу по раскрашиванию изнутри, любимому занятию интроверта), холодным всего лишь потому, что (беспредметное, щедро-всепредметное) волшебство позднего декабря его больше не согревает, тёмным единственно потому, что оно его больше не освещает. Выживание в январе – внутреннее, психологическое – превращается в отдельную нетривиальную задачу.

Эта задача сопоставима с основной задачей ноября (когда человек уворачивается от так же скудеющего мира внутрь и начинает питаться внутренними ресурсами), только в январе она брутальнее, потому что резче, внезапнее – обрываешься в неё из предновогодней эйфории, а в ноябрьское угасание входишь медленно, широко, плавно, всем октябрём. = Январь и ноябрь – месяцы, как нарочно задуманные для честности с самим собой – грех этим не воспользоваться.

*Золотистое – это категория мировосприятия, как известно. (Ну, не оно одно: есть ещё, в статусе таких категорий, бирюзовое / лазурное, оранжевое… ну много чего, но это отдельный дискурс, и сейчас не будем отвлекаться).
yettergjart: (летим!!!)
Сокрушаюсь: всё-таки спать ночью - очень расточительное занятие. Столько интересного написано на свете - читать бы и читать. А тут...

Ночная жизнь - усиленная до избыточности, потому что внутренняя. Всё-таки это самая лучшая и самая полная из всех форм жизни, какие только можно себе вообразить.
yettergjart: (счастие)
Лучше писать, чем говорить (письмо - лучшая разновидность речи: речь, обогащённая всеми достоинствами молчания).

Лучше читать, чем писать (чтение - лучший способ письма: вписывание в себя изначально чужого текста - и разрастание за его счёт).

Но вот лучше чтения нет всё-таки ничего.
yettergjart: очень внутренняя сущность (выглядывает)
Жизни (моей) хочется (слишком даже - чувствуется нужным это желание преодолевать, сопротивляться ему) сворачиваться, уходить внутрь. Это не (совсем) отказ от экспансии, жажда которой раздирала в молодости: это оборачивание её во внутренние пространства.

Разжигание внутренних огней, набивание внутренних закромов и трюмов, будто там – в смерти – пригодится.

Будто она – океан, которые можно переплыть и – однажды, когда-нибудь – достичь другого берега.
yettergjart: очень внутренняя сущность (выглядывает)
Всё-таки очень похоже на то, что по-настоящему и по полной [внутренней] я живу только за письменным столом – даже если занимаюсь за ним полной фигнёй (и более того, даже если занимаюсь не-фигнёй и при этом у меня ничего не получается. Ну, это не сегодняшний мой случай, но тем не менее). Не уверена, что это правильно, зато очень уверенно чувствую, что с этим, скорее всего, ничего не поделаешь и, опять же более того, делать с этим – менять в этом – ничего и не хочется.

Именно это занятие и состояние восстанавливает меня, существо неполное и случайное, до состояния «нормального» человека – такого, который больше всяких своих эмпирических обстоятельств и вообще не слишком с ними соприкасается. Пожалуй, именно это и ничто другое (не только максимально терапевтично, но и) делает меня тем, чем [единственным] всегда, по большому счёту, хотелось и хочется быть: всечеловеком.
yettergjart: очень внутренняя сущность (выглядывает)
Разобрали чемодан – как ёлку: кончился праздник. (Бытие стоит голенькое, серенькое, зябко ему. Надо срочно разводить огонь в разных печах, греть. Люблю жарко разогретое бытие.)

Праздник – вещь по определению экстатическая: ис-ступление из обычного порядка жизни – и обременённая ритуалами (не проделаешь – праздника не будет). Отпуска это касается в полной мере. Он тоже - ещё как! - экстатичен и обставлен ритуалами, и – особенно если это отпуск-путешествие, специально отведённый для того, чтобы набить карманы чужим до отказа - создаёт иной раз напряжение куда большее, чем домашнее повседневное существование (в котором напряжения всё-таки привычно распределены, и потому справляться с ними легче). Персонально я более всего на свете (в частности, в поездках) устаю от того, что именую внутри себя гетероритмией - жизни в чужих, извне заданных ритмах (в противоположность идиоритмии – жизни в ритме собственном, которая благо и отдых сама по себе, даже когда она работа). На втором месте в ряду утомляющих – и опустошающих, потом заново приходится наполняться - факторов стоит страшный зверь публичность, вообще – существование на виду (просто – когда меня видно). Учишься, конечно, капсулироваться, и даже вполне вроде бы успешно – но само наращивание и поддержание стенок капсулы всё-таки требует изрядного напряжения.

Дому приходится заново учиться как подзабытому за месяц языку (языку разговора с мирозданием, конечно) – в самом деле, за последние даже не помню сколько лет мне не приходилось так долго – почти месяц – жить вне дома и заданных им распорядков. Вспоминаешь формулировки, удивляешься собственному косноязычию.

Путешествие, конечно – полноценный опыт самоутраты. Оно – опыт безместности, раскоординированности – вынутости из своих (хорошо фокусирующих) координат. Конечно, какие-то координаты – минимальный их набор, чтобы уж совсем не потеряться - с собой поневоле таскаешь, – но всего не утащишь. В дороге существуешь в редуцированном, упрощённом варианте себя – как собственный конспект; как умозрительная конструкция во плоти. (Да не так уж и во плоти: сросшийся со своим домом в одно большое тело, уезжая из него, отчасти развоплощается.) Возвращаясь – разворачиваешься в полный (а там и до избыточности) текст. Возвращаешься к стереоскопии, к тому стереофоническому звучанию каждой детали, которое даётся только очень, очень долгой жизнью на одном месте, терпеливым накапливанием её в каждой детали. Здесь, дома, детали свинцово-тяжелы, грубо-крупны; в чужих городах и особенно странах они так и норовят прикинуться легковесными. У «своего» мощное гравитационное поле. Возвращаясь, тяжелеешь.

В каком-то смысле возвращение – вход из не-вполне-реальности – в реальность. Вообще, в путешествиях Большого Сентября самым сильным было едва ли не навязчивое чувство неполной реальности происходящего. Было очень странно видеть себя в декорациях Парижа и Венеции – предназначенных, казалось бы, для совсем, совсем иных спектаклей. Всё-таки, само по себе то, что город из отвлечённой идеи превращается в чувственную очевидность, что схлопываются дистанции – полноценный когнитивный диссонанс, попросту - сильное обескураживающее потрясение: за сорок шесть лет своей предыдущей жизни я как-то слишком привыкла к тому, что я не могу этого увидеть, не увижу никогда, что это всё существует не для моего зрения и не для моего присутствия. И это тоже опыт самоутраты: утраты прежних очевидностей.

Всё, завтра начинаю работать. (Внутренний голос, тихонько: «Ура, ура, ура…»)
yettergjart: (пойманный свет)
В жару, как во всяких трудных состояниях, возрастает количество и разнообразие видов счастья. Им может стать любой пустяк, вроде воздуха из открытого окна в нагретой солнцем маршрутке, попадание в тень, глоток воды.

Не говоря уже о "лишней" (понятно, что на самом деле никогда вполне не лишней) возможности радоваться заходу солнца, прохладным и свободным от жары ночам.

На самом деле жара (которую нам, москвичам, тут дорогие метеорологи наобещали, и их обещание уже начинает сбываться - понедельник собирается быть самым жарким днём августа) - хороший повод для внутренней дисциплины (чуть преувеличенно говоря - род аскетической практики, некоторого - пусть вынужденного, главное, чтобы достойного и без отчаяния - воздержания от жизни) - повод очередной раз потренироваться не пускать себя в отчаяние. И жить внутри себя, несмотря ни на какие неудобства и неприятности внешней жизни. Это всегда пригодится.

Всё-таки август - сам по себе, весь - обещание осени и (глубокой, прохладной, медленной, точной) свободы.

Рыбье

Jun. 28th, 2011 04:07 am
yettergjart: (Default)
Как хорошо, как важно и существенно в потоках медленного, прохладного времени, когда ничего не происходит и никуда не торопишься: будто живёшь в чистой, проточной воде, омываешься её потоками, следуешь за их течением, поводишь жабрами. В медленности и ничего-не-происхождении – огромная свобода, именно в этих состояниях жизнь встаёт во весь рост, разворачивается во всю широту.

Когда торопишься, когда даже вообще делаешь что бы то ни было направленное – вода высыхает (жизнь высыхает!), обдирает чешую. Воздух твердеет, встаёт колом в горле, запирает дыхание. Жизнь стискивается до маленьких, частичных ситуаций, до упрощённых версий самой себя.
yettergjart: очень внутренняя сущность (выглядывает)
...а ведь затем и дано нам внутреннее пространство, чтобы доращивать, достраивать - досоздавать недостающее во внешнем. (Это такая плантация для несостоявшихся или не нащупавших себя как следует возможностей, площадка молодняка для них, заповедник, опытное поле, экзотариум.) Это - дополнительные объёмы для других - помимо эмпирически ощупываемых - модусов реальности.

Так и наоборот же: внешнее - для того, чтобы восполнять недостающее во внутреннем (не стоит это внутреннее идеализировать и полагать, что там есть всё, что нужно - вот фигушки). Как раз два сообщающихся сосуда, чтобы реальность могла обмениваться сама с собой своими формами.
yettergjart: (зрит)
А вообще переход из одного времени года в другое (и даже из месяца в месяц) - это (всего лишь) смена типа внутренней настройки, переключение гештальта. Всё внешнее нужно исключительно для этого. "Июнь", "сентябрь", "март" - всё это на самом деле имена душевно-умственных состояний, модусов соприкосновения с Большим и Необъятным, углов взгляда на Него, к Которому можно подойти не иначе как с многих сторон и неодновременно. Вот состояния природы, световые режимы - простейшие формы для создания этих многих и разных сторон.
yettergjart: (цветные - вверх)
…и всё-таки мне кажется, что увеличение количества внешних площадок самоосуществления – экстенсия и экспансия – способствуют росту внутренней динамики, внутреннего разнообразия, расталкивают внутренние материи, ставят их перед новыми вызовами. Никакая задача, пусть даже чисто формальная и поверхностная, не остаётся без приращивающих, воспитывающих последствий для внутренней пластики, для богатства форм, которые мы именно внутренне можем принять, - а раз внутренне принять, то и установить / создать связь между ними – то есть, срастить их в цельность.

Ну вот ничто не зря, честное слово.

September 2017

S M T W T F S
      1 2
3 4 56789
1011 1213 14 1516
1718 1920 21 22 23
24252627282930

Syndicate

RSS Atom

Most Popular Tags

Style Credit

Expand Cut Tags

No cut tags
Page generated Sep. 24th, 2017 05:46 pm
Powered by Dreamwidth Studios